Мораль -- это ограничения общества. Основные законы и требования морали опираются на то, что допустимо детям. Взрослые загнали себя в детские рамки.

Шуточные обязанности к зарплатам придумывал я - тег моё)

😆👉️ Телеграм-канал / MAX / Сетка

Патология морального чувства. – Суханов Сергей Алексеевич (1867—1915)
...Моральным инвалидам недоступно созерцание моральной красоты; они не заботятся о моральном совершенствовании; им не понятна проповедь моралистов; она не останавливает их внимания и не может, конечно, их увлечь. Они могут лишь смеяться в душе или открыто, не стесняясь, над их учением. И моральную проповедь они считают лишь уделом наивных и неразумных людей. Интересы моральных инвалидов, в самом деле, так далеки от произведений этих благородных представителей человечества, учителей жизни, идеи которых способствуют объединению всех разумных существ.

...Убеждения такого субъекта не отличаются стойкостью; суждения его по общим вопросам различны в разное время, даже в течении короткого периода; у него отсутствует твердость и определенность взглядов; под влиянием разговоров с другими он легко меняет их и начинает сегодня отрицать то, что еще так недавно он считал непреложным и не подлежащим сомнению.

...Из анализа тех случаев, где была картина морального инфантилизма, приходится убеждаться в том, что здесь бывает временами стремление к утрированному альтруизму, сменяющемуся затем поступками и действиями противоположного содержания; но приходится видеть лиц, где патологический альтруизм выражен очень резко и ярко; этот признак можно иногда отметить при психастении, при тревожно-мнительном характере. Лица данного психического склада обладают обычно повышенной моральной чувствительностью; у них весьма развита способность сочувствия и жалости по отношению к себе подобным. Например, читая в газетах о несчастных происшествиях, о страданиях людских, психастеник останавливается на этом больше, чем лица с другим складом характера; он при этом расстраивается, иногда даже на более или менее продолжительное время. Знакомясь с фактами жестокости во время войны, международной или гражданской, он сильно реагирует на этом, волнуется, готов плакать, иной раз даже действительно плачет. Интересно отметить то обстоятельство, что иногда психастеник, живущий, например, в России, переживает живое чувство жалости по отношению к жителям далеких южно-африканских республик, прекративших теперь свое самостоятельное существование.

...Несомненно, что в некоторых случаях психастении существует своеобразная невыносливость или патологически повышенная моральная чувствительность по отношению к горю и страданию других людей или даже живых существ, вообще. Здесь, в воображении субъекта рисуются непроизвольно яркие образы того, что должно испытывать такое-то лицо в данном положении; он представляет себе очень живо, как он сам страдал бы, если бы был на месте другого. Тут можно бы, конечно, говорить об аномальных проявлениях альтруизма, часто бесплодного, не сопровождающегося соответствующими поступками и действиями.

...Эти патологические проявления альтруизма представляют, думается мне, большой теоретический интерес; они заслуживают внимания. Иной раз они обнаруживаются в форме еще более патологической, даже странной, например, в виде так называемой „доронмании“, болезненного стремления делать подарки окружающим, связанного со стремлением делать им удовольствие.

...Далее, так как при извращении морального чувства почти всегда сосуществуют резкие изъяны в чисто интеллектуальной сфере, в виде общего умственного недоразвития, и так как при моральной инвалидности обычно наблюдается паралогическое мышление, то это обстоятельство и заставляет предполагать, что поражение морального чувства не бывает совершенно изолированным: по-видимому, дефекты морального чувства сопровождаются обычно ослаблением логического чувства. Поэтому есть основание предполагать, что наше моральное чувство стоит в какой-то связи с логическим чувством. В пользу этого предположения можно бы привести и некоторые косвенные доказательства: например, при блестящих с внешней стороны умственных способностях, но сопровождающихся наклонностью к паралогизмам, наблюдаются те или иные изъяны.

...Отличая то, что считается позволительным, от того, что предосудительно, лишь при помощи чисто рассудочной деятельности и не имея контроля со стороны морального чувства, субъект такого рода находится почти всегда на наклонной плоскости и рискует совершить грубо антисоциальный поступок, ибо ему трудно правильно ориентироваться в сложных человеческих отношениях при таких неблагоприятных психологических условиях.

...Вспомните психическое состояние моральных инвалидов и вы убедитесь, что у них нет истинной связи с общественной средой; удовлетворение одних лишь эгоистических побуждений сопровождается даже слабостью инстинкта самосохранения; лишенные света, вносимого моральным чувством, лица данной категории являются оторванными до некоторой степени от общественной среды, часто одинокими; они не видят обычно смысла в жизни, ни цели в ней.

отсюда

Капризы и раздумье
III. Новые вариации на старые темы (1847)
...Вотяки трепещут перед палкой, к которой привязана козлиная борода,— это их шайтан. Немцы трепещут перед страшными призраками своей науки. Конечно, от грубого вотяцкого шайтана до шайтана немецкой философии большой шаг; но родственные черты немудрено раскрыть между ними. «Я вижу на твоем челе нечто такое, что меня заставляет тебя почитать царем»,— сказал Кент безумному Лиру. А мы можем сказать многим кичащимся своею умственною независимостию: «Я вижу на твоем челе нечто такое, что меня заставляет назвать тебя рабом!»
Нет той всеобщей истинной мысли, из которой бы вместо расширения круга действий человек не сплел веревку для того, чтобы ею же потом перевязать себе ноги, а если можно, то и другим, так что свободное произведение его творчества делается карательною властью над ним самим; нет того истинного, простого отношения между людьми, которого бы они не превратили во взаимное порабощение: любовь, дружба, братство, соплеменность, наконец, самая любовь к воле послужили неиссякаемыми источниками нравственных притеснений и неволи. Мы здесь вовсе не говорим о внешних стеснениях, а о боязливой, теоретической совести людей, о стеснениях внутренних, добровольных, отогреваемых в собственной груди, о трепете перед последствием, о боязни перед правдой. Человек стоит беспрестанно на коленях перед тем или другим — перед золотым тельцом или перед внешним долгом; всего чаще он, как известный своей рассеянностью граф Остерман, склоняется перед своим собственным изображением в зеркале, перед фатой-морганой, отражающей ему его самого. Потребность чтить, уважать так сильна у людей, что они беспрестанно что-нибудь уважают вне себя — отца и мать, поверья своей семьи, нравы своей страны, науку и идеи, перед которыми они совершенно стираются. Все это, допустим, и хорошо и необходимо, но дурно то, что им в голову не приходит, что и внутри их есть достойное уважения, что они, не краснея, вынесут сравнение со всем уважаемым; они не понимают, что человек, презирающий себя, если уважает что-либо, то уж он в прахе перед уважаемым, его раб; что он уже преступил святую заповедь: «Не сотвори себе кумира».
И между тем действительно все превращается в кумир; даже логическую истину, даже самую свойственную человеку форму жизни превращает человек себе в тяжкий долг, он заставляет себя насильственно повиноваться своему собственному побуждению — так в нем искажены все понятия *. Если долг мною сознан, то он столько же силлогизм, вывод, мысль, которая меня не теснит, как всякая истина, и которого исполнение мне не жертва, не самоотвержение, а мой естественный образ действия; мне никто не запрещал говорить, что 2 х 2 = 5, но я против себя не могу этого сказать. Дело все состоит в том, что моралисты главным основанием своего учения кладут глубокую истину, что человек от природы злодей и изверг, из чего и выводят, что он должен быть добродетелен.
* Но этого мало; не одной покорности требуют моралисты, не одного вещественного исполнения того, что называют долгом (потому что содержание его до капризности многоразлично), но еще чтоб внутри души своей человек считал внешний долг, хотя и против своих убеждений, за безусловно нравственную истину [Примечание 1862 г.].

...Сомнительно, чтоб внешние меры исправили кого-нибудь, но они держат в страхе — и цель достигнута. Уголовные законы составляются в пользу общества, а не в пользу преступника *. Здесь дело в том, чтоб заставить лицо исполнить общую волю, и в большей части случаев развитый человек ей уступит если не по охоте, то по расчету; он должен покориться, потому что он слабейший; имей он достаточно силы, он вышел бы на борьбу с ложным в его глазах началом так, как Сократ. Лицо может столько же забежать против общества, сколько отстать; в обоих случаях можно обуздать, понудить лицо по мере его деяний и их несоответственности с общепринятым, но это вовсе не выгода и прелесть общественной жизни, а необходимость ее, ее невыгода, жертва, которую лицо приносит ей, а жертва никогда не бывает наслаждением: я, по крайней мере, не знаю радостных жертв, потому что радостная жертва вовсе не жертва. Но моралисты вздумали придать какой-то абсолютно высокий характер обыкновенным полицейским мерам, которые не более как справедливы в юридическом смысле и необходимы для столкновений в обществе.
* О пользе преступнику толкуют из того же лицемерия, о котором мы столько говорили. Разумеется, что этим путем общество может подавить и правого и всегда побьет слабого; впрочем, Гус был казнен, а Лютер сам казнился.

...Ничто в свете не поддерживает так сильно людей в искаженном понимании, как наш условный и до крайности неверный язык; мы нехотя беспрестанно лжем, мы говорим готовыми типами, и типы эти берем из двух совершенно прошедших миросозерцании — римского и феодального; мы словами своими мешаем понимать просто и ясно свою же мысль. Это и грустно, и досадно, и смешно!

...Когда люди не были так разборчивы, как теперь, и были полны наивной веры, они без малейшего раздумья водили на казнь во имя всякой идеи и во имя всякого убеждения. За что погибли тысячи и тысячи еретиков? За то, что одни уверяли, что 2х2 три, а другие твердо знали, что 2х2 пять, и жарили за это целыми стадами честных испанцев, немцев, голландцев, и неумытные судьи, возвращаясь домой, говорили: «Что делать: справедливость выше всего, pereat mundus et fiat justitia» — и кротко засыпали с чистой совестью на мягких подушках, забывая запах подожженного мяса.

Капризы и раздумье
По поводу одной драмы (1843)
...В дикие времена феодализма (которые представляются такими поэтическими, чистыми у наших романтиков) рыцари имели обыкновение в своих поместьях выбирать маленьких девочек, обещавших красоту, и запирать в особое отделение, где за их нравственностью был строгий надзор; из этих рассадников брали они себе, по мере надобности, любовниц. Так рассказывает очевидец — Брантом. Нынче такого грубого и отвратительного уничижения женщины нет. А не правда ли, что-то родственное этим хозяйственным запасам осталось в воспитании девиц исключительно в невесты? Мысль, что она сама в себе никакой цели не имеет, кроме замужества,право, не нравственна и не пристойна.

По разным поводам (1846)
...Если мы мало видим детей, понимающих истины,— это оттого, что со дня рождения развращают естественный смысл ребенка воспитанием. Воспитание очень надолго лишает ребенка возможности понять ясное тем самым, что оно ему передает темное за ясное, подавляет авторитетом, систематически приучает детей к сумасшествию. Часть людей, свихнувши в молодости свой ум, так и остается на всю жизнь, вроде тех индейцев, которым при рождении сдавливали черепные кости; многие потом собственными трудами продолжают развивать в себе способность искаженного мышления и достигают нередко некоторой ловкости в этом искусстве. Человеку, понявшему ясно и основательно хоть одну ложь за правду, чрезвычайно трудно понять всякую истину; это объясняется по методе Жакото: типы нелепых выводов остаются в голове, как законы, от которых отвязаться мудрено. Не истины науки трудны, а расчистка человеческого сознания от всего наследственного хлама, от всего осевшего ила, от принимания неестественного за естественное, непонятного за понятное.

...Безобразие подобного смешения принесло свой плод, именно мертвую мораль,— мораль, существующую только на словах, а в самом деле недостойную управлять поступками; современная мораль не имеет никакого влияния на наши действия; это милый обман, нравственная благопристойность, одежда — не более. У каждого человека за его официальной моралью есть свой спрятанный esprit de conduite *; официально он будет плакать о том, что бедный беден, официально он благородным львом вступится за честь женщины — privatim он берет страшные проценты, privatim он считает себя вправе обесчестить женщину, если условился с нею в цене. Постоянная ложь, постоянное двоедушие сделали m, что меньше диких порывов и вдвое больше плутовства, что редко человек скажет другому оскорбительное слово в глаза и почти всегда очернит его за глаза; в Париже я меньше встречал шуринеров и эскарпов, нежели мушаров **, потому что на первое ремесло надобно иметь откровенную безнравственность и своего рода отвагу, а на второе только двоедушие и подлость. Наполеон с содроганием говорил о гнусной привычке беспрестанно лгать. Мы лжем на словах, лжем движениями, лжем из учтивости, лжем из добродетели, лжем из порочности; лганье это, конечно, много способствует к растлению, к нравственному бессилию, в котором родятся и умирают целые поколения, в каком-то чаду и тумане проходящие по земле. Между тем и это лганье сделалось совершенно естественным, даже моральным: мы узнаем человека благовоспитанного по тому, что никогда не добьешься от него, чтоб он откровенно сказал свое мнение.
* (фр. дух поведения, такт, умение держать себя)
** убивающих ножом (от франц. chourineur) и убийц-грабителей (от франц. escarpe), нежели полицейских шпионов (от франц. mouchard).