Куча
Насрал вчера я целу кучу.
Болела попа, долго мучил.
Разверзся кал, как в небе тучи,
Мочи пробился света лучик.
На трапезу слетелись мухи.
Хотел уйти, но голод сущий.
На вкус неплохо, думал хуже.
И шел я дальше равнодушный.
Трамп сказал: «А ну, Иран,
отдавай-ка свой уран!
А не то со всех сторон
нанесу тебе урон».
Трампу отвечал Иран:
«Хрен тебе, а не уран!
И от бублика дыра,
приходи за ней вчера».
«А вот и я!» Памяти Парижской Коммуны
-----------------------------------------------------------------------—
За баррикадами, на улице пустой,
Омытой кровью жертв, и грешной, и святой,
Был схвачен мальчуган одиннадцатилетний.
— Ты тоже коммунар? — Да, сударь, не последний!
— Что ж! — капитан решил. — Конец для всех — расстрел.
Жди, очередь дойдет! —
И мальчуган смотрел
На вспышки выстрелов, на смерть борцов и братьев.
Внезапно он сказал, отваги не утратив:
— Позвольте матери часы мне отнести!
— Сбежишь? — Нет, возвращусь! — Ага, как ни верти,
Ты струсил, оголец!
Где дом твой? — У фонтана. —
И возвратиться он поклялся капитану.
— Ну, живо, черт с тобой! Уловка не тонка!
Расхохотался взвод над бегством паренька.
С хрипеньем гибнущих смешался смех победный.
Но смех умолк, когда внезапно мальчик бледный
Предстал им, гордости суровой не тая,
Сам подошел к стене и крикнул: — Вот и я!
И устыдилась смерть, и был отпущен пленный.
Дитя! Пусть ураган, бушуя во вселенной,
Смешал добро со злом, с героем подлеца.
Что двинуло тебя сражаться до конца?
Невинная душа, была душой прекрасной.
Два шага сделал ты над бездною ужасной:
Шаг к матери один и на расстрел второй.
Был взрослый посрамлен, а мальчик был герой.
К ответственности звать тебя никто не вправе.
Но утренним лучам, ребяческой забаве,
Всей жизни будущей, свободе и весне
Ты предпочел прийти к друзьям и встать к стене.
И слава вечная тебя поцеловала.
Когда-то в Греции поклонники, бывало,
На меди резали героев имена
И прославляли их земные племена.
Парижский сорванец, и ты из той породы!
И там, где синие под солнцем блещут воды,
Ты мог бы отдохнуть у каменных вершин.
И дева юная, свой опустив кувшин
И мощных буйволов забыв у водопоя,
Смущенно издали следила б за тобою.
1871
/Виктор Гюго/ (Перевод П. Антокольского)
* Эпизод, о котором рассказывает Гюго в своих стихах, действительно имел место в истории Парижской Коммуны. Славный гуманист Гюго исказил его, придумав счастливый конец: "И устыдилась смерть, и был отпущен пленный". В реальности, мальчик, сдержавший обещание, был расстрелян версальцами.
Парижская коммуна продержалась 72 дня. Париж и окрестности.
СССР — 74 года, 1/6 часть суши + страны соц/лагеря...
Современный англоязычный плакат: «Мученики Парижской коммуны вечно живут в наших сердцах!»
Люблю тебя, хоть и ругаю,
Хоть и промок в твоих дождях,
Хоть каждый год весной вздыхаю,
Когда Нева в своих брегах
Теснится, просит выхода к морю,
А город смотрит свысока
На эту вечную историю
Смывая снег с тростин-стиха.
Люблю твои парадны тесные,
Где пахнет кошками и днём,
Где стены, вроде бы, не местные,
А мы всё ходим под дождём.
Люблю твои дворы-колодцы,
Где неба — узкая щель,
Где даже солнцу не пробиться,
А нам не жаль, нам не жаль.
Люблю твои мосты в разводе,
Когда по Неве плывут огни,
И город в этой странной свободе
Стоит, как в юности, — ни-ни,
Ни шагу назад, ни полшага
Из этой промозглой красы,
Где вместо обычного флага —
Туман, разрываемый на куски.
И люди здесь особого замеса —
Чуть-чуть усталые, чуть-чуть не от мира сего.
Им Петр когда-то вместо интереса
В гранит заковал самое нутро.
Теперь они по набережным бродят,
Смотрят на волны, ищут в них ответ,
А волны ничего не производят,
Кроме воды, тумана и газет
С промокшими насквозь заголовками
Про то, что жизнь налаживается, да,
А город под разведёнными мостками
Уже который век глядит туда,
Где небо сходится с водою,
Где чайки, как обрывки снов,
И пахнет солью и бедою,
И вечностью — без лишних слов.
О дождь, не орошай сухих джахарских гор,
Где некогда у Мей был кочевой шатёр.
Не лейте, облака, воды в песок пустыни,
Был важен аль-Лива, пускай иссохнет ныне!
Начнут перечислять селенья... Над одним
Не лейся, сострадай, страданиям моим!
Названий множество, но есть одно названье,
Которое во мне вновь оживит страданье.
Пускай от ворона я там беды не жду,
Так верно к филину я в когти попаду.
В горах, где не слыхать людского красноречья,
Ко мне доносится лишь блеянье овечье.
Что слёзы лить, припав на камень? Пусть венки
Друзьям пирующим свисаю на виски,
И пусть несёт ладонь, как на спине верблюда,
От уст и вновь к устам чудесный груз сосуда.
Встаёт пузыриков куполовидный скоп,
И отрок пеною смиренно крестит лоб, —
Красивый божий раб, из чтущих воскресенье;
Оценишь вкус вина и тонкость поднесенья.
Почуешь на губах прохладный поцелуй,
Им тело бренное и душу уврачуй.
Певец же, при серьгах и в праздничном наряде,
Ещё споёт тебе про старый дом в Джудаде.
Перевод С. Щервинский
#ХикмаПоэзия
Видишь во мне жертву,
Чувствуешь хищника.
Видишь во мне ребенка —
Сам подобен эмбриону.
Эмоциональный дот, чуть не сломавший быт;
Природный поворот, чуть слома зашив в опыт.
Эмоцию не отпускает покой Гавани,
Эмо-циник не видит той радуги.
Он продолжает пути движения,
Хоть и делает другим отложения.
Не воин, не эмо, не йомен,
Не цел, не разломан, не завоеван.
Просто человек со стержнем внутри.
Хоть на век сотри его взор изнутри —
Он продолжает путь, ибо себе верит,
Не мерит сути, сквозь лимб идет.
Все пытаясь понять — живет.
Логикой пользуясь — идет.
Чувства не зыбя, эмоции контролируя,
Других поняв — границы не теряя.
Остро чувствую – пульсом боли: нестерпимо горит внутри.
Этих пауз не надо более, говори со мной, говори!
Я по горло сыт пустотою, у меня аллергия на вакуум.
Говори, говори со мною! Я привык: насмотрелся всякого –
Ничего... Молитва без отклика в полутёмном стакане каменном.
Не молчи, моя синеокая, приглядись, я же весь – внимание.
Из рубахи смирительной выбраться, в рукавах сумев не запутаться –
Странный подвиг необходимости. Говори, не молчи! Минутами
Жизнь по капле в сухую почву – полумёртвую, опустелую.
Говори и гори, не бойся же, я любить тебя, обгорелую,
Буду больше ещё. От голоса стены рушатся мироздания –
Ерунда. Я построю новые. Говори, ко всему заранее.
Я готов. Из теснин и прошлого, из юдолей, черных от копоти,
Я шептал тебе, говорила чтоб, и себя искал в этом шёпоте.
Что там дальше? Известно, надвое, но молчать – почти преступление.
Говори и гори. А я твоё всем собой поддержу горение.
