Декор готических железных замков и ключей часто отличался изысканностью и высочайшим качеством исполнения. Мотивы воспроизводили в миниатюре сложные узоры и крошечные статуэтки. Некоторые механизмы замков были скрыты от глаз, и для их открытия требовалось два или даже три ключа, используемых последовательно.

Бабка Надя держалась особняком. Мужики ее побаивались. Она умела «править руками». Не знахарка, нет. Так я думал тогда. Просто если у кого ломило спину или кто вывихнул ногу – шли к ней. Она трогала, мяла, и боль уходила. Говорили, у нее «легкая рука». Я, мелкий, приезжая на лето, этого не понимал. Видел только ее вечно красные, обветренные руки, которые знали тяжелую работу.

После того случая в тамбуре я понял, что она мне передала по наследству, помимо хаты, еще и этот дар. Или проклятие.

Первое время я пытался проверить. В сельпо встретил соседа, дядю Пашу. Я пожал ему руку в знак приветствия, и меня накрыло. Жесткая сухая ладонь показала мне его будущее. Как он, будучи сильно пьяным, полезет чинить проводку в сарае мокрыми руками. Искра, вспышка – и он лежит на земле с обожженным лицом, дергаясь в последних судорогах. Я отдернул руку и выскочил на улицу. Через три дня дядя Паша сгорел в собственном сарае. Местный участковый, толстый равнодушный мужик, записал как несчастный случай. А я запил по-черному.

Запой длился неделю. Выходил из него, мучительно соображая, что это не глюки белой горячки. Я видел их смерти – через прикосновение к руке. Любая рука, от младенческой ладошки до старческой, была для меня теперь книгой, написанной на языке, которого я не просил знать. В одних книгах была история: побои, ложь, воровство. В других – самое страшное – короткий и обрывочный финал.

Я решил уехать. Продать хату за копейки и забыть Решоткино как страшный сон. Но покупателей на такую дыру не было. Я застрял, потому что идти было некуда. И вот в один день ко мне пришла Света.

Света была молодой учительницей в местной школе – единственной, кажется, на три деревни. Она принесла куриные яйца и банку соленых огурцов, сказала, что бабка моя всегда ей помогала и, может, я тоже смогу. У нее пропал ученик, Витька Ступин, мелкий пакостник из неблагополучной семьи. Ушел в лес за грибами и не вернулся. Третий день. Менты ищут, но без толку.

– Вы Надин внук, говорят, у вас тоже рука легкая, – сказала она, протягивая мне ладонь для рукопожатия.

Я отступил.

– Не могу. Не трогайте меня. Просто расскажите.

Она удивленно посмотрела на свои пальцы и убрала руки за спину. Рассказала про Витьку. Я знал: возможно, если коснусь его матери или отчима, узнаю правду.

– Ладно, – сказал я. – Ведите к его дому.

Дом Ступиных стоял на отшибе, возле самого болота, с заколоченными окнами и горой мусора во дворе. Мать, Клавдия, встретила нас пьяная, с синяком под глазом. Она размахивала руками, причитая и матерясь одновременно. Отчим, Михалыч, сидел на крыльце и точил нож, водя лезвием по бруску.

Я смотрел на его руки. Крупные, волосатые, в мелких царапинах, с чудовищной силой в пальцах. Я представил, как они сжимают Витькино горло, и меня замутило.

– Дай свою руку, – попросил я Клавдию. Мне нужно было знать: видела ли она что-то? Знала ли?

Она протянула трясущуюся потную конечность. Я стиснул зубы и взял ее. Картинка ударила наотмашь. Вот эта же рука, но моложе, бьет по лицу ребенка. Вот она тащит бутылку из-под дивана. А вот она же, вчера, хватает Михалыча за рукав. И следом, наложением, через ее прикосновение к его руке, я увидел лес, темную воду и лицо Витьки под водой, с открытым ртом. Живого, борющегося, пока эти же волосатые руки держат его голову.

Дальше я увидел болото с ориентиром – тремя сгнившими пнями и старой полусгнившей лодкой.

Когда я выпустил ее ладонь, меня вырвало прямо на засохшую герань в палисаднике.

Я повернулся и пошел в сторону болота. Света побежала за мной. Михалыч что-то кричал вслед, но не догонял. Трусы всегда смелы только на крыльце.

Мы шли через гнилой лес, проваливаясь в мох. Комары вились тучами, но я их не замечал. Я видел перед собой только ту картинку. Три пня. Лодка. Прозрачная торфяная вода, которая кажется черной.

Мы нашли мальчика через час. Михалыч просто утопил его, как слепого котенка. Тело всплыло и зацепилось рубашкой за корягу. Руки его, с грязными ногтями, были вытянуты вдоль тела. Мне показалось, что они всё еще ждут помощи.

Света закричала так, что птицы слетели с деревьев. Я же стоял и смотрел на эти руки. Что они мне могли рассказать сейчас? Как он рвал щавель у дороги? Как писал в тетрадке кривые буквы? Как в последнюю секунду царапал этими ногтями руки убийцы, пытаясь вырваться? Спасибо, что я не мог этого узнать. Дар работал только с живыми.

Дальше были правоохранители, допросы, суд. Михалыч получил свой срок, Клавдия спилась окончательно. А я… а я остался жить в бабкином доме и стал тем, кем меня прочили. Ко мне шли люди. Сначала робко, потом валом. С больными руками – артрит, вывихи, переломы. И я трогал, мял, правил. Бабка, видимо, чувствовала, что делала. А я чувствовал другое. Я трогал гнойные раны и видел, как этот гной попал туда – через осколок стекла, на который мужик наступил пьяный. Держал руку старухи и видел всю ее одинокую жизнь, где главным собеседником была икона.

В какой-то момент я понял, что могу настроиться как на прошлое, так и на будущее тех, кого дотрагивался.

Я лечил руками и сходил с ума от историй, которые мои руки показывали. Света, та самая учительница, стала заходить ко мне. Носила еду, молча сидела на кухне. Она единственная понимала, какой ценой мне дается каждое «исцеление». Однажды я взял ее за руку. Просто так, не для дела, хотел узнать ее. Я увидел в ее будущем одиночество в старой школе, которую вот-вот закроют, и она останется без работы, без перспектив, без ничего. Просто дотлеет в этой глуши.

Я отдернул руку. Она посмотрела на меня с какой-то печалью.

– Что там? – спросила она.

– Ничего, – соврал я. – Чисто. Светлая ты у нас.

Это была моя работа. Врать и скрывать правду. Лечить руки и молчать про то, что я в них вижу. Потому что правда убивает быстрее любой болезни.

Вчера ко мне пришли два парня. Дорогие куртки, стрижки, наглые глаза. Один протянул руку, перемотанную грязным бинтом.

– Порезал, – сказал он. – Помоги, дед, по-братски. Говорят, ты лучший.

Сняв бинт, я увидел опухшую кисть и множество мелких ран, словно от зубов, которые сильно гноились. Я взял его за запястье, делая вид, что осматриваю рану. И понеслось.

Я увидел бетонный сырой подвал, а в нем девочку лет двенадцати, привязанную к трубе. Эти руки, холеные, сытые, били ее. Эти пальцы тащили ее за волосы. А девочка кусала эту самую руку, когда сопротивлялась. Он пытался ее утихомирить. А потом его рука держала тряпку, смоченную в чем-то, и прижимала к ее лицу. Девочка затихла, и ее рука, безвольная, упала на бетонный пол.

Я смотрел на парня, который улыбался, ожидая помощи. Рядом стоял второй, его друг.

– Хорошо, – сказал я. – Снимай куртку, проходи вон туда, в предбанник. Там теплее. Руки надо греть перед правкой.

Парень прошел, скинул куртку на лавку. Я кивнул второму:

– Ты тоже заходи. Подержишь его, если что. Щиплет сильно.

В предбаннике было тесно. Я попросил парня сесть на табурет, а его друга встать сзади.

– Дай-ка я гляну еще раз, – сказал я, беря его за руку.

Я сжал ее. Не сильно, но с намерением. Я сосредоточился на его будущем. Оно было коротким и мутным. Я увидел, как он падает в каком-то темном месте и его голова с хрустом ударяется о бетонную плиту.

– Ну что там, дед? – спросил он.

– Всё будет хорошо, – ответил я, вспоминая лицо Витьки, когда доставали из воды.

Я отпустил его руку, взял со стола большой увесистый камень, который использовал вместо дверного упора, и со всей дури ударил второго, стоящего сзади, в висок. Он рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув. Парень на табурете дернулся, но я уже держал его за горло. Мои пальцы сжимали его кадык, и я чувствовал, как бьется его жизнь в тонких сосудах.

– Где подвал? – спросил я.

Он хрипел, пытался вырваться, царапал мои руки. Его ногти оставляли царапины, и каждая царапина рассказывала мне свою короткую историю боли.

– В Ченцово, – просипел он, когда я чуть ослабил хватку. – Дом у реки, новый, красный кирпич… не бей…

– Я не буду тебя бить, – пообещал я и сломал ему шею. Быстро, чисто, без лишнего шума. Руки у меня сильные, бабка научила. Для правки суставов это нужно.

Тела я скинул в подпол. Избавляться от них было некогда. Потом вымыл руки, надел чистую рубаху и пошел в Ченцово. Новый дом из красного кирпича у реки я нашел сразу. В окнах горел свет.

Я постучал, и мне открыла женщина.

– Вам чего? – спросила она грубо.

– Я от Сергея, – сказал я, вспомнив имя того, кто сидел на табурете. – Он говорил, у вас руки болят? Я могу помочь.

Я втиснулся в дверной проем и протянул к ней руки – широкие, крепкие, в свежих царапинах и с чистыми ногтями. Необычные руки.

Хорошие руки.