Началась весна. Заиграли гормоны. В эту пору, примерно в апреле, по квартире Луны и Буратино громыхали ветры разлада. А началось всё с чиркашей в унитазе, которые Буратино принципиально не смыл.

— Если ты сейчас же не наваришь суп с курицей, я эти чиркаши не смою, — заявил он, выходя из туалета.

Луна, до этого рассматривавшая в журнале какого-то амбала с тонкой талией и маленькими ножками, подняла на Буратино глаза.

— Я никогда никому не подчиняюсь. Это ты должен подчиниться мне и немедленно убрать за собой.

— Мало того, что я не буду подчиняться, — усмехнулся Буратино, — я даже ёршиком не пошевелю, пока ты не пойдёшь и не лизнёшь подоконник.

— Пока ты как собачка не попрыгаешь передо мной, — отрезала Луна, — даже эгоизмом в твою сторону не шевельну.

Вот так они и жили. С войной за унитаз, за подоконник, за право не прыгать собачкой. Великая война маленьких людей.

Как-то раз, после особенно жаркой ссоры, Буратино в шутку подарил Луне гильотину с автозапуском.

«Вот, — сказал он, усмехаясь, — если совсем не сможешь терпеть мои выкрутасы, знаешь что делать». Луна тогда рассмеялась и положила её в кладовку, за старыми лыжами. Иногда, проходя мимо, она на секунду заглядывала туда. Просто так.

В тот день они так ничего и не решили между собой, и легли спать прямо посреди конфликта. Хотя оба знали: не миришься до заката — жди беды.

Когда Луна уже видела во сне иксы и игреки, Буратино открыл глаза. Ему никак не спалось от мысли, что утром грызня начнется по новой.

— Фу, блин, — сказал он, скорчившись. Эти склоки его достали. Он стал искать место, где бы переждать бурю, и, пошуршав в комнате, открыл дверцу в голове Луны, и залез туда. Это было самое безопасное место от ругани.

Утром Луна проснулась с твердым планом помириться. Но деревянный просто испарился. Луна ощутила злобу и желание забыть эгоистичного Буратино, избавиться от него навсегда. Этим утром Буратино крутился у неё в голове особенно яростно — из-за этого она не могла нормально варить суп.

Мысли толкались друг с другом постоянно: то она не могла без него жить, то понимала, что кроме его донской гантельки, что росла прямо из тела, терять, пожалуй, нечего. В ее голове дрались два Буратино: великолепный бил морду гнусному эгоисту. Луна в отчаянии вспомнила шутку матери: «Лучшее средство от головы — это топор», а следом ноги сами понесли её к кладовке. Туда, где за старыми лыжами стояла штука с автозапуском.

Луна достала агрегат на свет и сунула под нож голову.

Щёлк. Свист. Глухой удар.

И вот ее башка, в форме полумесяца с острыми зубами, отскочила в угол молчания.

Возникла тишина.

Пауза.

Луна, точнее ее обезглавленное тело, осталась стоять.

Тишина.

Но только снаружи.

А внутри все заорало по-прежнему.

«Как-то странно, — пронеслось уже не в голове, а где-то в кишках, — головы нет, а мысли есть».

Её тело, само по себе, подошло к углу и подняло свою лунообразную башку с пола. Мир качнулся. Теперь она смотрела на всё из своих же рук. Видела собственное безголовое туловище в платье и пальцы, что держали её за волосы.

Двойной приход: чувствовать, как тебя держат, и одновременно видеть это со стороны.

Стало даже как-то смешно. Ну и жест. Грандиозный, идиотский и абсолютно бесполезный.

«Ладно, — решила голова в руках у тела. — Раз уж начала этот трэш, надо идти до конца». Она прижала голову к боку, как клатч. И отправилась в травмпункт. Не было никакого смысла жить без головы, если все то же самое.

Луна шла по улице и видела всё вокруг необычно контрастно. Дома, деревья, окружающих. Казалось, люди теперь просвечивали: можно было за две секунды сказать, кто этот человек: петух или фраер.

Теперь каждое выражение лица, каждый звук от этих людей — воспринимались отстранённо, будто из-за стекла.

Мысли о Буратино продолжали драть внутренний мир Луны когтями, но теперь ей будто бы стало проще наблюдать их со стороны.

Она старалась идти закоулками, подворотнями, чтобы не встречать никого из знакомых. И вдруг, она увидела знакомую до боли фигуру: своего злейшего врага утку Глобус. Та сидела на бревне возле костра, и жарила рыбу. Рядом с ней покоился огромный рыболовный крюк, а также стояло ведро с рыбой.

“Вот так встреча!” — подумала Луна. Внутри ее мгновенно всколыхнулись старые эмоции, ведь эта поганая птица чуть не увела у нее мужа.

— Вот падаль коматозная, — бесшумно прошипела Луна, и потихоньку подошла к утке сзади, положив свою голову на пень.

Она вспомнила последнюю встречу. Они тогда тусили всей компанией: Луна, Буратино, их друзья. Утка Глобус нажралась, и начала говорить Буратино, что Луна ему не пара. И чтобы он смотрел в оба на эту проститутку. Все засмеялись, а Луна застыла в шоке. Буратино тоже смеялся, не потому, что было смешно, а потому, что хотел, чтобы никто не придавал значения словам утки. Но Глобус продолжала говорить дрянь, а потом сказала, что Буратино не раз с ней кувыркался.

Луна тогда бросилась на утку с кулаками.

Но друзья выгнали Глобус оттуда, не дав разобраться.

И сами ушли.

Чтобы не раздувать конфликт.

С тех пор они не виделись. Луна долго потом разбиралась с Буратино, который как оказалось изменял с уткой. Мол, с ней веселее.

Злость на соперницу так и осталась тлеть внутри.

И вот сейчас, Луна увидев разлучницу, взяла рыболовный крюк, и воткнула ей в череп.

— Что это? — спросила утка, всего лишь немного дёрнувшись. Даже с бревна не упала.

— Это крюк, чтобы херануть тебя об стену, — сказала Луна прямо. Впервые она могла говорить свободно. — Наконец-то тебя поймала.

— А че ты без башки-то ходишь? — неожиданно спросила утка Глобус.

— Не твоё дело, — отрезала Луна, но потом всё-таки ответила: — хотела выкинуть Буратино из головы…

— Я тоже не могу забыть любовь, — ответила утка и добавила: — херани посильнее, но только так, чтобы не со всей силы.

— Хорошо, — ответила Луна.

Она не стала разбираться, про Буратино ли та говорит. Просто от души долбанула Глобус об асфальт.

За старые обиды.

За то, как нагло эта птица влезла в отношения.

Луна вошла в раж.

Она держалась за крюк, как за ручку от чемодана, и херачила, херачила, херачила уткой об асфальт.

Глобус сначала орала, потом затихла. Не потому что ей было больно, а просто она, кажется, приняла новую форму своей жизни.

Когда Луна выдохлась и остановилась, утка лежала на земле, вся помятая, но живая.

— Ладно, проехали, — сказала Луна, тяжело дыша. — Теперь мы квиты.

— Хорошо, — тихо ответила та с земли.

Луне вдруг стало как-то жалко её. Та так легко всё это выдержала. Она протянула руку.

— Давай я помогу тебе до травмпункта добраться? Я сама туда иду.

— Да не, — ответила Глобус, даже не пытаясь встать. — Я лучше тут. Я, кстати, совсем не думаю о любви сейчас.

И при всём том, что утка сказала, похожа она была на мокрую тряпку. Глобус улыбнулась.

Луна взяла свою голову в руки.

— А я вот как думала о Буратино, так и не перестала. Даже когда тебя херачила.

— Может, у тебя синдром помешанности? — спросила утка, сидя на асфальте.

— Проще сказать, какого синдрома у меня нет.

Глобус вздохнула. Ей стало как-то плохо. То ли от ударов, то ли от крюка в голове.

— Прости меня ещё раз, — сказала Луна с головой в руках.

— Хорошо, — повторила утка. — Квиты.

Луна ушла прочь из этого двора, оставив Глобус сидеть у костра.

Она снова двигалась по городу, но что-то было не так. Воздух стал другим, звуки — резче. Странные запахи. Оры детей, гул тачек — всё это больше не бесило, а просто окружало Луну. Прощение, выданное и полученное так по-уродски, оставило внутри пустоту. Но такую, хорошую, чистую пустоту, как в хате после уборки.

Мысли о Буратино ещё копошились где-то сбоку, но перестали лезть в самый центр.

И тут Луна улыбнулась. Просто так. Этому шизанутому дню, башке в руках, помятой утке.

Так она и шла. Пока не оказалась в районе новостроек. Стеклянные витрины, зеркальные окна. Аж засмотреться можно.

И в одном таком окне, во всю стену, она увидела движуху. Тренажёрный зал. По ту сторону стекла всё блестело хромом, качала музыка, потные тела качали железо. И среди них ей бросилась в глаза одна фигура: накачанный амбал с тонкой талией, большим носом и маленькими ножками. Луна, сама не понимая зачем, юркнула в здание, объяснив себе, что просто посмотрит поближе, и, пройдя в зал, подошла к качку.

— Вау! — сказала она вслух, увидев, как он жмёт от груди сотню. Мышцы сжимались-разжимались, и выглядело это красиво.

Луна глянула на его тело получше и увидела штангу. Да не ту, что он поднимал, а ту, что торчала у него из тела. И положила она голову на пол. И схватилась за штангу качка.

— Вот это да! — орала она громко-громко. — Пошло!

Луна почувствовала, как штанга постепенно выросла и подняла ее саму наверх, как подъемник.

Этот случай дал безголовой новый стайл. Луна захотела понравиться человеку, запрыгала вокруг него, затрясла персями.

Качок смотрел на нее с испугом.

— Теперь я смогу тебя выкинуть из головы! — радостно сказала Луна вслух.

И действительно, в этот момент башка Луны отворилась, и оттуда выпал Буратино — абсолютно розовощёкий, как ягнёнок.

Он упал на пол, сказал: «Фу блин» на Луну и качка, и убежал оттуда.

Луна же, даже не полностью целая, ощутила, что теперь она свободна. И вскоре, в травмпункте ей пришили обратно башку, и стала она жить по-новому, с качком и его штангой. Ещё она купила новый смывной бачок, который смывал любые чиркаши на раз.

А утка Глобус так и сидела в закоулке у костра, жарила рыбу и улыбалась с крюком в голове.

Всё что я видел очень сильно плыло, я мало что мог различить. Но абсолютно ясно я смог развидеть лишь одно — силуэт, стоящий надо мной.  

Это был ребёнок. Похоже, он не меньше меня озабочен, и даже напуган моим положением. Он был одет в чрезмерно большую для его роста рубашку, из-за чего подвернул рукава раза как минимум три. Штаны похожи на брюки, но из плотной ткани, почти джинсовой. На коленях было огромное количество заплат, будто он постоянно падал. Ботинки — что-то среднее между старой деловой и обычной обувью на шнурках.  

На тот момент я ещё не мог разглядеть его лица, но быстро понял почему. Он был в маске. Она полностью закрывала всю верхнюю часть лица, начиная от носа и заканчивая макушкой. Прорези для глаз были сделаны настолько криво и нелепо, что будет логичнее назвать их дырками. Маску покрывали перья. Одно из них и упало мне на лицо.  

— Сова...  

Лицо мальчика сменилось легким непониманием и одновременно облегчением, что я вообще жив. Он переспросил:  

— Что сова?  

— Почему... ты в маске совы?  

— Почему я в маске совы? — переспросил он во второй раз, показывая на себя пальцем.  

— Да... Почему?  

Возникла небольшая пауза.  

— Если честно, я уже и не помню...  

Он произнес это голосом, в котором чётко слышался переход от слабой неуверенности, до легкой грусти. Отвернул голову. Создавалось ощущение, будто ему стыдно за то, что он не помнит.  

Сидел он так пару мгновений, пока наконец не улыбнулся во все зубы и не протянул руку.  

— Тек-Тек, — торжественно произнёс он.  

— Что «Тек-Тек»?  

— Моё имя, Тек-Тек.  

— Роджер, — устало произнёс я, протягивая руку в ответ.  

Пока мы пожимали друг другу руки, я смог детальней его рассмотреть. Начнём с того, что у него нет одного из передних зубов, из-за чего он слегка шепелявил. Я не буду это учитывать при написании, но на заметку. Также, я приметил, что в прорезях для глаз не видно этих самых глаз. Просто тьма. Может ли это быть от плохого освещения, не до конца проснувшегося рассудка или просто визуальная иллюзия — не знаю, но это как-то странно.  

— Как ты здесь оказался? — спросил Тек.  

— Я не знаю.  

— Я тоже не знаю. Я просто очнулся здесь так же, как и ты. Но как помню, — он немного задумался. — На десять шагов левее.  

— И к чему же такие точности?  

— Ну, я же их знаю, почему бы и не сказать.  

Несмотря на всю ситуацию, мальчик был невероятно обаятелен, ну, и видимо умён. На вид ему, где-то от семи до десяти лет.  

Ещё чуть посидев, Тек-Тек резко встал и протянул руку.  

— Ну что, пошли?  

Я принял его руку и начал вставать.  

— Куда?  

— Ну что нам, просто сидеть что ли?  

В принципе, в этом есть логика. Спустя две неудачные попытки я наконец смог встать и полноценно рассмотреть место, в котором мы оказались. Это было внушительное по своим размерам помещение из коридоров, комнат и тупиков. В стенах из потрескавшегося кирпича торчали деревянные двери с навесными замками и стертыми номерами. Потолок журчал и гудел — это были трубы. С них медленно, но очень громко капало что-то среднее между водой и мёдом. Пахло это «что-то» не сказать, что хорошо. От количества этой жижи в некоторых местах ноги прилипали к полу, а лампы иногда коротили. Кое где висели пустые провода, без ламп. Не осмелюсь сказать, что тут было сильно тепло, даже чуть холодно. В общем: апартаменты так себе.  

Я рассматривал всё очень долго, очень, и мог бы рассматривать ещё, но Тек уже успел куда-то от меня убежать, а оставаться одному ЗДЕСЬ — не самая приятная перспектива. Но для начала, надо было понять, где он, и куда вообще идёт. Это было легко сделать по отдаляющимся шаркающим звукам, как мне казалось. Я пошёл за ними, но когда я увидел пред собой три коридора, и из каждого доносятся звуки, я понял, что это будет трудней. Намного трудней. Я мог бы часами описывать свои мучения, но для ясности напишу их как можно более кратко:  

Поворот влево, ещё раз влево, поворот уже вправо (хотя там вроде был тупик), снова влево, шаг вперёд, диагональ, удар об стену, боль, сожаление, право, право, назад, теперь влево, поворот, диагональ, прямо, право, яркий свет.  

Внезапно я увидел, что из одной из комнат бил ослепительно яркий свет, а звуки шагов затихли. Не имея других путей, я заглянул внутрь. Мои глаза так долго находились в тёмном помещении что уже успели адаптироваться, и на ярком свету можно было, наверное, только ослепнуть. Я решил пойти вперёд, ориентируясь на ощупь. С самого начало было ясно, что задумка так себе. Логично, что через пару шагов я уже куда-то врезался.  

Именно в тот момент глаза решили, что пора прозреть, и я увидел пред собой лежащего на полу Тека. В него я, как раз таки и врезался.  

Тут я заметил ещё одну его особенность. Я всё ещё не понимаю, как не заметил этого раньше, ведь не заметит только слепой. Дело в том, что он был низкий. Да, все дети не фонарные столбы, но тут особый случай. Если судить на глаз, он меньше своих ровесников на голову, а то и полторы.  

Тек-Тек лежал на бетонном полу и потирал место ушиба на макушке, а для одной из штанин требовался небольшой ремонт. Резко, его взор упал за правый, невидный мне угол комнаты. Немного потупив, Тек начал пятиться ближе ко мне, а на вопрос «Что такое? » лишь показал пальцем. Он был напуган, я теперь тоже, чуть-чуть.  

Некоторое время постояв, я аккуратно заглянул за угол. Там сидел человек. По началу, я не сразу его признал из-за ещё более яркого света. Я вообще подумал, что это какой-то шкаф или стеллаж.  

На самом деле, это был высокий, широкоплечий ребёнок, сидевший на высокой табуретке. Он был одет в старый грязный жилет с множеством карманов, чем-то похож на охотничий, или рыболовный. Под ним была клетчатая рубашка из теплой, плотной ткани, которая от времени всё больше становилась однотонной. На мальчике были громоздкие, почти строительные штаны. Ботинки были не менее старые, и как видно очень тёплые. Шнурки он завязал какими-то авторскими узлами, известными лишь ему. Но главное: у него тоже была маска. По её состоянию трудно было понять кто это именно, но всё говорило о том, что это медведь. На этот раз она закрывала полностью всё лицо, но рта не было. Мальчишка просто сидел, опустив голову, которую подпирал руками.  

— Эй, — крикнул ему Тек, хриплым полушепотом.  

В ответ на крик «Медведь» посмотрел на нас.  

— Ты кто?  

«Медведь» не ответил, но продолжил смотреть.  

— Кто ты? — Тек начал медленно подходить к нему.  

Ответа всё ещё не было. Казалось, он хочет что-то сказать, но не может.  

Поняв, что обратной связи так и не будет, Тек-Тек обернулся на меня, фактически говоря: «Сделай что-нибудь». В ответ я лишь развёл руками. Так и живём.  

В итоге, Тек решил узнать имя незнакомца так, что он перечисляет буквы, и если эта буква есть в имени, то «Мишка» кивает.  

Пока он это делал, я заметил источник всего этого света. В комнате стояло окно почти во всю стену. Оно было из голубого узорчатого стекла, стоящего в три ряда. Видимо, больше никого особо не волновало, каким образом в подвале может быть окно. Хотя, может это был и не подвал, а то — не окно. Сомневаюсь, что могу что-то говорить и понимать точно с этого момента. Но не думаю, что это важно.  

Наконец, Тек закончил. Не могу описать его удивление, когда ни одной буквы из алфавита в имени не оказалось.  

— А у тебя есть имя вообще?  

Горизонтальный кивок. «Нет». Тек растерялся ещё больше, хотя куда уж больше…  

— Как так? У всех есть имя, а у тебя одного нет? Надо его придумать тогда, а то, как тебя называть.  

«Медведь» всё ещё молчал, но стало видно: он заинтересован.  

В поиске вдохновения, Тек начал бегать взглядом по комнате. Тут и там валялись старые журналы, осколки, разбитые лампы и даже колёса от бедного велосипеда.  

Взгляд остановился на старом журнале с фотографией гор на обложке.  

— Катманду...  

«Медведь» поднял голову на Тека. Тек это заметил.  

— Катманду!  

«Медведь» всё ещё смотрел на мальчика.  

— Катманду?  

Катманду кивнул. Увидев это, Тек-Тек начал радостно бить в ладоши и подпрыгивать.  

Таким образом, он допрыгал до входа и махнул ему рукой.  

— Пошли  

Катманду медленно опустил голову, а с лица Совёнка сползла улыбка.  

— Пошли...  

— …  

— Ты не пойдёшь?  

— …  

— Почему?  

Ещё минут десять он пытался уговорить Катманду пойти с нами, но у него не вышло. Кажется, он бы мог заниматься этим ещё очень и очень долго, поэтому уже мне пришлось звать Тека. С горем пополам мы смогли выйти. Нам не оставалось ничего другого, кроме как продолжить ходить по катакомбам и надеяться, что мы что-нибудь найдём.  

Всё это время Тек-Тек мало к чему проявлял прежний интерес, и в принципе был немного грустным. Всю дорогу он молчал, но в один момент, пока мы шли по особо длинному коридору, начал:  

— Как думаешь, почему он не пошёл с нами?  

— Ну, не знаю. Может, не хочет?  

— А какой ему смысл не хотеть?  

— Ну, а какой ему смысл хотеть?  

— Мне не кажется, что он там сидит недавно — по его виду так и не скажешь. Было бы славно хотя бы раз выйти из своей комнаты. Хотя, вне комнаты как-то не лучше, а там хотя бы окно... Знаешь, я тут так подумал, не всем нашим действиям нужен какой-нибудь смысл. Вот какой смысл пытаться искать во всём смысл? Не большой смысл. Если для каждого своего действия искать смысл, то как по мне, лучше тогда просто лежать и осмысливать вон ту стену. Стой, — он резко остановился, — Слышишь?  

Я прислушался. Откуда-то из-за угла были слышны звуки, отдалённо напоминающие лай. Но лай не обычной собаки, как у всех, а очень маленькой, почти щенка. Едва мы начали слышать звуки хоть чуть отчётливее, Тек бросился быстрым шагом в их сторону. Похоже, ему было абсолютно плевать, что коридор, через который он шёл, практически не освещался.  

Он пошёл так быстро, что мне снова пришлось его догонять. На этот раз это было не трудно. В самом коридоре не так много ответвлений, да и к тому же, спустя поворота два из-за угла начал видеться ещё один яркий свет, прямо как из комнаты Катманду. На этот раз глаза привыкли сразу, и мы увидели в комнате силуэт, отчаянно тявкающий на стену со стороны входа, невидимую мне.  

Это и впрямь был щенок. Когда я только встал в проходе, Тек уже во всю тискал и рассматривал щенка. Как я уже сказал, он очень маленький. Этим они схожи. Он был былого окраса с светло-коричневыми пятнами. Уши длинные и большие, свисали. Они, кстати говоря, были чёрные. Помимо всего, у щенка на шее, за неплохим слоем шерсти оказался импровизированный ошейник, к которому была прикреплена маленькая дощечка с именем.  

— Йозеф... Откуда-ж ты взялся, Йозеф?  

— Давай ты лучше, наконец, унесёшь отсюда эту блошиную ферму на ножках, м?  

Раздавшийся со спины незнакомый женский голос резко прервал всю эту идиллию. И да, Тек сидел спиной к выходу, а значит и к стене, на которую всё это время лаял пёс. Даже сейчас он туда поглядывал.  

Обернувшись, мальчишка обнаружил, что вместо обычной стены там было углубление, огороженное ржавой решёткой. В нем, на полу сидела высокая девочка в длинном бирюзовом платье, с рыжими косами. И снова была маска, на этот раз лисы.  

— Ну, что уставился? Никогда лис не видел?  

— Таких нет.  

— Ну, тогда всё с тобой ясно, — она пробубнила себе под нос, — Чайка болотная…  

— Ну, вообще-то сова.  

— А ты что, гений тут что ли? Знаешь, что хоть иногда уши нужно прикрывать? В следующий такой раз, я решётки не постесняюсь, чтоб тебе башку скрутить. Понял?  

По Теку было видно, что он немного, а может и много растерян.  

— Так значит? Ну, ладно.  

Сразу после этих слов он показательно направился к выходу и махом руки позвал меня за собой. Йозеф, сидя на руках Совы, всё ещё отчаянно лаял в сторону клетки. Возможно, он думал, что таким способом сможет напугать девочку, и она уйдёт, но почему то, это всё не получалось.  

— Ну и ладно.  

Голос Лисы звучал обиженно. Будто ребёнку в чём-то отказали и он говорит, что сделает всё сам, хоть на самом деле это и не так.  

Мы уже достаточно отдалились от комнаты, и уже начали бы заходить за угол коридора, как вдруг послышались истошные крики:  

— Ладно, ладно! Не буду я больше так, обещаю! Только выпустите меня! Этот прожектор мне скоро глаза выжжет! Не оставляйте меня тут умирать!  

Эти крики заставили мальчика остановиться и на секунду задуматься, а после промчаться назад. Едва он забежал в комнату и посмотрел в сторону клетки — девчонка уже показывала ему на стену напротив. На ней привинчена большая доска с тремя рядами рычажков, большая часть из которых уже давно вышли из строя. Но всё же, один из них поддался, и электромагнит отпустил решётчатую дверь с характерным щелчком.  

Ещё пару секунд Лисица будто не верила, что клетка наконец распахнулась. Через мгновение, Тек уже был скован крепкими объятиями, растаявшими так же быстро, как они схватились. И вот Лиса уже стоит около мальчишки, неловко держа руки за спиной и посматривая в пол.  

— Спасибо...  

И снова мы шли по коридору. Длинному, сырому коридору, где двери сливаются со стенами, а стены с потолком. Часто нам приходилось останавливаться — Йозеф решал, что интересней той пустой комнаты ничего на свете нет. Иногда, девочка ставила Теку подножки, из-за которых он почти падал. Когда он поворачивался на неё, она просто шла. После слышался тихий, но отчётливый смешок.  

— А что вы тут вообще пытаетесь найти? — начала Лиса.  

— В смысле? — Ответил я.  

— Ну, мы же не просто так тут болтаемся, да? — Она иронично посмотрела на Тек-Тека.  

— Ну, ты — может и просто, — раздражённо промямлил Тек  

— О, а кто это у нас тут такой борзый?  

Тон у Лисицы был дьявольски насмешливым, как будто она разговаривает с трёхлетним ребёнком.  

— Тек-Тек...  

— А-а! Тек-Тек! А я Исл. Будем знакомы, Малыш?  

— Не хотелось бы... — пробубнил он себе под нос.  

— Что-о? — наигранно ответила Исл.  

Из вежливости, но с явным недовольством, Тек протянул собеседнице руку. Та пожала её будто Королю Великобритании, а не мальчику в маске совы. Из неё бы получился хороший спекулянт.  

И... мы просто продолжили бесцельно ходить.  

Один раз, Йозеф откуда-то притащил старый, почти дырявый теннисный мячик. Конечно, его обладателем сразу же стала Исл. У Тека не достаточно смелости спорить с Плутовкой, а может, и смысла. Она это прекрасно понимала.  

Теперь у Лисы было развлечение: она могла идти и кидать мячик в пол или стену, а он отпрыгивал обратно в ладонь. В какой-то момент ей это наскучило и она решила проверить, сможет ли сбить банку, стоящую на столе в паре метрах от неё. Мячик полетел. Он, может быть, и попал бы в банку, но Исл бросила его слишком сильно. Он летел слишком быстро, слишком высоко. За нашими раздался спинами звон разбитого стекла, за ним громкий треск и темнота.  

Мы оба знали кто шёл сзади всех, и оба обернулись туда.  

—Что это было? — громко спросил я.  

—А что я то? Я то ничего. Это лампочка всё, и... или мяч!  

Исл говорила очень быстро. В её голосе была тревога. И ясно почему: мяч попал в лампу, лампа разбилась, провод закоротил, электричество найн.  

—И что нам делать?  

—Ну-у, если случилось короткое замыкание, то по идее нужно найти щиток и включить в нём рубильник, думаю... — сказал из темноты Тек.  

—И как нам его искать!? — рявкнула Исл  

—На ощупь.  

Так и живём...  

Знаете, я всегда впадал в эйфорию когда искал что-то на ощупь в темноте. Помню, как нам отключили в доме свет и я искал фонарик на ощупь. Я нашёл со второй попытки, а с первой рассёк руку об кухонный нож. Какая милая случайность!  

Не верите? Правильно. Я вас обманул. Не переношу поиск чего-то на ощупь. В темноте. В незнакомом подвале, где никто меня на найдёт..  

Но всё же искать было нужно. Наши шансы были 50:50 — 50% что мы умрём в темноте ничего не делая, и 50% что мы умрём в темноте что то делая.  

Ходя в буквальном неведение я немного, а может и не немного потерялся ото всех. Круто. На одном из поворотов вся тьма внезапно стала светом. Мне показалось что я умер, но это было окно, по-моему уже третье. В выжигающем глаза свете я разглядел ящик на стене, а на нём рисунок жёлтой молнии. Внутри было куча проводов и металлических рычажков. Из них самый нижний по середине был единственным выключенным. Я потянулся его включить и вроде даже включил, но сразу почувствовался странный озноб, вкус шоколада и невесомость с не тихим треском.  

***  

Молодой миллицай бродя по ядрёному чернозёмному асфальту осознал что забыл дома запасную пару нижних конечностей верхнего туловища и поспешил принять солнечные ванны в Саванне около Фанерной улицы во избежание яростной злости генпрокурора  

Северно-ледовитый жираф в черно-красную полоску признался в своей вчерашней принадлежности к несанкционированному пакету санкций в сторону Нижнего Падежа именно сегодня что уже не вчера  

Тем не менее где-то далеко там где не всходит солнце и не существует как таковое блаженно расположилась дверь праведного освобождения от задания что пришло извне находясь во вне и уходит туда куда за ней идут и знают куда за ней идут по странной наслышке чего то кого то извне но во мне в голове на стене что сулить только им понятно что может и может они не расскажут всего для желаний своих и заданий всеобщих во благо надежды любви и знамений  

***  

Я очнулся лёжа на полу в освещённом помещении — половина жёлтая, половина голубая. Надо мной стояли двое — Исл и Тек-Тек, а Йозеф (К счастью не Менгеле) сидел где-то сбоку и что-то там делал. Оказалось, что окна всё же всего два, потому что это была комната Катманду, без Катманду. Спустя пару секунд ко мне пришли воспоминания наркоманских снов из обморока от удара током. Тот час внутри будто что-то проснулось, и не мозгом но чем-то..  

—Я знаю куда нужно идти  

…  

- Дело знакомое, - сказал Бюро, нащупывая голос улицы в камнях. - Улица хочет быть нужной и лезет в разговор без приглашения. Предлагаю обмен. Улица сдаёт щепотку «заметь меня любой ценой». Прохожане сдают по крупице «я всегда тороплюсь». Взамен раздаём способы спрашивать мягко.

Мы положили своё «тороплюсь» в банку - оно звякнуло пустотой. Улица вздрогнула всей плиткой и ссыпала невидимую пыль: «любой ценой». Дождя ещё не было, но Ветер аккуратно подчеркнул небо мягким «можно».

Мы приложили стеклянную тарелочку к краю тротуара - улица вздохнула: у неё появился вход для любопытных. Теперь можно было звать не людей, а их шаги - осторожно, без рывка.

У бронзовой дамы, которая смотрит поверх голов - туда, где у людей лежат причины, - улица замерла и, кажется, немного покраснела глиной.

- Мне кажется, что без меня проходят, - призналась она шорохом песка под плиткой. - А я ведь веду к тихому двору, к окну, где сушится пауза. Как сказать об этом, чтобы не дёргать за рукав?

Дама переложила сумочку из одной руки в другую - знак: «слушаю», - и резьбой по губам ответила:

- Не хватай. Предлагай контур. Оставляй намёк, а не хватку. Люди идут не к улицам - к своим причинам. Твоя работа - подчеркнуть вход.

Мы размечали мелом на камне маленькие знаки «можно?», и улица училась спрашивать фонарями и окнами.

- Во-первых, - напомнил Бюро, - убираем липкие способы: подсовывать промоины под каблуки, хватать подолом газеты, пугать шорохом.

- А как же тогда? - спросила улица.

- Применяем пригласительные:

едва заметная сухая нитка тротуара - «сюда удобней»;

тёплый жёлтый свет днём - «здесь безопасно остановиться»;

пятно от фонаря - «островок для мёрзнущих»;

мелом у стены - «для разговора, чтобы не шуметь».

Булочная «В обмен на сомнения» поставила на подоконник табличку: «Кто пришёл, потому что улица позвала, - скидка за внимание». Фонарь, который когда-то боялся белых ночей, охотно зажёг днём вход - и люди перестали вздрагивать от собственного «остановился».

Конечно, не обошлось без накладок. Улица всё ещё иногда приставала по-старому: подпрыгивала плиткой, чтобы поймать взгляд, или изо всех сил шуршала афишей. Тогда приходила Собака и клала тире между «смотри» и «срочно». Улица отзывалась: «ничего, подождём». Люди не злились - их шаг совпадал с дыханием.

Ближе к полудню появился первый усталый. Он шёл, как идут с чьим-то «я потом», и улица так горячо захотела ему помочь, что едва не ткнула углом в нужную подворотню. Но успела сдержаться - фонарь подержал смелость, и человек сам повернул куда надо. На ладони у него оказался оконный отблеск - улица научилась отдавать по просьбе шага, а не по навязчивости.

К вечеру улица была уже другая. На её камне появились крошечные пуговицы света - кто знает, тот видит: здесь можно замедлиться без оправданий. На водосточном отливе мелом: «Если ищешь вход - посмотри в тень». На углу - стрелка к двору, где сушится пауза, и к окну, где умеют подарить «нечаянно».

А ещё случилась сцена примирения. Туристка, которую с утра раздражала «пристающая улица», остановилась у вывески «СОСИСКИ» и рассмеялась:

- Простите, я думала, вы на меня давили. А вы… приглашали.

Улица чуть дрогнула камнем, как человек, которому поправили имя, и послала к киоску сухую нитку: короткая дорога без толпы. Туристка кивнула - поняла язык.

- Вот и хорошо, - улыбнулся Бюро. - Улица не пристаёт - прислоняет плечо. Прохожие не отбиваются - прислушиваются. Вопросы задаём через свет и мел, а не через локоть.

Если вдруг вас зовёт улица - ищите контур приглашения мелом «можно?», тёплый жёлтый свет, или стрелку «проходите».

Если кажется, что лезет - положите между не барьер, а мостик. Возможно, вы услышите, куда она предлагает, - не к месту, а к себе.

Улица имеет право подчёркивать входы, но не имеет права тянуть. За этим присматривает Бюро, и иногда - фонарщик.

А когда дождь вернулся и наконец переставил буквы, одна афиша стала идеальной: из «приставать» вышло «при-ставать» - с маленькой чёрточкой смысла. Ставить рядом, поддерживать, быть при - не вместо. Трамвай «Гостевая» звякнул «спасибо». Бронзовая дама посмотрела поверх голов - туда, где у людей лежат причины, - и крошечным движением губ сказала:

- Теперь - можно.

Иногда мне кажется, что эта улица научилась любить без навязчивости. Она не жмёт, а обводит главное; не хватает за рукав, а подаёт рукоять шага. И если вдруг вы почувствуете, что под ногой камень едва заметно сгладился - не пугайтесь. Это не ловушка, это вход для вашей тени. Сделайте полшага тише, скажите шёпотом «А теперь?» - и улица ответит своим новым, вежливым языком:

- Пожалуйста. Я рядом. Только если хочешь.