В 541 году н.э. император Юстиниан I находился на пике своего могущества. Его армия отвоевала Италию и Северную Африку, он кодифицировал римское право и воздвиг собор Святой Софии. Мечта о восстановлении Римской империи в границах Средиземноморья была почти реализована. Однако удар нанесли биология и климат. Первая в истории пандемия бубонной чумы унесла, по разным оценкам, от 30 до 50 миллионов человек, фактически поставив крест на античной цивилизации.
Трагедии предшествовал климатический коллапс. В 536 году извержения вулканов выбросили в атмосферу столько пепла, что на полтора года солнце стало тусклым. Наступил экстремальный холод и массовый голод. Ослабленное население стало идеальной средой для бактерии Yersinia pestis. Болезнь пришла из Эфиопии через Египет вместе с зерном: на торговых баржах в Константинополь прибыли главные переносчики — черные крысы и обитавшие на них блохи.
Чума распространялась со скоростью торговых судов. В Константинополе на пике эпидемии ежедневно умирало до 10 тысяч человек. Городские кладбища переполнились, трупы начали складировать в заброшенных башнях крепостных стен или просто сбрасывать в море. Сам Юстиниан заразился, но выжил, в отличие от 40% населения его столицы.
Последствия были фатальными. Налоговая база империи рухнула, государственная казна опустела, а армии остались без рекрутов. На заброшенных пашнях выросли леса, а торговые связи, ковавшиеся веками, прервались. Образовавшийся «демографический вакуум» навсегда изменил карту мира: ослабленная Византия не смогла сдержать экспансию арабов с юга и расселение славян на Балканах.
Юстинианова чума стала водоразделом истории. Античный мир с его городами-полисами и регулярными легионами окончательно сменился ранним Средневековьем с его натуральным хозяйством и феодальной раздробленностью. Бактерия оказалась сильнее императора, превратив его амбициозный проект реставрации Рима в руины.
Монеты в Римской империи всегда были не только деньгами, но и политическими заявлениями. В этой связи интересно рассмотреть золотую монету Юстиниана II, выпущенную после его драматического возвращения на престол в 705 году. Эта монета несла на себе глубокое послание, ключ к которому кроется в одной короткой, но многозначительной надписи: PAX.
Золотая монета (солид) Юстиниана II, чеканка 705 года.
Это понятие, выбитое на императорской державе, несёт в себе важный символ римской истории, переосмысленный в христианском ключе.
Юстиниан II впервые правил с 685 по 695 год. Его свергли и отрезали нос, чтобы лишить возможности возвращения к власти. После свержения он провёл долгие годы в изгнании. Однако его решимость вернуть трон не ослабела и спустя 10 лет он вернулся в Константинополь. Его второе правление (705-711) стало временем не только репрессий, но и борьбы за укрепление авторитета. В этом свете каждая деталь его монетного чекана приобретает программный характер.
На аверсе монеты изображён Христос. Сокращенная латинская надпись dN IhS ChS REX REGNANTIUM - «Господь наш Иисус Христос Царь Царствующих» - это прямое указание на верховную власть Христа над всеми земными правителями. Юстиниан впервые в истории начал изображать Христа на своих монетах, причем, еще в первое правление. На монетах же 705 года важен реверс: там мы видим самого Юстиниана II в полном императорском облачении. Вокруг него надпись DN IUSTINIANUS MULTUS AN - «Господину нашему Юстиниану многая лета». Это стандартное пожелание многих лет жизни и правления, которое обрело почти триумфальный смысл после невероятного возвращения Юстиниана на трон. Император изображен в диадеме и лоре (церемониальной мантии). Он держит в руках два ключевых символа: крест на ступенчатом основании, символ победы христианства, имперской веры и божественной защиты, а также державу в виде шара. И главное - на ней написано PAX, что значит "мир" на латыни.
Римская империя (Византия) во времена Юстиниана II
Надпись PAX на императорской державе - это соединение римской идеологии и христианской теологии. Это и есть сердцевина послания данной монеты. Для Юстиниана эта надпись была сознательной отсылкой к фундаментальной римской имперской концепции - Pax Romana («Римский мир»). Этот идеологический конструкт, появился в самом начале империи, во времена Августа Октавиана. Он означал подавление внутренних конфликтов и внешних угроз военным и административным могуществом Рима. А вследствие этого - установление единого закона (римского права), безопасности коммуникаций и стабильности на огромных территориях. Это идея о том, что Рим несёт порядок и процветание, заменяя хаос цивилизацией. Она пережила века и в 705 году Юстиниан II обратился к ней, хотя в это время она дополнилась новым содержанием. В контексте 705 года «PAX» читается на нескольких уровнях:
1) Мир как божественный дар исходит от Христа, изображённого на аверсе. Император, держащий шар с этой надписью, предстаёт как хранитель божьего мира.
2) После 10 лет смуты Юстиниан провозглашает восстановление Pax Romana и конец хаоса. Как римский император, он заявляет о восстановлении внутреннего порядка, безопасности и верховенства закона.
3) Узурпаторы несли с собой войну и раздор. Законный император приносит мир. С ним в империю возвращается спокойствие и богоугодный имперский порядок.
Занятная монета, особенно учитывая то, что во второе правление Юстиниана не было ни внешнего мира, ни внутреннего. О том, как его свергли во второй раз - смотрите в нашем новом видео.
Вот и разобрались в прошлый раз, как там дела обстояли у германцев и кельтов в их королевствах на рубеже VI-VII веков, теперь вернемся к Византии. Там после смерти Юстиниана I тоже такие дела творились – закачаешься. И вот, прежде чем расскажу о сегодняшнем произведении, к нему надо аккуратно подвести, что я сейчас и сделаю. Читать эту часть не обязательно, но прочтение может очень многое расставить на свои места.
После смерти бездетного Юстиниана власть над империей досталась его племяннику, сыну его сестры Вигилантии и некого Дульциссимуса (или Дульцидио, точное имя, похоже, неизвестно), Юстину II (565-578). И, честно говоря, кандидатура так себе: этот любимчик своего знаменитого дяди оказался тем ещё «кабачком с гнильцой» – начал своё правление тем, что, судя по всему, избавился от своего родича (тоже Юстина), сына Германа от первого брака (того самого кузена Юстиниана), чтобы тот не оспорил его власть, а закончил – тем, что поехал кукухой и по настоянию своей жены, Элии Софии (кстати, племянницы Феодоры), сделал наследником и соправителем Тиберия II (578-582), усыновив его как в старые добрые римские времена его тёзки. Потому что единственный сын императорской четы, Юст, родителей не пережил. Ещё у них была дочь, Аравия, выданная замуж за экзарха Равенны Бадуария, но времена, когда византийские владыки передавали трон зятьям, похоже, миновали. По крайней мере, до конца правления самого Тиберия.
(Ненавязчиво добавляю семейное древо, чтобы можно было разобраться со всеми этими людьми с одинаковыми именами)
Надо сказать, что из-за такого вот злодейства в самом начале правления Юстин очень старался понравиться своим подданным – массово простил долги и принудил сделать то же ростовщиков, устроил широкомасштабное строительство в Константинополе (построил бани и восстановил акведук Валента), расширил полномочия провинциальных управителей, пытался прекратить религиозные разногласия, вернул право на развод по обоюдному согласию супругов, но на этом всё. Более того, во внешней политике он, по сути, пустил по одному месту все достижения своего великого дяди – именно при нём лангобарды вторглись в Италию и потеряна была Дара (Дарас), а Нарсес, как назло, умер и больше уже ничем византийским императорам помочь не мог.
Есть мнение, кстати, что именно захват персами Дары спровоцировал манифестацию психического расстройства у Юстина. Судя по тому, кстати, что он выделывал (например, выбрасывал что под руку подвернется во время своих приступов, особенно на фоне гнева, кусал людей, требовал, чтобы днём и ночью играли на органе, наворачивал круги вокруг дворца и подражал животным), это могла быть шизофрения, причем гебефреническая. Видела версию про биполярку, но, как по мне, на неё не похоже. На шизофрению намекает и то, как быстро болезнь прогрессировала, но точный диагноз, понятное дело, уже не установить. Как бы то ни было, неизвестно точно, что стало причиной, но в 578-м Юстин умер.
(Вот такой вот портретик императора-психа из кодекса XV века Codex Mutinensis graecus 122)
Тиберий вообще ни в каком родстве, кроме юридического, со своим предшественником не состоял. Он был при нём комитом экскувитов и пытался решить проблему аварского вторжения, сначала переговорами, потом военными действиями, причем не очень-то удачно. Неизвестно, почему на роль нового императора выбрали именно его, но он тоже очень стремился понравиться подданным, видимо, ощущая непрочность своего положения: всячески проявлял щедрость, сокращая налоги и раздавая деньги (которых, правда, в казне было не густо), снял некоторые торговые пошлины, старался придерживаться мягкой религиозной политики или не лез в неё вовсе (например, если дело касалось иудеев и еретиков).
Но в целом дела всё равно шли не очень, особенно на поле внешней политики – лангобарды продолжали прихапывать земли в Италии и после заключения мира с ними в 579-м они нахапанное оставили себе, продолжали свои разорительные набеги авары и славяне (которые стали именно тогда селиться на Балканах), и не помогла даже попытка стравить их меж собой, усиливались франки (и даже поддержка Гундовальда, непризнанного сына Хлотаря I, о котором я упоминала уже тут – История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды», при его попытке захвата власти не принесла особой пользы, франкские короли только разозлились), а на востоке пришедший на смену старику Хосрову I Ормизд IV прекратил мирные переговоры и продолжил войну. И хз, что бы делал Тиберий, если бы не новый талантливый полководец – Маврикий, который всю эту байду с персами и разрулил. Император так был восхищен его победой в битве при Константине, что выдал за него одну из двух своих дочерей…тоже Константину) Наверное, ему виделся в этом некий символизм)
А так как сыновей не получилось и у этого византийского правителя, то, когда в следующем, 582-м году, Тиберий будто бы чем-то отравился и умер, новым императором стал именно его зять Маврикий (582-602), обойдя в этом другого его зятя, мужа ещё одной его дочери Харито – Германа, сына того самого Германа и Матасунты, и брата убитого по приказу Юстина другого Юстина. Сложно сказать, почему так. Но есть один намекающий факт – ещё один брат Германа и Юстина, Юстиниан был участником заговора, организованного Элией Софией, против Тиберия II. Они тогда легко отделались, но я бы родичу таких товарищей бы тоже не доверяла. Так, на всякий случай. Хотя у Германа так-то прав на трон было куда больше. Но всё вышло так, как вышло, и вышло плохо. Особенно для Маврикия и его семьи.
Несомненно, Маврикий был выдающимся полководцем (он, кстати, написал военный трактат «Стратегикон») и в целом умелым правителем. Это тот случай, когда стране случайно очень повезло. Он довёл войну с персами до победного конца и принудил персов в 591-м к миру (и, кстати, усыновил будущего шахиншаха Хосрова II, о котором я ещё скажу – поступок, на который когда-то не решился Юстин I, только с Хосровом I). А ещё отбросил аваров за Дунай и остановил на время продвижение лангобардов в Италии. Сделано это было благодаря созданию экзархатов – Итальянского и Африканского.
(Карта Африканского экзархата. Итальянский - соответственно на территориях Италии, не занятых лангобардами)
Но, несмотря на все свои успехи, Маврикий сделал много такого, что создало ему сильных и влиятельных врагов. Он конфликтовал с папой Григорием I из-за лангобардов, и имел неосторожность из-за нехватки денег в казне не только повысить налоги, но и уменьшить жалование своим же военнослужащим, а потом отказался заплатить выкуп за плененных аварами воинов, и те были убиты, а потом ещё велел остальным боровшимся с аварами провести зиму за Дунаем. В итоге это закономерно вылилось в восстание.
Когда стало понятно, что наступила полная жопа, император вместе с семьёй попытался бежать, но был схвачен и там же в гавани сначала стал свидетелем расправы над своими сыновьями, а потом убит сам. Погибли тогда также его брат и многие другие военачальники. Его жену и дочерей предводитель восставших по имени Фока (602-610), ставший новым императором, поначалу пощадил и отправил в монастырь. Но потом, в 605-м, они также были казнены из-за обвинения в заговоре против Фоки. Вероятно, тогда же узурпатор устроил массовые чистки, и под раздачу попали также и Герман Младший с семьей, и много кто ещё, и на этом всё не закончилось. Ситуация внутри страны расшаталась конкретно. Вишенкой на торте стало то, что под предлогом мести за приёмного отца Хосров II объявил Византии войну. И это всего через 11 лет после того, как Маврикий ценой таких усилий добился мира!
Надо ли говорить, что очень скоро всё то, что построил на международной арене для Византии Маврикий, рассыпалось как карточный домик, а Фока был вынужден, знатно проредив ряды командиров, вести войны на нескольких фронтах? А ещё его воцарению радовалось разгулявшееся духовенство, но очень скоро перестали радоваться все остальные. Закончилось всё тем, что сначала возмутился Ираклий Старший, а потом, в 610-м, уже его сын, тоже Ираклий, поднял открыто восстание, к которому присоединился даже зять Фоки Приск, муж его единородной дочери Доменции, рожденной от императрицы Леонтии. Вскоре Ираклий достиг Константинополя и без особых усилий захватил власть, а Фока вместе с приближенными удостоились той же участи, что и Маврикий с теми, кто был предан ему. А новым императором стал Ираклий I (610-641). Свой своеобразный взгляд на эту историю изложил в своей трагедии
Пьер Корнель (1606-1684) – не просто французский поэт и драматург, но и член Французской академии и, можно сказать, отец французской трагедии, он был одним из тех, кто стоял у истоков драматургии такой, какой мы ныне её знаем, но при этом его имя едва ли встретишь хоть в каком-нибудь российском учебнике литературы. Впрочем, с ним и помимо этого жизнь несправедливо обошлась. А ведь начиналось всё у него не так уж плохо.
Родился он в Руане в семье чиновника, сам учился на юриста и впоследствии успел побыть и в роли адвоката, и в роли прокурора, и в ролях различных чиновников, но всё это, похоже, приносило ему мало радости. На досуге он развлекался написанием поэзии и драматургии и, похоже, в этом преуспел куда больше. Его первыми пьесами были «Алидор, или Безразличный» и «Мелита», и в собственных произведениях он отражал менявшиеся взгляды на власть, государство и людей. Похоже, его пьесы пользовались определенным успехом и при его жизни, он даже сумел перебраться в Париж, но это не спасло его от бедности и одиночества. Именно в Париже он и окончил свои дни при столь печальных обстоятельствах, и лишь после 1789-го года у французов вновь пробудился интерес к его творчеству.
Что касается трагедии «Ираклий» (фр. «Héraclius») то она была написана и впервые поставлена в 1647-м году, и её относят ко второму этапу в творчестве Корнеля (т.н. «второй манере»), когда он разочаровался в абсолютизме и обратился к теме правителей-тиранов.
В собственных комментариях к этой пьесе Корнель сам же отметил, что намеренно взял на себя смелость отойти от исторических фактов ради своего замысла, и добавил к этому довольно остроумно: «Трагедия моя представляет собой отважную попытку истолковать на свой лад историю, от которой в пьесе осталась лишь очередность императоров Тиберия, Маврикия, Фоки и Ираклия «…», но, по совести говоря, я никому не советую следовать моему примеру. Это весьма рискованно: в случае успеха подобную затею именуют смелой изобретательностью, в случае неудачи — смехотворной дерзостью». Плюсик ему за самоиронию)
Интересно тут то, что одна из главных героинь, Леонтина, носит имя, созвучное с именем реальной жены узурпатора Фоки, Леонтии, но при этом сама императрица в данном произведении никак не фигурирует.
Кроме того сюжет с подменой детей родился не на пустом месте: согласно одной легенде, записанной Феофаном Исповедником, Маврикию явился сам Христос и предложил одно из двух – долгое царствование или же скорую смерть, но с непременным посмертием в Раю, и император выбрал второе; другая же легенда повествует о том, что кормилица в самом деле пыталась подменить одного из сыновей Маврикия, чтобы спасти хоть его, но правитель помешал ей это сделать. Видимо, не хотел спасения своих детей такой ценой. Вообще в комментариях автора написано ещё очень много любопытного, но мне просто не хватит места, чтобы всё выложить. Так что тем, кто возьмётся читать, рекомендую прочитать и их.
О чём:
Благородного происхождения кормилица Леонтина оказалась весьма ушлой тёткой со своеобразными принципами и умеренной бытовой жестокостью. Преданность её императору Маврикию была столь велика, что она не только спасла его маленького сына, Ираклия, ценой жизни своего собственного сына, Леонтия, ухитрившись при этом Фоке выставить всё так, будто играет как раз за него, но и загодя приготовила спасенному ею мальчику путь к трону…подменив доверенного ей сына Фоки, Маркиана, Ираклием. И даже в какой-то момент рассказала царевичу, ху из ху, только они двое к началу этой истории и знали правду.
И им совсем не понравилось то, как решил узурпатор распорядиться жизнью, свободой и брачным статусом Пульхерии, дочери Маврикия, жизнь которой он пощадил с одной-единственной целью – выдать её замуж за сына и тем самым упрочить положение основанной им династии. Пульхерия прекрасно относилась к лже-Маркиану, но принципиально не хотела помогать его «отцу»-тирану. А вот у Ираклия была совсем другая причина противиться этому союзу. И, когда оттягивать по мнению Фоки больше было нельзя, произошёл разговор, который всё это хитросплетение привёл в движение.
(Императрица Леонтия, супруга Фоки, портрет XVI века)
Отрывки:
Чтобы придерживаться хронологии, процитирую кое-что из хроник о событиях, предшествовавших узурпации Фоки:
«…Затем в Константинополе правил Юстин Младший — муж более всего преданный жадности, притеснитель бедных, грабитель сенаторов. У него была такая тяга к добыче, что он приказал изготовить железные сундуки, в которые и складывал награбленные таланты. Утверждают также, что он впал в ересь пелагианцев. И вот, когда он, мучимый жаждой золота, отверг божественные заповеди, справедливый Божий суд отнял у него разум и превратил его в полоумного. Тогда он усыновил Тиберия, который управлял его дворцом или одной из провинций, — человека справедливого, деятельного, храброго, мудрого, щедрого на милостыню, беспристрастного в разрешении споров, славного своими победами и, что превосходило все остальное, праведного христианина.
Когда же множество сокровищ, которые накопил Юстин, он раздал бедным, Августа София принялась его частенько упрекать, что тем самым он обрекает государство на бедность, приговаривая: «То, что я скопила на протяжении многих лет, ты растратишь за короткое время». А он ей отвечал: «Уповаю на Господа в том, что не оскудеет наша казна, покуда бедняки получают милостыню или за пленных платится выкуп. Ибо это и есть великое сокровище, ведь сказано Господом: „Собирайте себе сокровища на небе, где ни ржа, ни моль не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут“» (Мф. 6, 20). Посему тем, что нам вменил Господь, мы соберем сокровища на небе, и Господь же удостоит нас награды на этом свете». И вот Юстин, после одиннадцати лет правления, расстался и со своим разумом, и с жизнью «…»
После смерти Юстина Тиберий Константин стал пятидесятым по счету императором римлян. Еще во времена императора Юстина, как мы уже упомянули, когда он был управителем дворца и раздавал обильную милостыню, Господь наделил его изобилием золота. Так, прогуливаясь по дворцу, он увидел в полу залы мраморную плиту с изображением Креста Господня и сказал: «Господним Крестом мы должны осенять наше лицо и грудь, а мы попираем его своими ногами!» И, произнеся эти слова, повелел поднять вышеупомянутую плиту, под нею обнаружили другую, с таким же знаком. Он приказал поднять и ее, а когда ее убрали, обнаружили и третью. Когда же по его приказу и она была убрана, обнаружили богатый клад ценою свыше ста тысяч золотых. Достав золото, он раздал его, по своему обычаю, бедным, которых тогда было еще много…«…»
Тиберий Константин на седьмом году правления, почувствовав приближение смерти, с согласия Августы Софии избрал императором Маврикия, по происхождению каппадокийца, мужа сильного, и, передав своей дочери царские регалии, отдал ему в жены со словами: «Так вместе с моей дочерью тебе достается моя власть. Пользуйся ею, счастливец, но всегда помни, что ты должен оставаться беспристрастным и справедливым». Сказав так, он расстался с этим миром и обрел вечный свет, а его смерть горько оплакивали в народе…»
(«Хроники длинноволосых королей», из «Истории лангобардов» Павла Дьякона».
Очень символичные рассказы, если учесть, из-за чего потом погиб Маврикий. Дальше уже цитата из «Ираклия» П. Корнеля:
«…ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Те же (Фока и Крисп) и Пульхерия.
Фока.
Оставь, Пульхерия, бунтарство.
Мы, медля с браком, вред наносим государству.
Давно необходим нам цезарь, и его,
Царевна, ты родишь от сына моего.
Не слишком у меня чрезмерные желанья,
Коль я тебя прошу за все благодеянья,
Которым с детских лет ты потеряла счет,
Лишь об одном — моих не отвергать щедрот.
Принять их от меня — честь, а не униженье.
Мой сын и мой венец достойны уваженья,
И счастлив я тебе их предложить опять,
А ты не помышляй мне снова отказать.
Я взять свое добром иль силой не премину.
Не чтишь во мне отца, так бойся властелина:
К повиновению он может привести
Тех, чью привязанность не в силах обрести.
Пульхерия.
Покуда выбирать давали мне спокойно,
Отстаивать себя старалась я пристойно
Из благодарности к тому, от чьих щедрот,
Как ты везде трубил, Пульхерия живет.
Но раз теперь себя ты выказал тираном,
С тобой начистоту поговорить пора нам,
Дабы усвоил ты, гонитель мой, что я —
Дочь императора, а не раба твоя.
Ты должен был себе поставить целью главной
Скрыть от меня, кто я и кто отец мой славный,
Коль впрямь меня мечтал настолько ослепить,
Чтоб захотелось мне твоей невесткой быть.
Подумай, чем прельстить меня ты хочешь ныне
И что мне за нужда в твоем венце и сыне,
Коль твой венец и так неоспоримо мой,
А сын — не пара мне, раз он рожден тобой?
Ты щедростью меня отнюдь не восхищаешь:
Ведь коль твой сын со мной разделит мой венец,
По праву им владеть ты сможешь наконец.
Сегодня ты для всех тиран и узурпатор,
А не потомственный, законный император,
Но веришь, что тебя признают таковым,
Коль я вступлю в закон с наследником твоим.
Ты, истребив мой дом, одной мне дал пощаду,
Но этим предо мной бахвалиться не надо:
Причиною того, что я досель цела,
Не милосердие — политика была.
Расчет — вот что тебя ко мне расположило:
Ты сохранил меня, чтоб я тебе служила,
И предлагаешь мне свой ненадежный трон,
Чтоб под тобою впредь не колебался он.
Узнай же, какова Пульхерия на деле,
И позабудь свои несбыточные цели.
Я помню, что престол, где ты воссел, тиран,
От крови моего отца еще багрян;
Поэтому владеть им не желаю вновь я,
Покуда кровь на нем твоей не смыта кровью,
Покуда на него по мертвому врагу,
Как по ступеньке, я подняться не могу.
В тебе ни чтить отца нет у меня причины,
Ни, уж тем более, бояться властелина:
Не вынудят меня страшиться иль любить
Злодея, что велел моих родных убить.
Фока.
Молчал я потому, что вызнать мне хотелось,
Чем объясняется твоя, царевна, смелость,
Но докажу теперь, тебя, как встарь, любя,
Что тешишь ты пустой надеждою себя.
Не мни, что на твоем наследственном престоле
Без помощи твоей не усидеть мне доле:
Я двадцать лет венец и без нее носил,
По праву выбора, что войском сделан был.
Трон — не имущество, что к детям переходит.
Лишь войско на него правителя возводит,
И в день, когда оно меняет выбор свой,
Прощается былой избранник с головой.
Маврикия, увы, постигла та же участь,
И я его казнил, от состраданья мучась,
Но зная, что нельзя на это не пойти,
Коль я хочу страну от новых смут спасти.
Однако, трон вернуть его семье мечтая,
В живых оставил дочь покойного тогда я,
А ныне от меня принять прошу ее
То, что он потерял и что давно — мое.
Пульхерия.
Как заявлять простой мисийский сотник смеет,
Что на престол права законные имеет
Он, на кого каприз толпы бунтовщиков
Случайно возложил венец моих отцов!
Как тот, кто к власти шел стезею преступленья,
Кто всех моих родных обрек на истребленье,
Оправдывать себя дерзает тем, что он
Страну от новых смут спасать был принужден!
Но тратишь ты слова передо мной впустую,
Что в свой черед тебе сейчас и докажу я.
Знай: в Византии власть, хоть ею и у нас
Случалось завладеть мятежнику подчас,
Наследственной всегда считалась в полной мере.
Маврикия, как тесть, поставил к ней Тиберий,
А так как через них моя семья ведет
От Феодосия и Константина род,
То опозорила б себя я безвозвратно…
Фока.
Ну что ж, коль власть — твоя, возьми ее обратно
И можешь говорить, мой щедрый дар кляня,
Что добрым сделало раскаянье меня,
Что холю я тебя и осыпаю лестью,
Чтоб тени жертв моих мне не грозили местью, —
Короче, можешь все, что хочешь, утверждать,
Чтоб ярости своей и скорби выход дать,
А я смирю себя и вытерплю в молчанье
Ту злобу, что в тебе селят воспоминанья.
Но сын мой здесь при чем? Как, будучи грудным,
Мог причинить он вред сородичам твоим?
И разве, доблестью столь щедро наделенный,
Не стоит он того, чтоб обладать короной?
В чем он моих надежд сполна не оправдал?
Кто благороднее царевича видал?
Не наделен ли он, как ты, душой такою…
Пульхерия.
Достоинства его — одно, твой грех — другое.
Их в нем достаточно, чтоб всех владык затмить,
И научилась я, твой враг, его ценить.
Да, восхищаюсь я все больше Маркианом,
Его отвагу чту, дивлюсь деяньям бранным
И лишь добра ему желаю оттого,
Что от меня твой сын не хочет ничего,
Что равнодушием ко мне он осуждает
Того, кто в брак вступить меня с ним принуждает,
И что печаль, его гнетущая сейчас,
Оправдывает мой решительный отказ.
Герой, хотя и сын преступника, к несчастью,
Он был бы мной любим, не будь рожден для власти:
Трон, на который он взойдет тебе вослед, —Вот то, из-за чего я отвечаю «нет».
Ужель ты думаешь, что вправду я забыла,
Чья длань кровавая мою семью сгубила,
И сыну твоему наследника рожу,
И этим палача у власти утвержу?
Нет, коль ты вправду мнишь, что отделить сумею
Я сына от отца, героя от злодея,
Власть отдели и сам от сына своего,
Мне предложив одно: ее или его.
Подумай… Если же для Фоки оскорбленье —
Узнать, что женщина взяла бразды правленья,
Есть человек, меня достойнее стократ:
Мой брат Ираклий жив, как всюду говорят,
И спор о власти он оружием уладит.
С престола прочь, тиран, — на нем монарх воссядет!
Фока.
Ужель, спесивица, в тебе так поднял дух
Неясный и ничем не подтвержденный слух
О неком призраке, восставшем из могилы?
На веру явный вздор принять ты поспешила,
Но...
Пульхерия.
Знаю, это ложь: чтоб завладеть венцом,
Ты истребил, злодей, весь наш злосчастный дом,
Но так желаю я тебе конца дурного,
Что самозванцу быть пособницей готова.
Коль он Маврикия зовет отцом своим,
То, без сомненья, схож хотя б немного с ним,
И больше прав дает на трон и на господство
В сравнении с тобой ему такое сходство.
Распущенный им слух поддержан будет мной.
Я клятвой подтвержу, что он мой брат родной,
И почести ему воздать как властелину
При взбунтовавшемся народе не премину.
А ты, коль у тебя случайно совесть есть,
От трона отрекись, как отреклась я днесь,
И должное себе воздай, не отлагая.
Фока.
Тебя казнив, воздам его себе сполна я.
Я добр, но ставлю долг превыше доброты.
Исчерпала до дна мое терпенье ты.
Побои заслужил трус, бить себя дающий.
Когда все сходит с рук, наглец смелеет пуще.
Кричи, грози, бесись, бахвалься что есть сил,
Верь слухам, кто бы их тайком ни распустил,
Тщись в мыслях на меня нагнать любые страхи,
Но завтра вступишь в брак иль встретишь смерть на плахе.
Пульхерия.
Я в выборе своем не затруднюсь никак:
Не смерть меня страшит, а ненавистный брак…»
(Пленение Фоки Ираклием)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Я уже давно говорю, что драматургические произведения, во всяком случае, XVI-XIX веков, явно недооценены, в том плане, что они хороши и для просто чтения, а не только в виде постановок. И «Ираклий» меня в этом лишний раз убедил. Не могу сказать, что мне прям всё понравилось в этом произведении, но в целом оно на меня произвело благоприятное впечатление.
В нём почти нет наигранного пафоса (разве что Пульхерия своими замашками бесстрашной стервы подбешивала слегонца, хотя определенной крутости после приведенного в отрывке диалога я за ней не могу не признать, это прям было мощно), очень интересные диалоги и в целом весьма симпатичные персонажи, особенно хитрая расчетливая интриганка Леонтина, которая там в одиночку такие дела воротила, хотя ей это грозило смертельной опасностью) Это, конечно, не первый и не единственный образ умной и деятельной женщины в литературе и драматургии, но я всё равно пришла в восторг. Вот так должен выглядеть сильный женский персонаж, а не как бабень, всем хамящая и бьющая морды.
Ещё из интересного – это нестандартная довольно-таки расстановка акцентов в любовном многоугольнике. Чаще можно встретить ситуации, когда герои не хотят вступать в брак меж собой, потому что у них там какие-то неприязненные отношения, но тут всё ровно наоборот – Ираклия (лже-Маркиана) и с Пульхерией связывают тёплые дружеские отношения (о которой он знал уже, что она его сестра, но она об их родстве не знала и искренне считала его сыном Фоки, что не мешало ей им восхищаться), и оба, каждый по-своему, любят реального Маркиана. Причем Ираклий и Маркиан близки настолько, что Ираклий, не колеблясь, идёт на крайние меры, чтобы спасти друга (причина такой самоотверженности дана в самом тексте, дело не только в дружбе как таковой), хотя это может погубить и его, и других, а Маркиан готов уступить другу любимую девушку, если сам не сможет на ней жениться. И всё это такое прям мимими, реально. Кстати, тема мести, и того, кому уместно мстить, а кому нет, кто за чьи грехи в ответе, а кто – нет, там тоже затронута.
Отдельный сильный и символический штрих здесь – это то, как в ситуации неопределенности тянулся к Ираклию Фока. Пожалуй, это был один из самых сильных моментов во всей пьесе, из-за которого тема отцеубийства и отношений между отцом и сыном (кем бы он ни был) играет особыми красками. Потому что в какой-то момент Фока просто сделал выбор по сердцу, а не по логике, в принципе отказываясь искать правду. И это, с одной стороны, как бы подчеркивало каким крутым монархом был Маврикий, а с другой – вскрывало одну из сложнейших проблем детско-родительских отношений, актуальную даже в наше время: не выбирают не только родителей, но и детей. Во всех смыслах этого слова. Как писала я в одном своем давнем стихотворении:
«…Далеко упало яблочко от яблоньки
И покатилось шаром по миру...».
В общем, на мой взгляд, автору удалось и любопытные идеи заложить, и атмосферу напряжения поддерживать, и интригу порой тоже создавать. Я получила удовольствие, читая это произведение, хотя найти мне его удалось только в каком-то сборнике пьес Корнеля, и там так себе был текст оформлен. Короче, у кого нет жанровых предубеждений, прочитать рекомендую.
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, а если подписались, то обязательно нажмите на колокольчик на моей странице (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты), и при желании пишите комментарии. Или можно подкинуть денежку. На одну книгу уже собрала, на вторую - нет.
В прошлый раз я упомянула Юстиниана, но в связи с кампанией его дяди, императора Юстина I (518-527), который поддержал христианский Аксум в борьбе с Химьяром. А вот сегодня, наконец, расскажу про правление самого знаменитого Юстиниана. Кстати, вы знали, что в его времена Константинополь терроризировал кит по кличке Порфирий? Если не знали, то не беда, в сегодняшней книге об этом есть. И, если вам кажется, что вы ничего не знаете о Юстиниане, то, возможно, после прочтения этого раздела вы с удивлением обнаружите, что это не так.
(Наш сегодняшний герой на знаменитой мозаике)
У Юстина и его жены Евфимии наследников не оказалось, и власть над всей Византией в 527-м году перешла к его дражайшему племяннику и давнему помощнику, получившему тронное имя Юстиниан (527-565). Тот, кстати, незадолго до того, после смерти своей высокоморальной тётушки, женился на Феодоре, женщине умной и амбициозной, но с не самым симпатичным прошлым, которая, хоть тоже наследников не дала своему мужу, тем не менее здорово помогла ему в управлении державой. И, надо сказать, его долгое правление, несмотря ни на что, стало временем настоящего взлёта для страны. Сейчас я кратко постараюсь объяснить, почему.
Вообще начало VI века было временем очень непростым, и для мира, и для Византии. В ней тогда всё ещё был силён религиозный раскол между «православными» и всякими разными еретиками с точки зрения первых, и Юстиниану волей-неволей пришлось эту проблему как-то пытаться решить. Особенно после того, как связанные как с религиозным противостоянием, так и с недовольством новыми налогами (а налоги стали собираться по полной и жёстко, благодаря действиям Иоанна Каппадокийского), и с гонками колесниц на знаменитом ипподроме беспорядки внезапно в январе 532-го года превратились в настоящее восстание, получившее имя «Ника», в честь богини победы.
Всё было очень-очень плохо, и император даже намыливался в какой-то момент покинуть Константинополь и направиться в более безопасное место, но, если верить легендам, его супруга в решительный момент заявила, что он может бежать, а она вот остается, добавив: ««Я люблю старое изречение, что пурпур – лучший саван!» (или вариант перевода: «царская порфира»). Мужики так устыдились из-за этого, что никто никуда не убежал, а восстание вскорости было жестоко подавлено. Погибло при этом будто бы порядка тридцати тысяч человек, а зачинщики, реальные и мнимые, включая Гипатия, племянника Анастасия I, были казнены.
(Реконструкция того самого ипподрома в Константинополе)
Но на этом в принципе проблемы того года себя исчерпали, и новые не прибавились. Так что Юстиниан, в том же году, заключивший Вечный мир с Хосровом Ануширваном, смог полностью сосредоточиться на внутренних делах, попринимать новые законы и даже провести административную, налоговую и законодательную реформы. Кстати, о последней. Именно в 529-534-х годах при помощи знаменитого юриста своего времени, Трибониана, Юстиниан конкретно так реформировал византийское право, по сути, его «Corpus iuris civilis» («Свод Юстиниана») полностью заменил собой кодекс Феодосия, первое официальное собрание римских законов.
Жаль, что всей этой благодати поначалу помешали похолодание 535-536-х годов и события в Италии, когда власть в Остготском королевстве захватил Теодахад, а королева Амаласунта была убита, потом действия Хосрова, у которого жизнь стала слишком беззаботной, отчего он нарушил «Вечный» мир и устроил Лазскую войну (541-562), а дальше ещё и знаменитая Юстинианова чума, начавшаяся в 541-м году и ставшая, вероятно, крупнейшей со времен Антониновой чумы (165-180).
Ну, если в чуме ничего хорошего точно не было, война с Хосровом тоже была сомнительным по своей полезности событием, то вот с Италией всё, как ни странно, сложилось как нельзя лучше для Византии. Теодахада вскоре убили свои же, а его место занял остгот Витигес (536-540), связанный с династией Теодориха Великого только тем, что насильно взял в жены его внучку Матасунту, дочь Амаласунты. Всё это дало Юстиниану повод устроить масштабное вторжение с целью вернуть Италию под крыло империи ромеев. Он так и поступил – едва великий полководец Велизарий освободился и отдохнул немного после покорения королевства вандалов и аланов, доставив его последнего короля, Гелимера, в Константинополь, как ему уже поступил приказ отправляться с войсками в Италию. Война, конечно, растянулась почти на двадцать лет, но Велизарий очень старался и даже смог захватить остготских короля и королеву да привезти их в столицу, где оба хорошо устроились, а Матасунта даже вышла замуж за императорского родича – Германа.
После этого Велизария отправили на восток, где бесчинствовал Хосров. Кстати, это не такое уж преувеличение. И особенно досталось Антиохии. Антиохия, на тот момент всё ещё один из крупнейших городов и Византии, и Старого Света, в тот век страдала только так – сначала в ней в 526-м году случилось мощное землетрясение (примерно столь же разрушительное, что и в 115-м году), а потом, в 542-м, пришли персидские войска, устроили резню, потому что город отказался сдаться и заплатить, а после его разграбления забрали с собой огромное множество пленных, которым Хосров милостиво пообещал построить новый город на Евфрате. В общем так он и сделал, и город тот получил название Хосроева Антиохия.
Пинок от великого полководца заставил шахиншаха в 545-м году заключить мир, но только для того, чтоб в 547-м году снова начать боевые действия, причем на этот раз в тех самых Лазике и Иберии. В итоге ничего он там себе присвоить не смог и снова заключил мирный договор сроком на 50 лет в 562-м году. Тогда, кстати, заново отстроили Дербентскую крепость. И к тому моменту Италия, благодаря усилиям Велизария и Нарсеса, покорилась Византии.
(Как-то так мог выглядеть знаменитый собой св. Софии во времена существования Византии)
Так что в последние годы правления Юстиниана в его империи установились мир и благодать, и можно было спокойно заниматься своими любимыми делами – в случае Юстиниана строительством и церковными вопросами, или даже совместить одно с другим. К слову, именно Юстиниан при помощи лучших архитекторов своего времени (Исидора Милетского и Анфимия Тралльского) заново отстроил знаменитый собор Святой Софии, сделав этот грандиозный храм таким, каким мы его знаем. Ну или, во всяком случае, примерно таким, каким его застали тюрки-османы, прежде чем превратить в мечеть.
Помимо этого, император в рамках своей религиозной политики устраивал гонения на еретиков, язычников и иудеев, закрыл Платоновскую академию в Афинах, в какой-то момент сильно повлиял на избрание пап в Риме и даже созвал Второй Константинопольский Собор в 553-м году.
В ноября 565-го года Юстиниан покинул наш бренный мир, и его место занял племянник, Юстин II (565-578), который прославился разве что устранением потенциальных конкурентов. Итогами правления Юстиниана же стали возросшие территории, огромная политическая и экономическая мощь, и усиление императорской власти (даже должность консула при нём была упразднена). И да, несомненно, во многом своими успехами он был обязан талантливому и безгранично ему преданному полководцу Велизарию, что и решил отразить в своём романе
«Князь Велизарий» Р. Грейвз.
Время действия: VI век, ок. 507/512-571 гг. н.э.
Место действия: Византия (территории современной Турции, Греции и Сирии), империя Сасанидов (территории современного Ирака), королевство вандалов и аланов (современный Тунис), королевство остготов (Италия).
Интересное из истории создания:
Про автора снова рассказывать не буду (рассказывала тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 57. «Я, Клавдий» и «Божественный Клавдий»). Так что коротенько расскажу про сам роман. Оригинальное его название «Count Belisarius», что на русский язык переводят обычно как «Князь Велизарий» или «Граф Велизарий», впервые опубликован был в 1938-м году. При его создании, как и в случае своей дилогии об императоре Клавдии, Грейвз опирался на реальные исторические труды византийских авторов, особенно на «Истории войн Юстиниана» и «Тайной истории» знаменитого Прокопия Кесарийского (ок. 490/507 – после 565), современника Юстиниана и Велизария.
Но результат работы Грейвза профессиональные историки подвергали определенной критике. Так современный американский историк-византист греческого происхождения Э. Калделлис (р. 1971), переводивший на английский труды Прокопия Кесарийского, писал: «Существует множество исторических романов, действие которых происходит в начале VI века, но ни один из них нельзя назвать одновременно исторически достоверным и хорошо написанным. Граф Велизарий Р. Грейвза... по крайней мере, хорошо написан». Как говорится, «сильное заявление», хотела бы я добавить, что проверять его я, конечно же, не буду, но…я уже проверила. Что из этого вышло, расскажу дальше.
О чём:
Как и «Я, Клавдий» данный роман оформлен в виде мемуаров, но по своей структуре он мне напомнил скорее роман Г. Видала «Юстиниан». Как и там, о неком великом человеке (в данном случае о Велизарии) спустя годы повествует человек, некогда знавший его и им восхищавшийся. В данном случае это Евгений, раб-евнух, служивший Антонине, супруге Велизария и подруге императрицы Феодоры.
В самом начале он рассказывает о том, что Велизарий с детства владел латынью, отличался благородством и независимостью, и ещё посещал своего дядю, выходца из Западной Римской империи. Именно на пиру у дяди Велизарий впервые и увидел Антонину, и тут же воспылал к ней любовью, растянувшейся на долгие годы. Вот только был тут один неприятный моментец…Антонина была незнатного происхождения, да ещё и артисткой-танцовщицей, и этой парочке ничего не светило из-за законодательного запрета на такого сорта браки. И так бы ничего бы и не было, кабы судьба не столкнула будущего императора Юстиниана с Феодорой, а Феодора…не была давней подругой Антонины.
(Слева фрагмент всё той же равеннской мозаики. Феодора в центре, а справа от неё дочь Антонины - Иоаннина. В романе, кстати, тоже упоминалась. Справа - картина Ж.-Ж. Бенжамен-Констана 1887 года "Императрица Феодора")
(А тут по центру уже сама Антонина)
Отрывки:
О завоевании королевства вандалов и аланов:
«…Когда король Гейлимер увидел, что приближается основная масса нашего войска, он подхватил своего любимого племянника, шестилетнего сына Амматаса, посадил его к себе в седло, приказал ему крепко держаться и удрал с ним. За ним поспешили его родственники и кузены. Он ничего не успел объяснить генералам. Увидев, что их суверен справил труса, генералы не стали организовывать оборону лагеря. Эскадрон за эскадроном армия рассыпалась в разных направлениях — это была неприличная прелюдия перед не менее неприличной сценой.
Без сопротивления со стороны врага мы захватили лагерь и все, что там было. Войска поломали ряды, начался жуткий грабеж.
Никогда солдаты императорской армии не получали еще подобных плодов грабежа. Они захватили золото и драгоценности, распятья из слоновой кости, шелка. Кроме того, они захватили в плен женщин и детей вандалов, которых храбрые мужчины покинули на произвол судьбы. Велизарий объявил, что согласно старым порядкам, победители сражения имеют право грабить имущество побежденных, но он повесит или посадит на кол любого, кто будет виновен в насилии, ибо это — нарушение Божьих законов.
Вам уже, наверно, известно, что Велизарий обычно издавал подобные указы лишь единожды, в отличие от Юстиниана, который издавал один и тот же закон несколько раз, потому что никак не мог ввести его в действие, и без конца напоминал своим подданным о наказании за нарушение того или иного закона.
Итак, женщин никто не принуждал дарить свою любовь против их воли, они сами проявляли благосклонность к римлянам, многие из них были удивительно красивыми и ухоженными. Они не желали хранить верность мужьям, которые трусливо покинули их. Женщины не забывали о том, что им грозит рабство, и они в будущем будут лишены комфортабельной жизни в Карфагене, которую прервала эта страшная военная кампания. А если они станут женами наших солдат и офицеров, то им может повезти. Женщины не забывали о своих детях, потому что правильно рассуждали, что когда сражение будет закончено, армия оккупантов станет военной аристократией в Африке, заменив собой вандалов, и им передадут их имущество. Наши солдаты тоже в этом уверились после церемонии в соборе, которую провел епископ Карфагена. Он читал текст евангелиста Луки о том, когда сильный с оружием охраняет свой двор, тогда в безопасности его имение.[85] Но если является еще более сильный человек, он забирает у прежнего оружие и захватывает имущество. Все солдаты радовались перспективе стать богатыми и процветающими людьми в таком чудесном городе. Только гунны-массагеты отказались от подобного богатства.
Я не могу быть судьей и решать, насколько это было трагично или комично, когда женщины быстро выбирали себе мужей и предлагали им себя, подкрепляя обещаниями принести в качестве приданого землю, стада и чудесные дома в Карфагене. Мужчины, за исключением фракийских готов, не понимали языка вандалов.
Если женщина была удивительно хороша и предлагала мужчине много драгоценностей, он мог на нее польститься, если нет, солдаты просто отталкивали женщин и шли искать более выгодную сделку. На каждого нашего солдата приходилось по одной женщине вандалов. Некоторые более скромные женщины пытались прятаться у меня, потому что я был евнухом. Они надеялись, что брак со мной поможет им сохранить чистоту и свободу. Множество женщин предлагали моей госпоже свои услуги в качестве горничных. Госпожа Антонина была среди первых, кто вошел в лагерь. С помощью слуг она собрала себе много драгоценностей и других полезных вещей.
Армия была полностью дезорганизована из-за богатой добычи и сексуальных искушений. Если бы небольшой отряд вандалов захотел взять лагерь два часа спустя после нашей победы, их ждал полный триумф. Наши солдаты, наполнив шлемы сладким вином, гуляли по лагерю. Они ссорились, грабили, пели похабные песни, торговали друг с другом и пытались сбыть ненужные им вещи, получали ласки женщин, а потом выходили за предел лагеря, чтобы попытаться найти спрятанное в пещерах или в камнях добро. Это безумство продолжалось всю ночь…».
("Велизарий", картина Ф.-А. Венсана 1776 года)
Про смерть императрицы Феодоры и про кита Порфирия:
«…Госпожа поплыла в Константинополь, и я отправился вместе с ней. Уже была середина июля. Путешествие было неприятным, потому что ветер постоянно менялся. Мы плыли вдоль побережья Греции и только миновали остров Саламис, когда судно из Солоники проплывало мимо нас. Я был на палубе и крикнул матросам на латыни:
— Матросы, есть какие-нибудь хорошие новости?
Существует примета, что на море можно интересоваться только хорошими новостями.
Мне что-то крикнули в ответ, но я не мог точно разобрать слова и громко повторил.
— Что за Чудовище?
Матрос сложил руки рупором и прокричал.
— Perierunt ambo, — что означало, — оба мертвы.
Потом послышался взрыв хохота и больше ничего.
Мы правильно отгадали имя одного чудовища — кит Порфирий. Но мы много спорили по поводу другого Чудовища. Значит, Порфирий наконец-то погиб! В следующем порту нам рассказали странную историю. Нам всем было прекрасно известно, что из-за особого строения глотки, он может питаться только мельчайшими существами. Люди рассказывали о том, что он загнал стаю дельфинов в мелкие воды у устья реки Сангариус, которая впадает в Черное море в ста милях на восток от Босфора. Порфирий проглотил примерно дюжину дельфинов. Он старательно пережевывал их кости и застрял в грязи неподалеку от берега. Мне кажется, что на самом деле, Порфирий и дельфины преследовали крупную стаю мелкой рыбешки, и Порфирия заманили на мель дельфины. Соседние рыбаки подошли к нему на лодках и стали наносить ему удары топорами и абордажными крючьями. Он настолько крепко завяз в грязи, что не мог двинуть хвостом и избавиться от врагов. Казалось, их удары не наносят ему вреда, тогда люди обвязали его веревками и с помощью блоков, привязанных к огромному дереву, вытащили его на берег. Затем рыбаки вызвали солдат с близлежащего поста, они явились с длинными копьями и расправились с Порфирием. Он был длиной в сорок пять футов и пятнадцать футов в самой широкой части, и местное население многие месяцы питалось им. Они посолили и провялили его мясо. В голове чудовища люди обнаружили длинную стрелу с белыми перьями. Это была та самая стрела, которую в него давным-давно выпустил Велизарий. Но в глотке не обнаружили выкрашенную синей краской стрелу катапульты.
Госпожа решила, что матросы говорили о другом чудовище, не о животном.
Это были самые ужасные новости, какие только нам могли сообщить — умерла Теодора. У нее внезапно начался рак груди и распространился по всему телу. Она умерла через несколько недель, держась молодцом и сильно страдая от боли.
Наша печаль смешивалась с болью и странным суеверием. Нам вспомнилось, как первое появление кита в проливе совпало с тем днем, когда Теодора прибыла в город со своим отцом, а потом они с китом погибли в одно и то же время. В день, когда Велизарий и милиция Синих отправились ловить кита и поранили его, у Теодоры началась ужасная головная боль, которая время от времени повторялась. Может, Порфирий был ее духом?..».
(Косаткита взяла из статьи Лаборатория "Афалина" на дзен. И да, какой именно это был кит, так до сих пор и не ясно, то ли кашалот, то ли косатка)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Честно говоря, вот насколько на ура мне зашла дилогия о Клавдии, настолько же тяжко дался мне этот роман. Да, я делаю скидку на такой себе перевод, но не уверена, что этим всё объясняется. Некоторые мои тексты критиковали за то, что в них мало диалогов. Кажется, до «Князя Велизария» я и не подозревала, насколько это может быть проблемой. А в этой книге, сразу говорю, диалогов действительно мало.
По сути, это большой текст-монолог, повествующий о Велизарии. А поскольку Велизарий был полководцем, то приличная часть истории состоит из рассказа о военных кампаниях, которые он возглавлял. Кому-то, возможно, это окей, но меня уже сама эта тема ни разу не заводит, а тут ещё и написано максимально отстраненно. Вот я, помнится, жаловалась на то, что «Меч на закате» Саклифф сплошь состоит из боевок. Я должна сделать важную оговорку – там это всё-таки несло в себе какое-то чувство, какой-то смысл. Мы не просто наблюдали за тем, как Артур крошит саксов, мы ещё волей-неволей замечали его чувства и мысли по поводу происходящего. Здесь же Велизарий, должна признать, выглядит довольно плоско, как эдакий рыцарь с максимально ужатой психической жизнью. Мы как бы о ней догадываемся, и о том, что у него в голове и на душе, но, как говорится, "всё это неточно". Да и остальные не намного лучше выписаны, как по мне.
В то же время этот роман имеет смысл почитать для того, чтобы увидеть всё с иного ракурса, и иначе взглянуть на таких реальных исторических деятелей как Юстиниан, Хосров, Нарсес, Феодора, Антонина и да, сам Велизарий. Да и на многих других тоже. И на события тех времен. Вот это любопытно, да. Но если такой цели не стоит, а хочется, например, о деятельности Юстиниана почитать, то скажу честно, лучше взять роман того же Лэйдлоу. Да, там у него император и императрица чуть ли не святые (хмм…есть что-то ироничное в том, что я так сказала, они ж канонизированы), но зато это было легко и интересно читать, и всё, что я перечислила в исторической части, раскрывается играючи, без особого напряга. То есть я не могу сказать, что роман Грейвза плох, нет, в нём тоже были любопытные моменты, но он тяжеловесен, на мой взгляд. Так что тут каждый сам решает – читать или не читать. Если бы я прочитала это до романа Лэйдлоу, я бы сказала – «Да, читать». Теперь я скажу скорее, как один рыжий товарищ – «Maybe».
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, жмите на "жду новый пост", подписывайтесь, если ещё не подписались, и при желании пишите комментарии. Кроме того, всё ещё не завершен сбор на редкие книги, чтобы максимально полно раскрыть историю VI века, но, благодаря неравнодушному подписчику, одну книгу мне добыть и прочитать удалось, пост будет сегодня же. Если кто-то ещё хочет помочь донатом, буду очень рада и признательна.
Я тут уже успела упомянуть, что в начале VI века, по сути, прервалась линия Льва Макеллы, т.к. его дочь и фактическая правительница Византии – Ариадна – умерла в 515-м году, а её второй муж, Анастасий, пережил её всего на 3 года, после чего новым императором неожиданно стал престарелый Юстин (518-527), а того сменил на византийском троне его блистательный племянник – Юстиниан I (527-565), но тогда не рассказала подробностей правления обоих. А вот сегодня я намерена этот пробел начать заполнять.
(Часть знаменитой мозаики в Равенне. У кого был с этим изображением учебник истории?)
Но начну я немного издалека и расскажу кое-что про Персию. О том, какая жуть жуткая творилась там во времена Кавада I (правил в 488-498/499, а потом в 501-531), я уже рассказывала (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 87. «Маздак» и «Шахнаме»). И даже с престолонаследием у него вышло не всё хорошо, потому что он хотел из всех сыновей видеть наследником Хосрова, и даже предложил византийскому императору усыновить его с заделом на будущее, но из этого ничего не вышло. Тем не менее третий и любимый сын шахиншаха после его смерти стал новым правителем Сасанидского Ирана под именем Хосрова I Ануширвана (531-579) и правил очень и очень долго. Время его правления часто называют «золотой эпохой» Ирана, хотя государство отец ему оставил, мягко говоря, в не лучшем состоянии. За время его долгого правления произошло очень много, но подробнее я об этом расскажу в другой раз. Сейчас важно сказать другое.
Время Юстина отметилось очередной Персидско-византийской войной (526-532), на этот раз за Лазику (Эгриси) и Иберию, которой в то время правили цари Демназе (ум. 521/522), Цать I (521/522-527/528) и Опсит. О том, что на Кавказе делалось ранее, и о Лазике с её соседом Иберией, в частности, я уже ранее рассказывала (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 77.2 «Вардананк»). Армения к тому моменту притихла и была поделена между империей Сасанидов и Византией, а вот страсти вокруг Лазики с её выходом к Чёрному морю и степям, откуда вечно прискакивали какие-нибудь кочевники, продолжали бурлить (так ближе к концу правления Юстиниана возник огромный Тюркский каганат (552-603) со столицей в Суябе).
Юстин при своей жизни не успел никак разрулить это противостояние, и т.н. «вечный мир» заключал уже в 532-м году Юстиниан. Тогда только-только умер шахиншах Кавад, и Хосров I был очень заинтересован в скорейшем мире, вот он и наступил. Иберия, которой тогда правил сын Вахтанга I Горгасали от его первой жены, Балендухт, дочери шаха Ормизда III, Дачи (522-534), первостроитель Тбилиси, осталась под контролем Персии, причем фактически потеряв независимость. Её цари уже при наследнике Дачи, Бакуре (534-547), утратили свой царский титул, став просто очередными марзпанами (наместниками), да и это у них позже забрали.
Помимо событий на Кавказе, Византия и Сасанидская империя соперничали и в других регионах. Например, на Аравийском полуострове, где в то время на западе находились владения вассалов Сасанидов – Лахмидов, на севере – владения вассалов Византии, Гассанидов, в Хиджазе уже процветали Мекка и Медина (Ятриб), как важные торговые города, а первый – ещё и религиозный центр, а на юге после всех войн осталось только Химьяритское царство (ок. 110 до н.э. – 599 н.э.), подчинившее себе Сабу, Хадрамаут, Маин и Катабан. И какое-то время химьяритские цари чувствовали себя вольготно, пока у них не появился крутой и не менее дерзкий соперник – Аксум.
(Карта, частично отражающая государства Европы, Азии и Африки в 530-м году)
Про Химьяр мне сейчас подробно рассказывать не с руки (тем более что я считаю, что регион заслуживает отдельной статьи и отдельного произведения, но я подходящего, увы, не нашла), а вот про Аксумское царство, раз мне посчастливилось найти книгу, где события частично происходят в нём, я охотно расскажу.
Почему-то бытует мнение, что в Африке ничего южнее Египта и Магриба не было. Ну про Нубию (ныне это территории Судана), может, вспомнят. А вот, что там потом после Нубии появилось Мероитское царство, зародившееся примерно в VIII веке до н.э., а прекратившее своё существование только около 350-го года н.э., знают уже далеко не все. На более северных его территориях образовались такие царства как Алва (она же Алодия, VI- XVI века), Мукурра (она же Макурия, VI-XVI века) и Нобатия (не путать с Набатеей, III-VII века), а вот южную захватил тот самый Аксум.
(Знаменитые пирамиды Мероэ)
Аксумское царство выросло на руинах ещё более древнего государства – Дамт (Даамат, Дамот), которое существовало предположительно в X-V веках до н.э. на территории нынешней Эфиопии. Точно сказать, как там строились преемственные связи, и что существовало между этими царствами, пока трудно, но связь явно имелась, и именно в нынешней Эфиопии и создано было неким Хакалой ещё в I веке н.э. (или на рубеже I и II веков) то самое Аксумское царство, которое просуществовало аж до Х века н.э. и прибрало себе земли нынешних Эфиопии, Южного Судана, Эритреи, а потом и Йемена, став одной из мощнейших держав в военном и торговом отношении не только в регионе, но и вообще в тогдашнем Старом Свете. Пророк Мани будто бы считал Аксум одной из четырех великих держав мира наряду с родной Персией, Китаем и тогда ещё Римской империей.
Порт Адулис ещё с античных времен был важным торговым пунктом, и, когда он стал частью Аксумского царства, оно взяло под контроль торговые пути от Индии и Шри-Ланки (Анурадхапуры) до Химьяра и других регионов, расположенных по берегам Красного моря, включая и византийский Египет, где в VI веке всё ещё не только процветали религиозники с их вечными религиозными спорами и отшельниками, но и торговцы, и любители роскоши. Так что специи, благовония, ткани, золото, драгоценные камни, слоновая кость и изделия из них, а также кучи ещё других ценных товаров протекали именно через аксумские земли. Не удивительно, что, как минимум, со времен царя Эндубиса (ок. 270-310) аксумиты стали чеканить собственные золотые монеты. И ещё прикольно то, что непрерывная чеканка этих монет очень помогла исследователям – именно благодаря им так хорошо известен список правителей Аксума.
(Золотые монеты Эндубиса)
Кстати, на формирование культуры этой страны огромное влияние оказали те самые южноарабские государства, в частности, Саба. Аксумский государственный язык – геэз – был семитским и выработал собственную письменность на основе южноаравийских письменностей. Давший название всему государству столичный город Аксум расположился у основания гор Адуа на высоте 2130 метров над уровнем моря и всё ещё существует. И там до сих пор можно увидеть знаменитые аксумские обелиски с надписями на геэзе.
При этом царство на самом деле было многонациональным (и следовательно, многоязычным) и неоднородным в религиозном плане – там жили и семиты-агази, и представители кушитских народов (например, агау), и нило-сахарских (нубийцы, бари(я)), и немалое количество выходцев из других стран. Что касается религии, то Аксумское царство стало одной из первых держав, официально сделавших христианство своей государственной религией, ещё в IV веке при негусе (царе) Эзане (ок. 333-375), сыне Усанаса I (ок. 320-333). К слову в регионе появились первые христиане именно при Усанасе, так что процесс христианизации явно шёл быстро.
Первым главой Эфиопской церкви тогда стал наставник Эзаны – сириец Фрументий. Кроме того, определенное распространение в стране имел иудаизм, а также язычество, как южносемитское, так и местное, африканское, в т.ч. анимистические культы. Но то в отдаленных уголках, а в крупных цивилизованных городах вроде Аксума, Йехи (Дахи), Матары, Кохайто и Адулиса христианство только крепло, и там строились церкви, храмы и монастыри (например, Дебре Даммо, церковь Богоматери Сионской в Аксуме).
(Монастырь Дебре-Даммо в регионе Тыграй, недалеко от г. Адиграт, основанный Калебом в VI веке)
Кстати, Эзана же, похоже, первым начал экспансию на Аравийский полуостров, когда там начались смуты, и только после его смерти эта экспансия приостановилась. Тем более что это совпало с правлением сильного царя Маликкариба Йухамина (ок. 375-400) в Химьяре (кстати, возможно, именно в его времена государственной религией Химьяра стал иудаизм, что сыграло свою роль в дальнейшем).
Через сто лет всё переигралось, Аксум усилился, а Химьяр ослаб. Царь Химьяра, Муртид 'Алан Януф (504-515), будучи сам христианином, установил было дипломатические отношения с аксумитами, которыми тогда правил Усанас II (ок. 500-514), брат царей Эбаны и Незула (правили в середине и конце V века). Он даже принял участие в строительстве резиденции для аксумских царей в Дофаре (видимо, в нынешнем Омане). Когда он умер, аксумиты поддержали (или даже привели к власти) его сына Мадикариба Яфура (514-521), и между двумя странами тоже был мир. Правда уже тогда что-то пришло в движение, и, когда Лахмиды стали гонять арабские племена на соседних с Химьяром землях, те пришли к царю за помощью, и тот, защищая их, собрал войско и, видимо, сумел навалять Лахмидам, но его государство явно переживало не лучшие в финансовом отношении времена. Возможно, это сыграло роль в его загадочной смерти, после которой к власти пришёл Зу Нувас (522-530).
Кто такой точно, и какое отношение имел к правящей династии, этот Зу Нувас, сказать нельзя, зато о нём достоверно было известно, что он был иудаистом, дружил с Лахмидами и устроил гонения на христиан в своей стране. И тут-то у аксумитов, которыми уже правил Калеб (514-534), сын Усанаса II, появился охрененный шанс не просто расширить свои владения, а прибрать к рукам весь Химьяр. И чтобы наверняка, они заручились поддержкой византийцев. Юстин уже успел отказаться усыновить сына персидского царя, опасаясь связанных с этим дипломатических осложнений, чем накалил обстановку, и, поскольку Сасаниды активно втягивали Химьяр в свои политические игры, не смог пройти мимо этой ситуёвины, так что войска на помощь братьям-христианам выслал. Чем это закончилось, можно узнать из сегодняшнего романа
«Юстиниан» Р. Лэйдлоу
Время действия: V-VI век, ок. 502-565 гг. н.э.
Место действия: Византия (территории современной Сирии, Северной Македонии; Турции, Ливии, Египта), Аксумское царство (современные Эритрея и Эфиопия), королевство вандалов и аланов (современный Тунис), Остготское королевство (современная Италия), империя Сасанидов (современный Ирак), государство эфталитов (современный Узбекистан).
Интересное из истории создания:
Про автора Р. Лэйдлоу я уже рассказывала (здесь: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 1. «Теодорих»). Поэтому кратко о книге. Её можно считать логическом продолжением двух других романов Лэйдлоу – «Аттила, Бич Божий» (2004) и «Теодорих» (2008), причем о второй я как раз рассказывала в прошлый раз. «Юстиниан» был издан в 2010-м году Polygon Books. Оригинальное название «Justinian: The Sleepless One» является отсылкой к прозвищу Юстиниана «Бессонный государь», из-за того, что тот, по воспоминаниям современников, имел привычку по ночам заниматься государственными делами в ущерб ночному сну, на чём автор в своём тексте сделал особый акцент. Эту книгу Р. Лэйдлоу посвятил некому Б. Форчену, своему другу.
О чём:
Начало книги отсылает к рубежу V и VI веков, когда будущий император Юстин на восточных границах Византии сумел блестяще отбить атаку превосходящих персидских сил, что подняло его по служебной лестнице на невиданные высоты и дало ему возможность впоследствии стать тем, кем он стал.
Незадолго до этих событий где-то в Тавресии (ныне Северная Македония) его племянник, тогда ещё носивший имя Управда, радовался своему беззаботному детству и наслаждался своей популярностью среди сверстников, пока один трагический случай не нанёс ему психологическую травму, которую он протащил за собой большую часть своей жизни, что не могло на этой самой жизни не сказаться.
А спустя ещё некоторое время его дядя, исполняя данное своей сестре (и матери Управды) обещание, устроил парня на учёбу в Константинополь, где он сменил имя на Флавий Пётр Савватий. Хорошо подвешенный язык, блестящая учёба и другие качества, несмотря на происхождение, помогли ему не только заработать хорошую репутацию и множество друзей и почитателей, но и приблизиться к трону, особенно когда после смерти Анастасия этот самый трон занял под именем Юстина его дядя. Юстин был опытным военачальником, но не администратором, и потому приличная часть этих функций взял на себя его племянник, уже в те годы приобретя огромные власть и влияние.
Юстин и его супруга Евфимия так и остались к старости бездетными, поэтому кого император намеревался сделать своим преемником, было очевидно. Однако у того не было военного опыта, и получить этот опыт ему пришлось весьма неожиданным способом – участием в войне между Аксумом и Химьяром. Чем эта кампания 516-525-х годов завершилась для будущего Юстиниана, предлагаю читателям узнать самим.
(Знаменитые обелиски Аксума, возможно, отражали реальные архитектурные традиции Сабы и Химьяра, позаимствованные аксумитами)
Отрывок:
«…В ночь своего прибытия в Гондар* негус Элла Атсбеха** приказал устроить большой праздник в честь своих союзников-римлян. Юстиниан, Валериан и с десяток их старших офицеров — трибунов — вместе с адъютантами-викариями были с почётом проведены в большой зал дворца губернатора и усажены за длинный низкий стол, вокруг которого стояли мягкие ложа. Когда все гости расселись — римляне чередовались с эфиопскими военачальниками и вельможами, одетыми в похожие на римские тоги шамбасы, — негус поднял кубок, в котором был тедж*** — крепкий напиток из мёда и ячменя. Через переводчиков, стоящих по одному на каждую пару гостей, он предложил тост:
— За Рим и Эфиопию — братьев по оружию!
Выпив, все расселись и принялись закусывать огненный напиток. Были поданы индийский карри и вкусные солёные шарики. Как потом обнаружил Валериан, это был порошок из сушёной саранчи, смешанный с маслом и солью. Всё это запивали всё тем же тедж.
Вскоре атмосфера стала сердечной, хотя и шумной. Валериан обнаружил, что их хозяева на удивление хорошо осведомлены о событиях в мире: об отношениях Персии и Рима, о новых германских королевствах, возникших на бывших землях Западной Римской Империи; о религиозном расколе между халкидонцами и монофизитами; о торговле с Китаем и Индией.
Затем страшно взревели трубы — и подали огромные блюда с алыми кусками сырой говядины. Борясь с отвращением, Валериан в ужасе смотрел на кровоточащие куски плоти, поняв, что их вырезали из живых животных. Эфиоп, сидевший рядом, широко улыбнулся ему.
— Брундо! Вкусно! Специальная почесть для римских гостей!
Валериан с застывшей улыбкой отрезал кусок парившего, горячего мяса и начал мужественно жевать его. Заметив, что побледневший Юстиниан замер и уставился в свою тарелку, Валериан прошипел:
— Ради бога, постарайся съесть это, хоть немного. Иначе ты их оскорбишь!
Лицо Юстиниана исказилось мукой.
— Я не могу! Валериан, это невозможно... меня вырвет!
Шумное веселье, царившее за столом, сменилось гробовым молчанием при виде отвращения на лице Юстиниана. Проклиная про себя чрезмерную брезгливость друга, Валериан забормотал извинения, лепеча что-то про сырое мясо, которое Юстиниан не может есть из-за своих верований. Через несколько минут ему принесли жареную цесарку, и пиршество продолжилось, однако теперь веселье было искусственным, улыбки — вежливыми, но холодными. Напряжение усилилось ещё больше после важного события. Запылённый гонец вбежал в зал и с поклоном зашептал что-то на ухо негусу. Выслушав, молодой царь поднялся с каменным лицом.
— Римские друзья и эфиопские братья, плохие вести! Один из командиров Зу-Нуваса пересёк пролив и с помощью наших старинных врагов из племени галла**** захватил нашу великую крепость Магдалу. Один из путей к морю теперь закрыт!
То ли из-за позора с мясом на пиру, то ли из-за дурных вестей о Магдале Юстиниан совсем упал духом. Валериан наблюдал это с отчаянием. Перед Гондаром Юстиниан был бодр и весел, иногда даже чрезмерно, однако после ухода из города он стал тихим, замкнутым, редко общался с солдатами, передавая все приказы через своих адъютантов. Он словно пробудился от сна — и реальность ужаснула его. С каждым днём груз ответственности за римский корпус, лёгший на плечи Валериана, становился всё тяжелее, и это его беспокоило и раздражало.
Объединённое войско становилось всё больше и больше по мере того, как в него вливались новые воины из окрестных городов и поселений; и, наконец, армия вышла к озеру Тана, роскошному синему покрывалу на зелёной поверхности вельда. Фыркали на отмелях гиппопотамы, бродили в высокой траве непуганые антилопы и буйволы. Повсюду цвели цветы, дурманя воздух своим ароматом. Отсюда армия повернула на восток, по реке Абай миновала водопады Тисисат и дошла до места впадения Абая в реку Бечело.
Вдоль Бечело они прошли через лесистые холмы и вышли на голое плато, прорезанное ущельями и скальными грядами, — река здесь текла по каменному ложу. Единственным признаком жизни в этой каменистой пустыне были орды больших и злобных обезьян с собачьими головами [Бабуины Гелада] — они сердито кричали на людей и скалили громадные клыки.
По небу с юга неслись грозовые тучи, и на экспедицию обрушивались ледяные дожди и шквалы с градом. Затем, так же неожиданно, небо прояснялось, и перед продрогшими и мокрыми людьми открывалась мрачная перспектива: впереди вздымались горы с плоскими вершинами, а за ними, далеко, на высокой и абсолютно голой скале, высилась могучая крепость.
— Магдала! — сказал негус Валериану.*****
Они вдвоём ехали впереди, указывая армии направление движения и за время марша очень сблизились. Умный, много знающий Элла Атсбеха помимо родного амхарского говорил на многих языках: гёз — языке аборигенов, родственном арабскому и теперь использовавшемуся только в богослужениях; на собственно арабском и немного на греческом. Ежедневные беседы с Валерианом помогли ему усовершенствоваться в последнем до такой степени, что теперь они обходились без переводчика...
— Это невозможно! — выдохнул Юстиниан, подъехав к ним. — Это место совершенно неприступно. Его можно взять только длительной осадой.
— Его можно и нужно взять! — откликнулся Элла Атсбеха, чьи отношения с Юстинианом, в отличие от явно дружеского расположения к Валериану, стали холодными и натянутыми с тех пор, как они оставили Гондар.
Валериан подумал, что причина этой холодности кроется в большей степени в том, что негусу не нравится пассивное поведение Юстиниана и его склонность сомневаться и размышлять, а не в инциденте на празднике.
— В Магдале достаточно запасов провизии и воды, чтобы выдерживать многомесячную осаду. Стоит ли нам тратить на это время, пока персы, без всякого сомнения, будут и дальше распространять своё влияние на Счастливую Аравию? Постоянно...
— Я думаю, что мы можем просто обойти эту крепость стороной, — примиряюще заметил Валериан. — Сначала разобраться с Зу-Нувас, а потом уже с Магдалой?
Негус покачал головой.
— Это было бы катастрофой. Ты не знаешь галла, мой друг, — он невесело улыбнулся. — Южное племя необузданных дикарей — они мои подданные, официально. Но они никогда не жили по эфиопским законам или, уж если на то пошло, по христианским законам. Пока нашей армии нет в Аравии, галла, словно яростная саранча, будут совершать набеги из Магдалы и со своих земель на юге и опустошать земли огнём и мечом.
— Понимаю, — кивнул Валериан. — Тогда единственный выход — штурмовать крепость…».
* На месте современного Гондэра, возможно, существовало какое-то поселение ещё в те времена, но официально город был основан лишь в XVII веке.
** Элла Атсбеха – эфиопское имя негуса Калеба.
***Тэж (он же тэдж) – алкогольный напиток, готовящийся народами Эфиопии из корней, веток и листьев дерева Гейшу с добавлением мёда диких пчёл и специй для горечи. Это традиционно домашний напиток, но его подают и в эфиопских барах.
**** Галла – устаревшее название эфиопского кушитского народа оромо. В современной Эфиопии это этническое большинство (ок. 35,8%), и только следом идут амхара (24,1%), носители семитского амхарского языка.
***** Магдала – это горная крепость во внутренней Абиссинии, в 190 км на юго-восток от Гондэра, в горах Амба, поднимающихся от долины Бешило, притока Голубого Нила (Абай).
(Вот на этой скале, похоже, располагалась та самая крепость Магдала близ деревни Амба Мариам, больше известная по событиям XIX века, как и Гондэр)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Книга на меня в целом произвела довольно благоприятное впечатление. Да, как и «Теодорих», она местами несколько наивна, идеализирует очередного правителя (да и его жену тоже), у них схожие начала, что создает некоторый эффект вторичности, но читать было легко и интересно.
Для себя я жирными плюсами отметила, во-первых, то, как тщательно автор передал все события эпохи правления Юстиниана I, во-вторых, то, что он сделал частью места действия сам Аксум. Для меня это было настоящей находкой, хотя мне и не хватило завершенности в этой конкретно истории. Я ожидала, что действие перенесется в Химьяр, но увы. Считаю это потерей. Отдельное спасибо Лэйдлоу от меня за то, что показал Киренаику и Египет VI века, когда рассказывал о злоключениях Феодоры, будущей (на тот момент) жены Юстиниана.
Кстати, о ней. Пожалуй, образ Феодоры вышел самым странным и неоднозначным во всей этой истории. Если честно, меня удивил такой взгляд на неё и её отношения с мужем, особенно с учётом того, какие ещё законы принимались, благодаря её влиянию на политику империи. Насколько мне известно, нет вообще никаких исторических указаний на саму возможность такого положения вещей. Так что это было очень странно и казалось несколько притянутым за уши, но ладно. Если это такая попытка объяснить бездетность брака Юстиниана и Феодоры при всей их взаимной любви, то, как говорится, «сомнительно, но окей». Другой неожиданный взгляд – это на историка Прокопия Кесарийского, но авторская логика мне, в принципе, тут ясна.
В общем, пока что (а я читаю ещё одну книгу параллельно) эта книга – лучшее, что мне доводилось читать о временах Юстина I и Юстиниана I, поэтому я рекомендую её и другим. Не всем она, конечно, подойдет, из-за тех же особенностей поведения персонажа Феодоры, но они поймут, что продолжать не надо, ещё в первой четверти книги. Остальным, я думаю, эта история зайдёт.
Напоминаю, что веду сборы на ещё две книги, которые помогли бы мне лучше осветить VI век н.э. - А. Хакимова "Империи шёлка" и "Река, где восходит луна" Чхве Сагю. Буду очень признательна даже за маленькую помощь.
Если пост понравился, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь и при желании оставляйте комментарии!
"Велизарий, просящий подаяние" - Жак Луи Давид, 1781 г.
Много лет Велизарий жил в столице как частное лицо. После возвращения из Италии в 548 году он не принимал участие в войнах ни против готов, ни против персов и славян. В Средние века в Европе распространился миф об опале и бедственном положении Велизария. Он нашёл отражение и в живописи XVIII столетия, к примеру, в картинах Жака Луи Давида. На них мы видим нищего Велизария, он жалобно просит милостыню у прохожей женщины, чем буквально шокирует проходившего мимо солдата, который, видимо, когда-то служил под его началом. Однако сам Велизарий одёт в начищенные до блеска доспехи, а для сбора подаяний использует украшенный различными узорами шлем. Автор этих строк, взглянув на полотно, задавался вопросом: «Почему же Велизарий их не продал? Они ведь стоили довольно дорого». К сожалению, художник уже не сможет на это ответить. Итак, истории о нищем Велизарии это выдумки средневековых авторов. Велизарий носил титул патриция, был несказанно богат и пользовался безграничным уважением жителей Константинополя.
- Из книги "Мираж Империи. Войны Юстиниана Великого".
Я наконец-то осилила книгу о закате Остготского королевства, хотя сделать это в силу некоторых обстоятельств мне было не так-то просто, и теперь готова рассказать обо всём этом подробнее. В прошлый раз я уже поведала о том, как Теодорих Великий это королевство создал (вот тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 1. «Теодорих»), а сегодня будет о том, как всё пошло по известному месту после того, как король ушёл в мир иной.
(Позднесредневековое изображение Амаласунты и на заднем плане Юстиниан и Феодора)
Династический косяк состоял уже в том, что от, по меньшей мере, двух женщин у Теодориха так и не родилось (или не дожило до взрослости) ни одного сына, только три дочери. Поэтому ему ничего иного не оставалось, кроме как для младшей из них, Амаласунты, рожденной Аудофледой (дочерью и сестрой франкских королей), найти достойного супруга и надеяться, что они справятся с тем, с чем не справился он сам. Этим супругом стал знатный остгот Эйтарих, правда умер он ещё в 522-м году, прежде даже своего тестя. Но определенный успех этот брак всё же имел, т.к. в нём родились дочь – Матасунта (ок. 518/520-551 или позже) и сын – Аталарих (516-534).
Именно Аталарих и был назначен своим умершим в 526-м году дедом наследником трона. Но, поскольку новый король был ещё совсем мальчиком даже по готским меркам, регентшей стала сама Амаласунта. И вот тут-то начались проблемы. С одной стороны, Амаласунта явно была очень образованной и умной женщиной, и правила Остготским королевством весьма разумно (к слову, именно в годы её регентства Кассиодор написал «Историю готов»). С другой – она мало того, что женщина (что остготов-патриархалов, чей смысл жизни даже после христианизации, всё ещё держался на войне и всяком таком, уже бесило), так ещё и явно симпатизировала византийской культуре и самим византийцам, в том числе их новому императору – Юстиниану (527-565), который получил власть от своего дяди, Юстина I (518-527), всего на год позже, чем сама Амаласунта.
Поэтому чем старше становился Аталарих, тем больше мужчины, представлявшие остготскую знать, тянули одеяло на себя и пытались отдалить сына от матери. И, похоже, у них даже получалось. Что случилось дальше, сказать однозначно трудно, но предположительно у парня оказалось не самое крепкое здоровье, и постоянные пьянки в лучших германских традициях окончательно его подкосили. Так что осенью 534-го года Аталарих внезапно скончался, что создало уже ощутимый династический кризис, т.к. он не был женат, не обзавелся детьми и тем самым стал последним мужским потомком Теодориха, который мог бы править остготами.
Амаласунта попыталась было удержать власть в собственных руках, но у неё ожидаемо ничего не вышло, поэтому она вынужденно пошла на довольно невыгодную для неё сделку – предложила корону своему двоюродному брату, Теодахаду, сыну родной сестры Теодориха – Амалафриды. И тут мне, пожалуй, стоит сделать небольшое отступление.
Я уже ранее рассказывала о том, как король Гейзерих (428-477) создал в Северной Африке собственное королевство вандалов и аланов, как устроил под благим предлогом нашествие на Рим в 455-м году и вернулся оттуда с невестой для своего сына Хунериха (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 84.1 «Delenda est»). И даже византийцы ничего ему не смогли сделать: после долгого правления он благополучно передал бразды правления Хунериху (477-484) и мирно почил. У Хунериха от той самой римской принцессы Евдокии был сын Хильдерих, но его отодвинул на задний план двоюродный брат – сын Гентона, брата его отца, по имени Гунтамунд (484-496), поскольку на тот момент таким был порядок передачи власти. Удивительно, но путь ему расчистил ещё сам Хунерих.
Гунтамунд известен тем, что разрешил высланным предшественниками епископам-никейцам вернуться на их посты и вообще всячески задабривал местное религиозное большинство. Предположительно по той причине, что ощутил непрочность власти вандалов в регионе уже тогда – им угрожали в перспективе не только византийцы, но и берберы, и было не лучшей стратегией настраивать против себя ещё и подданных римского происхождения. Но, по правде сказать, не очень-то это вандалам помогло – их попытка в 491-м году под шумок вернуть себе Сицилию, которую когда-то Гейзерих уступил Одоакру, не увенчалась успехом. А спустя четыре года Гунтамунд умер, и власть перешла к его брату Тразамунду (496-523), которому и пришлось строить отношения с новыми «соседями» – остготами под руководством Теодориха. К счастью для их народов, оба короля решили, что им лучше дружить, и предположительно в 500-м году Теодорих отдал в жёны Тразамунду свою овдовевшую сестру Амалафриду.
На самом деле ничем хорошим ни для Амалафриды, ни для её брата это не кончилось. Союзником Тразамунд оказался так себе: когда византийцы напали на Италию, он не выслал Теодориху на помощь свой флот, потом принял у себя короля вестготов Гезалеха (507-511), сына Алариха II от наложницы, а не от Тиудигото, дочери Теодориха, ставшей матерью другого сына и наследника Алариха – Амалариха. Да ещё с императором Анастасием I дружил. Одним словом, крыса, а не зять. Хоть потом и переобулся с извинениями. В 523-м году его силы потерпели поражение от берберов в ходе Триполитанской экспедиции, и в том же году Тразамунд умер. А его место занял…трампампам, сын Хунериха и Евдокии.
Дождавшийся своего часа Хильдерих (523-530), кажется, недолюбливал всех этих варваров, что уничтожили родное государство его матери. А, может, просто, несмотря на все его описания как «кроткого и миролюбивого», был той ещё акулой в политических играх. Он тоже симпатизировал Византии в целом и Юстиниану, в частности. И предположительно из-за этого против него начала мутить воду Амалафрида. Неизвестно, как далеко зашли её мутки (и были ли вообще), но закончилось всё тем, что по приказу Хильдериха она в 526-м году была казнена, а её остготская свита, жившая при дворе со времен её бракосочетания с Тразамундом, была перебита. Теодорих собирался было отомстить за сестру, но не успел.
У Амалафриды, что интересно, было двое детей: дочь Амалаберга, ставшая между 507 и 511-м годами женой Герменефреда (507-534), сына Бизина, и королевой тюрингов (об этой парочке я могла упоминать тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 2. «Меровинги. Король Австразии»); и сын Теодахад. Оба предположительно были её детьми от 1-го мужа, т.к. Амалабергу замуж отдал Теодорих, а у Теодахада были владения в Тусции (современной Тоскане). Таким образом расправа над матерью никак не задела их самих, и в политику Вандальской королевства они замешаны не были. Зато судьбы их тесно оказались переплетены с судьбой Остготского королевства, особенно судьба Теодахада.
(Монеты (фоллисы) времен Теодахада. Для меня тут самое интересное - причесон и головной убор)
Потому что именно о нём вспомнили, когда стало ясно, как сильно шатается трон под королевой Амаласунтой, и ему она предложила свою корону в обмен на сохранение её фактической власти в государстве. Теодахад (534-536) был наделен всяческими пороками, но дураком явно не был, поэтому согласился. И, пользуясь тем, что кузина затеяла политическую чистку среди остготских элит (устроила заказуху в отношении нескольких видных мужей, например Тулуина) в крайне неподходящее время, едва стал королем, сплавил её на остров Мартана посреди озера Больсена, где весной 535-го года её убили, возможно, родственники тех, кого ранее убили по её приказу. Примечательно тут то, что погибла Амаласунта примерно так же, как когда-то Фауста, жена Константина Великого – в бане, где её предположительно заперли. И Юстиниан через своего посла Петра Патрикия никак не сумел этому помешать…Зато сумел воспользоваться этим как предлогом для вторжения.
Теодахад правителем оказался ещё хуже, чем можно было ожидать. Когда из-за его, по сути, действий войска византийцев под командованием великого полководца Велизария зашли в Италию с юга и вскоре осадили Неаполь, он ничего не сумел с этим поделать. Так что возмущенные остготы провозгласили новым королем Витигеса (536-540), который сумел закрепить свою власть браком с Матасунтой, дочерью Амаласунты, а к Теодахаду подослал убийцу, который успешно справился со своим заданием в декабре 536-го. Вот только Велизария это, разумеется, никоим образом не остановило. И вот именно тогда, по сути, и началось то, что дало название сегодняшнему роману...
«Борьба за Рим» Ф. Дан
Время действия: VI век, ок. 526-555гг. н.э.
Место действия: Остготское королевство (Италия), Византия, а также предположительно территории современной Австрии близ Цирля.
Интересное из истории создания:
Феликс Дан (1834-1912) в своё время прославился не только как историк и юрист, но также как поэт и писатель, особенно как автор исторических романов.
(Ф. Дан)
Родился он в Гамбурге в семье актёра Фридриха Дана и его первой жены Констанс Ле Гэй, предки которой были французскими гугенотами. В том же 1834-м году семейство перебралось в Мюнхен, где будущий писатель и учился, сначала в гимназии, а потом в университете им. Людвига Максимилиана, где изучал философию и право, и из которого он потом перевелся в Берлинский университет им. Фридриха Вильгельма. Так он стал доктором права и вернулся в Мюнхен, где начал в 1857-м году преподавать юриспруденцию. В 1863 году он стал доцентом, а в 1865 году – профессором им. университета Юлиуса и Максимилиана в Вюрцбурге.
А потом случилась Франко-германская война 1870-1971-х годов, и Дану пришлось на время забыть о своей научной карьере. В сражении при Седане он даже был ранен. К счастью, конфликт относительно скоро закончился, и Дан вернулся к своей работе, а в 1872-м году даже стал профессором немецкого и государственного права и философии права в Кёнигсбергском университете, где в 1878 году получил должность ректора. На этом его научный подъём не закончился, но, думаю, что это не столь важно. Важно то, что параллельно со своей работой в области права он увлекся ещё и историей, и в 1880-1889-х годах создал и опубликовал 4-хтомную монографию под названием «Предыстория германских и романских народов». Его исторические труды оказали большое влияние на концепцию европейского периода переселения народов (Völkerwanderung) в немецкой историографии конца XIX – начала XX веков. Причем указанная выше монография оказалась столь авторитетна, что издавалась вплоть до 1970-х годов.
Дан опубликовал произведения общим объёмом около 30 000 печатных страниц. И пробовать себя в качестве поэта начал ещё в 1856-м году. Одним из известных произведений художественной направленности стала «Вальгалла. Германские сказания о богах и героях» (1886), соавтором которой стала первая жена Дана Тереза фон Дросте-Хюльсхофф. Но в наибольшей степени прославился как писатель Ф. Дан благодаря романам «Аттила» и «Ein Kampf um Rom», причем второй впервые издан был в Лейпциге в 1876-1878-х годах в трёх томах. На русский язык это название как только ни переводили: и «Борьба за Рим», и «Битва за Рим», и «Падение империи», и «Схватка за Рим».
Первое немецкое издание потянуло аж на 1296 страниц, и потом эта книга неоднократно переиздавалась, в том числе и на русском языке. Мне, например, попадались издания 1993-го («Альфа») и 1994-го годов («ВКФ»), но они явно не единственные. И чтобы найти нормальный полный текст, пришлось покопаться среди вариантов.
Кроме того, по этой книге был в 1968-1969-х годах (и потом односерийная немецкая версия в 1976-м году) Р. Сиодмаком снят фильм «Последний римлянин» («Kampf um Rom», «The Last Roman»), правда, там много отступлений от текста, и я, полагаю, что это типичный пеплум своей эпохи, который раскритиковали даже современники, но всё же. Если захочется не только почитать, но и посмотреть, то вот, кое-что всё-таки есть. А теперь про сам роман.
(Кадр из фильма "Последний римлянин"/"Борьба за Рим". Роль Амаласунты исполнила Онор Блэкман)
О чём:
Когда в Равенне угасала жизнь Теодориха Великого, его давний соратник Гильдебранд (или Хильдебранд) призвал за город, к руинам древнего языческого храма, молодых и подающих большие надежды знатных готов – Витихиса, Хильдебада, Тотилу и Тейю, чтобы…объяснить им, что Остготское королевство на краю, потому что Теодорих не оставил сына, а его дочери старик не доверяет во всех смыслах слова. После долгого, даже затянутого, разговора, где каждый поделился своими мнениями и опасениями, старый язычник Гильдебранд убедил пришедших объединиться ради блага их страны и народа, привёл всех четверых молодых мужчин к старому дубу, где вынудил заключить страшную клятву – пожертвовать ради поставленной цели всем, будь то имущество, жена или собственная жизнь.
После смерти Теодориха регентом при его внуке, Аталарихе, стала королева Амаласунта, женщина умная, но не умеющая, к сожалению, видеть насквозь людей и хорошо предсказывать, как сложатся дальнейшие события. Особенно ей это повредило, когда из всех возможных кандидатов она выбрала в префекты Рима и свои ближайшие советники Корнелия Цетега, немолодого и хладнокровного интригана, который поставил своей целью освободить бывшую Западную Римскую империю от остготов и их королевства, дабы родина его предков вновь восстала из пепла словно феникс, и хуже того, наравне с епископом Сильверием к тому моменту он уже активно руководил антиготским заговором в Риме.
Цетег громких клятв особо не давал, но и без них, похоже, был готов пожертвовать всем ради достижения собственной цели. Так что очень скоро королевский двор стал ареной для ожесточенной подковерной борьбы римлян и остготов, стремившихся перетянуть одеяло на себя. А потому как Амаласунта свою сторону выбрала, остготы во главе с Гильдебрандом взяли в оборот её сына, и вскоре юноша Аталарих, ещё недавно в целом послушный воле своей матери, стал для Цетега препятствием, которое он вознамерился убрать любой ценой…
Так с предательства и преступления и началась череда событий, которые и подтолкнули Остготское королевство к пропасти. Ирония в том, что снесло с политической арены без следа в итоге не только его, ведь время политического могущества Рима давным-давно оказалось в прошлом, и теперь главная сила ромеев была сосредоточена вовсе не там, а в Константинополе, где начал своё правление блистательный Юстиниан.
Отрывки:
«…
– Долиос! – в ужасе закричала Амаласунта. – Света! На помощь! Света!
И бросилась бежать вниз. Но ноги ее дрожали от страха, и она упала, ударившись щекой об острый камень. Из раны полилась кровь. Между тем явился Долиос с факелом. Он молча поднял окровавленную княгиню, но не спросил ее ни о чем. Амаласунта выхватила факел из его рук.
– Я должна видеть, кто там? – и она решительно обошла вокруг памятника.
Нигде никого не было. Но при свете факела она с удивлением заметила, что памятник этот не был старый, развалившийся, подобно всем остальным, а совершенно еще новый, какая-то надпись крупными черными буквами выделялась на белом мраморе его. Амаласунта невольно поднесла факел ближе к надписи и прочла: «Вечная память трем Балтам: Тулуину, Иббе и Питце. Вечное проклятие их убийце».
С криком бросилась Амаласунта назад. Долиос помог ей сесть в экипаж, и несколько часов она была почти без сознания. С этого времени радость, которую она испытывала в начале путешествия, заменилась смутной тревогой; и чем ближе они подъезжали к острову, тем сильнее тревожило ее дурное предчувствие.
Они подъехали, наконец, к берегу. Взмыленные лошади остановились. Она опустила окна и оглянулась. Время было самое неприятное: чуть светало. Они были на берегу озера, но его невозможно было рассмотреть: густой серый туман, непроницаемый, как будущее, скрывал от глаз все – ни дома, ни даже острова не было видно.
Справа стояло несколько низеньких рыбачьих хижин. Кругом рос густой, высокий камыш. Со стоном склонял он свою голову под напором утреннего ветра и, казалось, предостерегал княгиню, указывая, уводя ее прочь от озера. Долиос вошел в одну из хижин. Потом возвратился, помог княгине выйти из экипажа и молча повел к камышам. У берега колыхалась маленькая лодка, у руля ее стоял закутанный в темный плащ старик, длинные седые волосы его падали на лицо. Казалось, он спал: глаза его были закрыты и не открылись даже тогда, когда Амаласунта вошла в лодку. Долиос взял в руки весло, старик, все с закрытыми глазами, взял руль.
– Долиос, – с беспокойством заметила Амаласунта, – очень темно, сможет ли старик управлять в таком тумане?
– Свет ничем не помог бы ему, королева: он слеп.
– Слеп! Так повороти назад. Я выйду на берег! – в испуге сказала Амаласунта.
– Я правлю лодкой здесь уже двадцать лет, – ответил старик. – Ни один зрячий не знает пути лучше меня.
– Так ты слепорожденный?
– Нет, Теодорих Амалунг велел ослепить меня. Меня обвинили в том, что герцог Аларих Балт, брат Тулуна, подкупил меня убить короля. Я был слугой Балта, герцога Алариха, но я был невиновен, так же, как и мой господин, изгнанный герцог Аларих. Проклятие Амалунгам! – вскричал он с яростью.
– Молчи! – заметил ему Долиос.
– Почему сегодня я не могу говорить того, что вот уже двадцать лет повторяю с каждым ударом весла? Проклятие Амалунгам! – ответил старик.
С ужасом смотрела беглянка на слепца, который, между тем, действительно, легко направлял лодку. Когда они пристали к острову, Долиос помог княгине выйти на берег, а старик повернул назад. Тут Амаласунте послышались удары весел другой лодки, которая быстро приближалась к берегу. Она сказала об этом Долиосу.
– Нет, – ответил он, – я ничего не слышу. Ты слишком взволнована. Пойдем в дом.
Скоро они подошли к воротам виллы. Долиос постучал – ворота тотчас открылись. Амаласунта вспомнила, как двадцать лет назад она въезжала в эти ворота, сидя рядом с мужем своим Эвтарихом. Ворота тогда были сплошь обвиты цветами, и привратник со своей молодой женой приветствовал их радостно.
Теперь же перед ней стоял угрюмый раб со всклоченными седыми волосами. Его лицо было ей незнакомо.
– А где же Фусцина, жена прежнего привратника? – спросила Амаласунта. – Разве ее нет здесь?
– Она давно уже утонула в озере, – хладнокровно ответил старик и пошел вперед.
Они прошли двор, вошли в дом, проходили одну залу за другой – везде пусто, точно все вымерло в доме, только их шаги громко раздавались в тишине.
– Разве дом теперь нежилой? Мне нужна служанка, – сказала Амаласунта.
– Моя жена будет прислуживать тебе, – ответил старик.
– А есть ли еще кто-нибудь, кроме вас, в доме?
В эту минуту раздался громкий стук в ворота. Амаласунта побледнела.
– Кто это? – спросила она, схватив Долиоса за руку.
– Кто-нибудь приехал, – ответил он и открыл дверь назначенной для нее комнаты.
Воздух в комнате был сырой, затхлый, как обыкновенно в нежилых помещениях. Но рисунки по стенам и мебель те же, что и раньше, – Амаласунта узнала их. Отпустив обоих слуг, она бросилась на постель и тотчас заснула
_
Сколько времени лежала она в полусне, трудно было бы ей сказать. Перед ее глазами проносились разные картины.
Вот к ней подходит Эвтарих – какая печаль видна на прекрасном лице его, потом она видит Аталариха в гробу, он точно приветствует ее, Матасунту, с укором на лице, потом туман, тучи, голые деревья, три грозных воина с бледными лицами в окровавленных одеждах, слепой перевозчик, проклинающий ее семью. А потом снова пустынная равнина, и она сидит на ступенях высокого надгробия Балтов, – и ей снова кажется, будто кто-то шевелится за ней, и чья-то закутанная в плащ фигура склоняется все ближе, ближе...
Сердце ее сжалось от ужаса, она проснулась, вскочила, быстро оглянулась: да, это не был сон, кто-то был здесь, вот занавес у кровати еще колеблется, и по стене быстро промелькнула чья-то тень.
С громким криком отдернула она занавес кровати – никого нет. Неужели же все это ей только снилось? Но она не могла оставаться одна и позвонила. Вскоре в комнату вошел раб. По лицу и одежде видно было, что это образованный человек. Амаласунта догадалась, что это врач. Она сообщила ему, что ее мучат страшные видения, он объяснил, что это – следствие возбуждения и, быть может, простуды во время путешествия, он посоветовал принять теплую ванну, и ушел приготовить лекарство.
Амаласунта вспомнила, какие чудные двухэтажные бани устроены в этом доме. Нижний этаж предназначался для холодного купания и непосредственно соединялся с озером, откуда вода вливалась через семь дверей. Потолок этого этажа служил полом верхнему, который был предназначен для теплого купания. Этот потолок был металлический, с помощью особого механизма он раздвигался на две части, и тогда обе купальни соединялись в одну. По стенам верхнего этажа проходили сотни труб, которые заканчивались головами разных животных: из каждой головы вытекала струя теплой воды.
Между тем пришла жена привратника, чтобы вести ее в бани. Пройдя ряд зал, они подошли к восьмиугольному мраморному зданию, имевшему вид башни: это и были бани. Старуха открыла дверь, и Амаласунта вошла в узкую галерею, которая окружала бассейн, прямо перед ней удобные ступени вели вниз: оттуда уже поднимались теплые ароматические пары. Против входа была лестница из двенадцати ступеней, которая вела к мостику, перекинутому через бассейн. Не говоря ни слова, старуха положила принесенное белье на мягкие подушки, покрывавшие пол галереи, и повернулась к двери, чтобы уйти.
– Твое лицо мне знакомо, – обратилась к ней Амаласунта. – Давно ли ты здесь?
– Восемь дней, – ответила та, взявшись за ручку двери.
– Сколько времени ты служишь Кассиодору?
– Я всю жизнь служу Готелинде.
С криком ужаса бросилась Амаласунта к старухе, но та быстро вышла и закрыла за собой дверь. Амаласунта слышала, как щелкнул замок. Предчувствие чего-то ужасного охватило ее, она поняла, что обманута, что здесь кроется какая-то гибельная для нее тайна, и невыразимый ужас наполнил ее душу. Бежать, скорее бежать отсюда – было единственной ее мыслью. Но бежать было невозможно: дверь была крепко заперта. С отчаянием она обвела глазами мраморные стены – повсюду множество труб, которые заканчивались головами различных чудовищ. Наконец, глаза ее остановились на голове Медузы прямо против нее, и она снова вскрикнула от ужаса: лицо Медузы было отодвинуто в сторону, и из образовавшегося отверстия смотрело живое лицо. Неужели это...? Дрожа от ужаса, всматривалась в него Амаласунта. Да, это лицо Готелинды, и целый ад ненависти отражался в нем...».
(Остров Мартана на острове Больсена)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Первые впечатления об этом конкретно большой книге у меня были, прямо скажу, не очень. Диалог Гильдебранда с его товарищами, казалось, тянулся бесконечно и обмусоливал одно и то же абзац за абзацем. Но стоило им дойти до клятвы, как я уже оживилась, ибо запахло жареными внутриличностными конфликтами, а такое я люблю. А на следующих главах я и сама не заметила, как втянулась в повествование. Местами эта история всё-таки буксовала, но в целом читать было интересно.
При этом я сразу должна сказать, что косяки у этой книги такие же, как и у многих других из того времени – нереалистичность, чрезмерная романтизация героев, плоские любовные линии, и всё это местами обильно приправлено исторической недостоверностью. Например, прочитав про семнадцатилетнего Аталариха, когда умирал Теодорих, я настолько не поверила своим глазам, что аж полезла в немецкий оригинал. И нет, никакой ошибки. Автор реально написал именно это. Правда, тогда не понятно, какого рожна такому взрослому парню понадобилась мать-регентша? Дан, конечно, пытался выписать обоснуй, но вышло неубедительно. И Амаласунту он состарил раньше времени. И судьбы Витихиса и Матасунты откровенно переврал, и двух королей после него где-то потерял. И список можно продолжать.
Кое-где, впрочем, встречались не то что бы неверные факты, но своеобразные трактовки, и далеко не всегда можно сказать, что это было удачным ходом. Так мотивация Матасунты, когда она поджигала амбары, ничего, кроме фэйспалма, не вызывает, равно, как и то, что она до того вытворяла. Читаешь и невольно думаешь: «Это ж надо быть такой идиоткой…». При этом я довольна тем, как Дан представил Амаласунту – ему удалось передать её образ и судьбу реалистично, и, пожалуй, даже хвалебно, если можно так это назвать, с огромным уважением, несмотря на неоднозначность как личности, так и поступков этой женщины. Пожалуй, Амаласунта – лучший женский персонаж этого романа. Феодора тоже вышла неплоха, но не настолько. Прочие женские персонажи у Дана довольно плоские и шаблонные, равно как и их любовные линии. Но там уже речь о канонах XIX века, ничего не поделаешь.
Среди мужских персонажей, хотя автор, кажется, вовсю, как немец, болел за остготов, я бы выделила Цетега. Он хоть и представлен скорее как антагонист и чуть ли не злодей, в действительности вышел именно что неоднозначным и наделен был немалой харизмой и положительными качествами, которые невольно заставляют проникнуться к нему уважением. Он не играл в благородство, как сменявшие друг друга остготские короли, пришедшие на смену Амалам, но у него были свои принципы и свой кодекс чести, и своя преданность идеалам. Так что за ним, пожалуй, следить было интереснее и волнительнее всего. Даже причина, по которой он оговорил Алариха Балта, у меня, честно говоря, вызвала, конечно, не одобрение, то точно понимание – нехрен было лезть не в своё дело.
И ещё нельзя не отметить эпичность этого романа – повествование охватывает целых тридцать лет, и действие постоянно переносит нас в самые разные локации Италии, а иногда и за её пределы. Упоминались такие города как Константинополь (Стамбул), Рим, Равенна, Флоренция и Фьезоле, Тарвизиум (Тревизо), Пизавр (Пезаро), Неаполь, Региум (Реджо-ди-Калабрия). Так что для меня эта книга, при всех её недостатках, характерных для XIX века, стала реально ценной находкой, и я, пожалуй, рекомендовала бы ознакомиться с ней тем, кто интересуется историей раннего средневековья, особенно историей Остготского королевства, о коем написано очень и очень мало. А ведь это была важная веха в развитии средневековой Европы.
Если понравился пост, обязательно жмите лайк (а то мне тут стая воронов понакидала минусов за прошлый пост в том числе на подборочные посты) и тыркайте "жду новый пост", подписывайтесь, комментируйте, если хочется помочь моему проекту, можно кинуть донат, чтобы я могла добыть редкие книги для подборки и сделать свой обзор полнее.
