Иногда мне кажется, что коллекционирование в России началось с баттла. С тихого, без проклятий и интриг, но очень упёртого противостояния. На одной стороне — Сергей Щукин. На другой — Иван Морозов. Два московских купца, два соседа, два страстных покупателя французского искусства. Один жил на Знаменке, другой — на Пречистенке. До Лувра — тысячи километров, а от дома Щукина до дома Морозова — двадцать минут пешком.

Они действительно ходили по одним и тем же галереям Парижа. Видели те же самые работы. Иногда — одновременно. Но никогда не дрались за картины. Удивительно: их вкусы были настолько разные, что даже в одном Матиссе они находили совсем не одно и то же. Щукин любил дерзость, напор, цветовую «глухоту». Морозов — тонкость, логику, уравновешенность. Щукин вешал работы вплотную, целыми панно, как будто вешал музыку. Морозов — строго по линиям, как будто расставлял образцы ткани.

Щукин был старше. Строен, нервный, заикающийся, фанат гимнастики и вегетарианства. Морозов — наоборот: основательный, тихий, с привычкой считать всё до копейки. Щукин тратил проценты от капитала, Морозов — капиталы. Только на французскую часть своей коллекции он отдал полтора миллиона франков — и это без русских художников, которых он покупал целыми сериями.

Щукин показывал свою коллекцию публично. Морозов — нет. У Щукина была страсть делать из дома музей, у Морозова — идея создать музей в голове. Но оба покупали Гогена, Сезанна, Ван Гога, Матисса, Боннара, Дерена... В одно и то же время. Причём чуть ли не в одних и тех же мастерских.

Один выбирал сердцем — мог увидеть и сразу купить. Второй — с холодной головой. Мог годами ждать «свой» пейзаж Сезанна. Или просить у Матисса не натюрморт, а пейзаж, и ждать — пока появится. Щукин первым купил «Красную комнату». Морозов заказал в ответ «Музыку». Разные сюжеты, одно настроение.

Париж считал их чудаками. Но благодаря этим «чудакам» в русских музеях оказалась почти вся классика французского модерна. И теперь, когда мы видим эти картины в Пушкинском или в Эрмитаже, мы смотрим не только на Матисса. Мы смотрим на двух людей, которые в начале века просто не смогли устоять. Один — перед идеей. Другой — перед порядком.

Воспоминания о деле Веры Засулич
Отдел первый
...Этот документ был передан мною в Академию наук для опубликования через 50 лет после моей смерти. Но шаги истории в дни моей старости стали поспешнее, чем можно было это предвидеть, и в лихорадочном стремлении сломать старое ее деятели, быть может, скорее, чем я мог предполагать, будут нуждаться в справках о прошлом ради знакомства с опытом или ради понятной любознательности. Вот почему я не считаю себя вправе поддаваться желанию кое-что смягчить, кое из чего сделать в ней же выводы. Я не меняю ни одного слова, написанного 45 лет назад, а беседы, встречи и отношения с некоторыми из названных мною лиц описываю в послесловии и надеюсь, что читатель сделает из него напрашивающийся сам собою вывод.

...Процесс этот имел, в числе своих последствий, один трогательный эпизод. Вскоре по произнесении приговора, в числе прочих и над неким воспитанником Академии художеств Поповым, личностью весьма мало симпатичною во всех отношениях, присужденным к поселению в Сибири, ко мне явилась девушка калмыцкого типа, с добрыми, огромными навыкате черными глазами и румяным широкоскулым лицом — нечто вроде Плевако в юбке — и принесла письма от секретаря цесаревны Оома, в котором тот просил от имени цесаревны содействия удовлетворению ходатайства г-жи Товбич. Так звали эту девушку. Ходатайство состояло в разрешении обвенчаться с Поповым до его отправления в Сибирь, так как она желала следовать за ним в качестве жены. Просьба была настойчивая и слезная, и контуры стана просительницы показывали, что эта настойчивость имеет свои основания. Я обещал выхлопотать разрешение у Палена, который не допускал прокурора палаты самого разрешать такие вопросы, и вместе с тем просил Оома написать ему официальное отношение. Но у Палена я встретил неожиданный и яростный отказ. Он кричал, что это «все — девки!», что он не намерен «содействовать разврату» и т. п. Пришлось утешать слабыми надеждами Товбич, которая трепетала, как птица в клетке, и овладеть Паленом путем нескольких периодических атак. Наконец, он сдался на то, чтобы родителям Товбич, жившим в Екатеринославской губернии, было написано о желании их дочери связать свою судьбу с политическим ссыльным и испрошено их разрешение на брак, в даче которого Пален, видимо, сильно сомневался. Я сам написал местному исправнику конфиденциальное письмо, и вскоре был получен ответ с подписью родителей Товбич, которые заявляли, что дочь их уже давно живет самостоятельной жизнью и что они не желают вмешиваться в ее выбор. Это не удовлетворило, однако, Палена; он потребовал, чтобы местный прокурор лично объяснился с родителями Товбич. Ввиду болезненного состояния ее матери прокурор объяснился лишь с отцом и донес, что последний, зная силу привязанности дочери к Попову, не только разрешает ей брак, но даже просит ему не препятствовать, и «покровительство разврату» совершилось в тюремной церкви. «Дураки!» — провозгласил Пален. Года через два я получил от Товбич-Поповой письмо из Якутска, в котором она писала, что родила сына, что живут они с мужем счастливо и совершенно безбедно, так как он делает, по старой памяти, бюстики государя, которые очень хорошо раскупаются в их местности и доставляют средства к жизни. Письмо это имело очень оригинальный характер. В нем нигилистическая поза прикрывала сердечный характер. Товбич начинала письмо словами: «В некотором роде памятный мне Анатолий Федорович», а кончила короткой припиской: «Сына моего я назвала Анатолием».

...Обвинителями в этих двух процессах выступали Поскочин и Жуков. В сущности они вели себя порядочно, особливо в сравнении с тем, что пришлось впоследствии слышать с прокурорской трибуны. Поскочина, впрочем, обвиняли в каких-то инквизиторских приемах при дознании и даже сочинили по этому поводу целую скабрезную историю, мало правдоподобную и имевшую характер злобной клеветы. Относительно же Жукова случилось следующее довольно комическое совпадение. Он был запутан в долгах по горло. Для того чтобы спасти его имение от окончательной гибели, над ним была учреждена по высочайшему повелению опека, и указ о ней был напечатан в «Правительственном вестнике» в день начатия процесса «50-ти», так что некоторые из защитников, шутя, готовились протестовать против требований прокурора, если ввиду суда не будет на них согласия его опекунов. Во всяком случае было странно видеть обвинителем увлекающейся и увлеченной молодежи зрелого человека, не имеющего вследствие своего легкомыслия даже правоспособности к управлению собственными имущественными делами.

...Как характеристика того, из среды каких людей назначались судьи в особое присутствие, мне вспоминается вечер, бывший в феврале 1877 года у принца Ольденбургского для воспитанников и преподавателей учебных заведений, состоявших под его покровительством (я был в это время профессором в Училище правоведения). На вечере были государь и, конечно, все министры. Государь был очень весел, играл в карты и, когда в зале раздались звуки мазурки, прошел, улыбаясь, среди почтительно расступившихся рядов в залу, удлиняя в такт мазурки шаги. В зале он, между прочим, подозвал к себе Палена и стал с ним говорить в амбразуре окна. В это время кто-то взял меня за локоть. Это был сенатор Борис Николаевич Хвостов, бывший вице-директор и герольд-мейстер, фактотум и креатура Замятнина. «Как я рад, что вас вижу, — сказал он мне, — мне хочется спросить вашего совета; ведь дело-то очень плохо!» — «Какое дело?» — «Да процесс 50-ти... Я сижу в составе присутствия, и мы просто не знаем, что делать: ведь против многих нет никаких улик. Как тут быть? а? Что вы скажете?» — «Коли нет улик, так — оправдать, вот что я скажу...» — «Нет, не шутите, я вас серьезно спрашиваю: что нам делать?» — «А я серьезно отвечаю: оправдать!»— «Ах, боже мой, я у вас прошу совета, а вы мне твердите одно и то же: оправдать да оправдать; а коли оправдать-то неудобно?!» — «Ваше превосходительство,— сказал я, взбешенный, наконец, всем этим, — вы — сенатор, судья, как можете вы спрашивать, что вам делать, если нет улик против обвиняемого, то есть если он невиновен? Разве вы не знаете, что единственный ответ на этот вопрос может состоять лишь в одном слове — оправдать! И какое неудобство может это представлять для вас? Ведь вы — не административный чиновник, вы — судья, вы — сенатор!» — «Да, — сказал мне, не конфузясь нисколько, Хвостов, — хорошо вам так, вчуже-то говорить, а что скажет он?..», — и он мотнул головою в сторону государя, продолжавшего говорить с Паленом. «Кто? Государь?» — спросил я. «Ах, нет, какой государь!—отвечал Хвостов,— какой государь? Что скажет граф Пален?!»


...Князь Оболенский пошел дальше по пути предположений об уголовных реформах. В 1887 г. в Ясной Поляне наш великий писатель граф Л. Н. Толстой рассказывал мне, что в начале 80-х годов он встретился по какому-то поводу с ним и князь Оболенский серьезно ему доказывал, что для сокращения побегов важных преступников их следовало бы ослеплять и тем отнимать у них физическую возможность бежать... что было бы и дешево и целесообразно.

...14 июля днем ко мне приехал Трепов узнать, отчего я не хотел у него обедать накануне. Я откровенно сказал ему, что был и возмущен и расстроен его действиями в доме предварительного заключения, и горячо объяснил ему всю их незаконность и жестокость не только относительно Боголюбова, но и относительно всех содержащихся в доме предварительного заключения, измученных нравственно и физически долгим и томительным содержанием, которое и сам он не раз признавал таковым, собираясь даже жаловаться государю на переполнение тюрем политическими арестантами. Трепов не стал защищаться, но принялся уверять меня, что он сам сомневался в законности своих действий, и поэтому не тотчас велел высечь Боголюбова, который ему будто бы нагрубил, а поехал посоветоваться к управляющему министерством внутренних дел князю Лобанову-Ростовскому, но не застал его дома. От Лобанова он отправился к начальнику III Отделения Шульцу, который, лукаво умывая руки, объявил ему, что это — вопрос юридический, и направил его к графу Палену. До посещения Палена он заходил ко мне, ждал меня, чтобы посоветоваться, как со старым прокурором, и, не дождавшись, нашел в Палене человека, принявшего его решение высечь Боголюбова с восторгом, как проявление энергической власти, и сказавшего ему, что он не только не считает это неправильным, но разрешает ему это как министр юстиции... Несколько смущенный этою не совсем ожиданною поддержкою Палена, и, быть может, желая услышать совершенно противоположное, чтобы с честью выйти на законном основании из ложного положения, он, Трепов, снова зашел ко мне, но меня не было... Медлить долее было неудобно, надо было выполнить то, что он пообещал в доме предварительного заключения, и полицеймейстеру Дворжицкому было поручено «распорядиться». «Клянусь вам, Анатолий Федорович, — сказал Трепов, вскакивая с кресла и крестясь на образ, — клянусь вам вот этим, что, если бы Пален сказал мне половину того, что говорите вы теперь, я бы призадумался, я бы приостановился, я бы иначе взыскал с Боголюбова... Но, помилуйте, когда министр юстиции не только советует, но почти просит, могу ли я сомневаться? Я — солдат, я — человек неученый, юридических тонкостей не понимаю! Эх, зачем вас вчера не было?! Ну, да ничего, — прибавил он затем, — теперь там уже все спокойно, а им на будущее время острастка... Боголюбова я перевел в Литовский замок. Он здоров и спокоен. Я ничего против него не имею, но нужен был пример. Я ему послал чаю и сахару. А в доме предварительного заключения теперь все успокоились. И когда это окончится, это проклятое жихаревское дело?! Да, трудное наше положение. Я так и государю скажу, когда он приедет... Я ведь — солдат, я юридических тонкостей не понимаю. Я спрашивал совета у министра юстиции. Он разрешил! Если что неправильно — это его вина. Вы ведь знаете: когда мне объяснят, что «закон гласит», я всегда послушаюсь, так вы на меня не сердитесь!.. Ведь мое положение трудное, надо столицу охранять... они все на войне; а я тут сиди да соблюдай порядок, когда все распущено! И зачем они эту войну затеяли?» и т. д. И Трепов удалился, по-видимому, тоже чувствуя себя не по себе...
Я не знаю, пил ли Боголюбов треповский чай и действительно ли он — студент университета — чувствовал себя хорошо после треповских розог, но достоверно то, что через два года он умер в госпитале центральной тюрьмы в Ново-Белгороде, в состоянии мрачного помешательства.

...Не с процесса Засулич, как думали близорукие и тупоумные политики, а с сечения Боголюбова надо считать начало возникновения террористической доктрины среди нашей «нелегальной» молодежи. С этого момента идея «борьбы» затемняется идеею «мщения», и оскорбляемая уже не одним произволом, но доведенная до отчаяния прямым и грубым насилием, эта молодежь пишет на своем знамени «око за око...» *. Видимое спокойствие, водворившееся в доме предварительного заключения после 13 июля, было, как оказалось впоследствии, лишь покрывалом для самых возмутительных насилий со стороны рассвирепевшего местного начальства.

* Это замечание подтверждает в своих воспоминаниях видный деятель революционного движения 70—80-х годов» сторонник терроризма Н. А, Морозов. Рассказывая о своих переживаниях, связанных с приготовлениями к наказанию Боголюбова, он вспоминает: «За это надо отомстить, — решил я... Если никто другой не отомстит до тех пор, то отомщу я, когда меня выпустят, и отомщу не как собака, кусающая палку, которой ее бьют. Я отомщу не Трепову, Назначающий нашими властелинами таких людей должен отвечать за них!» (H. А. Морозов, Повести моей жизни, т. II, М., 1962, стр. 196).

...«Кто сеет ветер — пожнет бурю», гласит св. писание, и этот рапорт, при всей своей официальной сухости, наглядно рисует нам, как и когда сеялся тот ветер, из которого выросла кровавая буря последующих лет...

Из примечаний
Большой популярностью в 70-х годах пользовались пропагандистские сказки, написанные участниками «хождения в народ». «Сказка о четырех братьях и об их приключениях» («Правда и кривда») написана Л. Тихомировым в 1873 году. Переведенный в начале 70-х годов писательницей Марко Вовчок роман писателей Эркмана и Шатриана «История французского крестьянина» вскоре был переделан в брошюру революционного содержания, в которой русским крестьянам предлагалось «хорошенько сговориться» и подняться повсеместно на восстание.

На «процессе 50-ти» рабочий-ткач П. А. Алексеев произнес знаменитую речь, закончив ее словами: «Подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах». Речь Алексеева дважды в грубой форме прерывалась председателем— сенатором Петерсом («Революционное народничество 70-х годов XIX века», т. 1, М., 1964, стр. 336—367).

Давший при аресте предательские показания и заподозренный впоследствии в провокации Н. Е. Горинович был приговорен членами киевского кружка бунтарей-народников к смерти. В выполнении приговора участвовали Малинка, Дейч и Стефанович. Во время покушения 11 июня 1876 г. Горинович был ранен в голову и облит серной кислотой. Во время следствия выдал участников покушения и членов революционного кружка.

Напомнило мне про деревенскую тётку, о которой мне рассказал тесть, вот эта история:

Принимайте, штоле - опыты с электричеством

Там счетчик электрический такой же.

Сейчас, и раньше, и в будущем будут ходить проверяющие показания счетчиков и корректности подключения. Так вот и тогда во времена СССР такие проверяющие посетили деревню. Зашли они в дом к той самой тетке, а точнее к её родителям, она была еще совсем маленькой, но язык за зубами держать это не её уже в то время.

Что бы счетчик не наматывал, к диску прислоняли пластиночку, которая крутиться не давала диску, что соответственно не наматывало кВ/ч.

Зашли проверяющие. Родители тётки уже вытащили эту пластиночку, поскольку уже знали что это проверяющие идут. Начали проверяющие смотреть всё ли по закону и всё ли правилно подключено, а в процессе проверки тетка возьми и ляпни:

- Да что вы там ищите то!? Пластиночку то мы уже убралииии! Ничего вы там не найдете!

Дали штраф родителям её тогда очень большой для деревни. Ну и пиздюей этой тетке тоже дали хороших.

О решении покинуть пост губернатора Ульяновской области и попробовать свои силы в Государственной думе Сергей Морозов сообщил сегодня в прямом эфире телеканала «Рен-ТВ» и в своих акканунтах в соцсетях.

Сергей Морозов 16 лет возглавлял регион. Решение покинуть пост он объяснил желанием принести Ульяновской области пользу в новом статусе.

«Дорогие земляки!
Сегодня я обращаюсь к вам по очень важному и лично для меня действительно судьбоносному поводу!
Думаю, вы прекрасно знаете, что Ульяновская область для меня - не просто точка на карте и не только место рождения. Наш любимый край - это мои корни, мои родные и близкие, это моя жизнь. И я постарался сосредоточить все свои силы на том, чтобы сделать нашу Малую Родину успешной, передовой и комфортной.
Все годы - работая простым водителем или будучи губернатором - я отдавал всё, что мог, для нашего региона. Считаю, что могу гордиться тем, что сделано мной и большой командой Ульяновской области за прошедшие 16 лет. Мы, вместе с вами, дорогие земляки, построили мост через Волгу, сохранили авиапром и автомобильную промышленность, привели в область новые производства, построили новые больницы и дороги, школы и детские сады. Спасибо вам за все годы неизменной поддержки и помощи в осуществлении всех этих побед.
Сегодня я принял решение, что могу принести пользу региону в новом статусе. Считаю, что должен баллотироваться в Государственную Думу, в связи с чем попросил Президента России Владимира Владимировича Путина принять мою отставку с поста Губернатора региона по собственному желанию. Уверен, что мой опыт, знания и силы будут нужны и полезны моим землякам и дальше, но уже в новом для меня статусе.
Полагаю, что работая на благо жителей области в Государственной Думе смогу принести там больше пользы и эффективнее продвигать на федеральном уровне проекты развития региона. Именно желанием сосредоточиться на продвижении интересов жителей Ульяновской области в федеральном парламенте и обусловлена моя просьба к главе государства о добровольной отставке с поста Губернатора».
Дорогие друзья!
Сегодня мир очень быстро меняется, ускоряются процессы в экономике, политической и социальной жизни. Темпы развития страны и регионов готовы поддержать управленцы нового поколения. Думаю, новая команда сможет сохранить лучшее, что мы достигли за это время и придать импульс для нового качественного развития области. Еще раз благодарю вас, дорогие земляки, за годы совместных свершений. Я не видел и не вижу для себя другой судьбы, кроме служения России и жителям Ульяновской области.