трусы - https://aliexpress.ru/item/4001223788186.html

Реклама: ООО "АЛИБАБА.КОМ (РУ)" ИНН: 7703380158

Пятница вечер, значица, сижу одной рукой кофе пью, другой пакеты с деталями перебираю, сортирую всякое (про это пост будет отдельный, познавательный и с картинками), тут лента мне выдает такое:

Нихуя непонятно, сумбурно, да еще и на иностранном языке. Я в универе учил латынь и пары черепных нервов, тут же вообще о другом. Но, будучи человеком неглупым и смекалистым, я быстро сообразил, что:

• девушка показывает отдельно лего-трусы не просто так и речь идет про какой-то авторский проект;

• надо полагать, что где-то есть видео, где девушку показывают совместно с лего-трусами, а это уже

• достаточный инфоповод для Пикабу!

  Ночь прошла быстро, и спустя каких-то 10 часов в соседнем видео я и нашел искомое! Перед тем, как поделиться находкой, с тебя плюсик в комментарии и скабрезный анекдот в профиль на госуслугах, го!

Подписывайтесь на мой домашний телефон, ешьте здоровую пищу и следите за цифрами давления (а мужички после 40 еще сдавайте ПСА на всякий случай), если тема девушек в лего-бикини зайдёт - сделаем это хорошей субботней традицией!

Ну а после 10000 лайков под постов скажу какое у косплеерши SunnyRayYXO сценический псевдоним!

трусы - https://aliexpress.ru/item/4000041144594.html

Реклама: ООО "АЛИБАБА.КОМ (РУ)" ИНН: 7703380158

"Однажды случилась история, которая дала мне хороший урок.
Папа должен был приехать из Сургута на неделю раньше, чем мама должна была вернуться из Москвы."

Когда я учился в седьмом классе, мой папа уехал работать в Сургут.

Папа был врачом. И не просто врачом, а преподавателем в медицинском институте. Лечил людей и учил лечить людей. Двойная нагрузка. А в Сургуте он, видимо, лечил нефтяников и учил их не умирать от счастья, когда они видят свою зарплату.

Приезжал он домой дважды в год: на Новый год и летом. Летом он забирал маму, и они укатывали в Сочи. Отдыхать.

Мама, конечно, радовалась его приездам. Ещё бы — муж приехал, внимание, забота. Но радость эта проходила быстро. Дня за три. Потому что папа был не просто муж, а личность. Со своим характером, привычками и твёрдым мнением о том, как правильно дышать, если у тебя колит в боку. И как варить борщ. И как жить вообще.

Я тогда не понимал этой диалектики. А потом, уже после второго своего развода, осознал: счастливый брак моих родителей держался именно на этом — на недолгих, но ярких встречах. Они не успевали надоесть друг другу. Идеальная формула. Два раза в год — и всё при деле.

До шестнадцати лет меня брали с собой в Сочи. А с шестнадцати — перестали. Видимо, решили, что я уже большой и могу сам за себя отвечать. Или просто надоело таскать с собой это чудо.

В шестнадцать лет я впервые попробовал алкоголь. Но это уже совсем другая история, а пока речь о том, что случилось как раз после моего шестнадцатилетия.

Итак, когда родители уезжали в отпуск, я оставался один. С двумя собаками.

Собаки были фокстерьеры. Если вы не знаете, что такое фокстерьер, представьте себе электровеник, который вместо того чтобы пылесосить, носится по квартире со скоростью звука, лает на всё, что движется, и требует постоянного внимания. А теперь представьте два таких электровеника. Одновременно.

Они не возражали против вечеринок. Наоборот, с интересом наблюдали за происходящим и, кажется, даже участвовали в обсуждении повестки. Особенно когда кто-то ронял бутерброд.

Так вот, когда родители уезжали в отпуск, я устраивал грандиозные вписки.

Это сейчас я понимаю, что слово «грандиозные» можно заменить на «опасные для жизни, здоровья и имущества». А тогда мне казалось, что это просто вечеринки. Много людей, много музыки, много всего, что можно пить и чем закусывать, и полное отсутствие взрослых.

Пили всё подряд. Водку, портвейн, какой-то вермут, который нашёлся в серванте и, кажется, помнил ещё Ленина. После вермута люди начинали разговаривать с собаками на философские темы, а собаки вежливо кивали.

Иногда ко мне заявлялись родители моих друзей. Тех самых друзей, которые пропадали у меня слишком надолго. Они приходили, смотрели на меня, смотрели на своих чад и говорили что-то вроде:

— Ты бы их домой отправлял, а то мы волнуемся.

Я кивал. И продолжал отправлять их домой ровно тогда, когда они сами хотели уйти. То есть никогда.

Однажды, после очередной ночи, я задумался: а как это соседи до сих пор терпят наш круглосуточный кутеж? Мы же не тихо сидели. Мы орали песни, топали, двигали мебель, падали, вставали и снова орали. Собаки подвывали. В общем, полный комплект.

И ровно на следующий день — звонок в дверь.

Я открываю. За порогом — митинг. Все соседи. Со всех этажей. С бабушками, дедушками, детьми и, кажется, даже с тараканами, которых выгнали из щелей ради такого события.

Они говорили все разом. Это был не шум, это был хор голодных духов, требующих тишины. Голдёж стоял такой, что я на секунду испугался за целостность дверного проёма.

Я поднял руку. Они замолчали. Кажется, даже тараканы замерли.

— Хотите, чтоб потише было? — спросил я.

Они закивали. Все разом. Как китайские болванчики.

— Окей, — сказал я и закрыл дверь.

Они постояли ещё минут пять, пошумели для порядка и разошлись. А я подумал: «Надо будет купить беруши. Им».

После таких вечеринок приходилось восстанавливать квартиру. Иногда капитально. С дрелью в руках, с молотком, с отвёрткой и с чувством глубокого удовлетворения от того, что ты не просто тусишь, а ещё и осваиваешь рабочие специальности.

Я научился прибивать оторванные плинтуса, закручивать вырванные с мясом дверные ручки, замазывать дыры в стенах (откуда они брались — до сих пор загадка), чинить сломанные стулья и даже паять какие-то провода, которые кто-то зачем-то перекусил. Видимо, в порыве творчества.

Собственно, благодаря таким впискам я подружился со всеми инструментами. Вплоть до паяльника. Паяльник я особенно уважал. Он был похож на маленькую огненную змею, которая умела соединять то, что разорвала пьяная дружба.

Особое внимание приходилось уделять шторам. Шторы после вечеринок выглядели так, будто на них напали дикие животные. Их приходилось снимать, стирать, иногда гладить и вешать обратно. А гардины — прикручивать на место, потому что кто-то в нетрезвом виде обязательно пытался искать в висящих на них шторах твердую опору.

И туалет. Отдельная песня. От количества выпитого у гостей двоилось в глазах. И они пытались попасть в правильный унитаз. Иногда не попадали. Иногда попадали, но не в тот. Иногда в тот, но мимо. Приходилось отмывать всё вокруг и долго смотреть на стены с вопросом: «Господи, зачем?».

Я тщательно убирал все следы вечеринки. Выносил горы мусора, мыл полы, проветривал, стирал пятна с потолка (да, и с потолка тоже). Иногда мне казалось, что после моего возвращения родителям квартира доставалась в лучшем состоянии, чем до их отъезда. Я даже думал предложить им уезжать почаще. Но не предлагал. Скромность — моё второе имя.

Однажды случилась история, которая дала мне хороший урок.

Папа должен был приехать из Сургута на неделю раньше, чем мама должна была вернуться из Москвы. То есть он приезжал, ждал её, они встречались и улетали в Сочи. А я оставался один. Ненадолго, но достаточно, чтобы...

Вы уже догадались.

Я решил закатить грандиозную тусовку. Такую, чтобы запомнилась.

Запомнилась. Ещё как.

Повеселились громко и на славу. Были танцы на столе, были песни под гитару, были пьяные философские споры о том, есть ли Бог и зачем он создал фокстерьеров. Был кто-то, кто пытался научить собак танцевать вальс, и собаки, кажется, даже пытались. Но у них не очень получалось, потому что вальс — это плавно, а фокстерьер — это всегда резко и с лаем.

К утру квартира напоминала поле боя, на котором победила дружба, но проиграла мебель.

Прибирался я быстро, но тщательно. Всё вымыл, всё прибил, всё закрутил, всё замазал. Проветрил. Поставил цветы в вазу. На всякий случай всё перетряхнул, всё проверил. Казалось бы, идеально.

Встретил отца. Он был бодр, весел и пах Сургутом. Сургут пахнет нефтью, деньгами и почему-то йодом. Наверное, от папиных медицинских привычек.

Сели завтракать. Я спокоен. Я уверен. Я гений конспирации. Ни одна соринка не выдаёт моего преступления. Фокстерьеры сидят смирно и делают вид, что они вообще не умеют лаять.

Отец жуёт бутерброд. Пьёт чай. Смотрит в окно. Потом переводит взгляд на меня и строго спрашивает:

— Как повеселились?

У меня внутри всё оборвалось. Потом склеилось обратно. Потом снова оборвалось и упало куда-то в район пяток.

— Что? — переспросил я, надеясь, что ослышался.

— Как повеселились? — повторил отец. Строго. Как врач, который спрашивает больного: «На что жалуемся? И не врать, я всё вижу».

Я лихорадочно прокручивал в голове: где прокол? Всё же идеально! Полы блестят, плинтуса на месте, шторы свежие, гардины висят ровно, даже в туалете чисто, собаки не выдают. Может, соседи успели пожаловаться?

Но делать нечего. Спалился так спалился. Надо держать удар.

— Хорошо, — сказал я. Голос не дрогнул. Почти.

Отец кивнул. Дожевал бутерброд. Потом снова посмотрел на меня и добавил:

— А с балкона на машину внизу кто наблевал?

Тут я вспомнил. Был такой эпизод. Кто-то из гостей, имени не называем, решил, что свежий воздух поможет. Вышел на балкон. И помогло. Вероятно, в том числе за счёт надругательства над стоящим под балконом автомобилем.

Я посмотрел на отца. Отец посмотрел на меня.

— Выжил? — спросил он.

— Выжил, — сказал я. — Даже извинялся. Потом.

Мы допили чай. Я уже расслабился, думал, что самое страшное позади. Наивный.

Папа встал из-за стола, вышел в коридор и вернулся с маленьким кусочком ткани в руке. Кружевным таким кусочком. Розовым. Молча положил его передо мной на стол.

Я его поднял.

Женские трусики. Кружевные. Очень такие... выразительные.

— Нашёл, — сказал папа.

Я смотрел на трусики. Трусики смотрели на меня. Фокстерьеры с интересом принюхивались.

— В своей кровати, — добавил папа.

Как они там оказались — я не знаю до сих пор. Не помню. Не понимаю. Может, сами приползли. Может, их занесло сквозняком. Может, это фокстерьеры практиковали свои чёрные ритуалы.

Папа смотрел на меня. Я смотрел на трусики. Трусики смотрели на нас обоих и, кажется, ухмылялись.

— Ну... — сказал я.

— Ничего не говори, — сказал папа. — Бывает.

Он взял со стола свою чашку, допил чай и ушёл в свою комнату — разбирать вещи и ждать маму, которая должна была вернуться только через неделю.

Больше мы к этой теме не возвращались. Ни тогда, ни потом.

Но трусики эти я запомнил на всю жизнь. Как символ того, что даже самая тщательная уборка не гарантирует полного отсутствия улик. И что жизнь — штука непредсказуемая. Кружевные трусики имеют свойство появляться там, где их меньше всего ждёшь.

Откуда — науке неизвестно.