Агроном. Железо и Известь
АРКА: ЧЕРНЫЙ ВЕТЕР (Интерлюдия Востока)
Причерноморская степь дышала дымом десятков тысяч костров. Там, где когда-то раскидывали свои пестрые, богато расшитые золотом шатры цари Сарматии и высокомерные готы, теперь стоял совершенно иной мир.
Мир уродливой, безжалостной эффективности.
Орда не знала понятий «город» или «деревня». Ставка Кагана Баламбера, сокрушителя остготского короля Эрманариха и могильщика аланских степей, представляла собой Движущуюся Гору.
Это был Курень (кольцевой лагерь) колоссальных, циклопических размеров. На многие километры вокруг все горизонты были уставлены черными, крытыми войлоком и шкурами арбами на огромных скрипучих деревянных колесах. Гуннам не нужны были крепости — они возили свои крепостные стены с собой. При малейшей опасности телеги сбивались в глухие, непреодолимые круги. Но опасности не было. Бояться в этом мире им было уже некого.
Вокруг лагеря колыхалось море из миллионов голов скота и сотен тысяч низкорослых, невероятно выносливых лошадей, чья густая шерсть уже спасала их от первых морозов.
Воздух в Ставке был тяжелым, мужским, едким. Он пах конским потом, немытыми овчинами, жженым кизяком и сырым мясом. Здесь не ценили духи или архитектурную лепнину. В Гуннской империи ценились только две вещи: композитный лук и безоговорочное, животное подчинение Верховному.
Молодой аланский сотник по имени Ас-Тар, некогда гордый воин разбитого гуннами рода (и родич той самой Этери, что ушла с Андреем), теперь стоял на коленях в раскисшей, покрытой тонким ледком грязи, ожидая своей участи.
Вокруг него расхаживали гуннские нойоны — десятники и сотники новой волны.
В их лица вглядываться было страшно. Европейцам они казались пришельцами из преисподней. Скуластые, плосколицые, со скрытыми в глубоких глазницах темными узкими глазами-щелочками, способными смотреть на солнцепек не щурясь. Но пугало не это. Их щеки и подбородки пересекали глубокие, грубые шрамы.
Ас-Тар знал об их страшном обычае: когда у гуннской женщины рождался мальчик, жрец или отец клинком глубоко распарывали младенцу щеки крест-накрест. Воин должен был учиться терпеть адскую боль еще до того, как начнет сосать молоко матери. Рубцовая ткань стягивала лица, лишая их бороды и любой мимики, кроме угрюмого оскала.
Гунны не наслаждались садизмом, как покойный хан Баграт. Они были практичны, как топоры.
Перед Ас-Таром лежал его брошенный меч. Оставшиеся в живых аланы, женщины и подростки жались друг к другу, готовясь к массовой резне.
К пленным подошел туман-баши (тысячник). Его плоское, исполосованное шрамами лицо ничего не выражало. Он посмотрел на униженного алана и ткнул грязным, кривым сапогом в меч.
— Подними, — сказал гунн на плохом аланском.
Ас-Тар вздрогнул.
— Вы убьете меня с мечом, чтобы отнять душу воина? — хрипло спросил он.
— Ты не понял Степь, алан, — гортанно скрипнул тысячник, накидывая на плечи подбитый мехом халат. — Твои князья убивали друг друга за гордость. Великий Баламбер убивает только тех, кто отказывается ехать рядом с ним.
Сзади подъехала гуннская повозка. В ней лежали связки нового, грубого оружия.
— Мы не вырезаем поверженных, если вы согласны стать Ордой. Наши стрелы убили твоего прежнего вождя, и теперь твой вождь — наш Каган. Бери свое племя. Бабы будут прясть наши поводья, дети будут кормить наших собак, а ты со своими мужчинами пойдешь в первой линии моего тумена против Ромеев.
Гунн наклонился вплотную к алану.
— Но если ты поднимешь свой меч против нас или обернешься спиной в битве... Мои лучники засыплют твои кишки песком прежде, чем ты успеешь моргнуть. Вставай, брат мой. Попей кобыльего молока. Завтра мы идем ломать камни Юга.
Так работала империя Гуннов. Они не тратили ресурсы на бессмысленную оккупацию. Они поглощали врагов, ассимилировали их страх, растворяя мелкие национальности в гигантском тигеле своей армии. Аланы становились гуннами, восточные готы становились гуннами. Раса не имела значения. Имела значение лишь преданность Великой Стреле.
Ас-Тар обхватил двумя руками грубо вырезанную деревянную пиалу. Вонючий, густой кумыс обжег пересохшее горло, но он пил жадно, не морщась. Этот кисловатый, отдающий дымом и лошадиным потом напиток был не просто утолением жажды. Он был причастием.
Молодой алан вытер губы рукавом изодранной кольчуги. Его глаза, серые и опустошенные, скользнули по таким же изломанным людям рядом с ним.
Он понимал с ледяной ясностью: его гордый народ, аланы, испокон веков носившие тяжелые пластинчатые панцири и сокрушавшие врагов таранными ударами пик-контосов, в эту секунду перестал существовать как самостоятельное племя. Чтобы не умереть в придорожной грязи, они продали кровь.
Отныне ему предстояло стать Гунном.
Нойон — десятник, на чьем широком плоском лице не было ни волоска, а только пересекающиеся ритуальные шрамы, — коротко кивнул.
— Рубахи им дайте. Из овчины. Шлемы свои можете выбросить. И дайте коней.
Он пришпорил своего мохнатого, низкорослого конька и, обернувшись через плечо, негромко, без угрозы в голосе, добавил:
— Тех, кто попытается отвернуть коня назад — за ноги к седлу и пустить в галоп. Они сделали свой выбор перед Тенгри.
Позже, когда выживших аланских всадников разбили по новым десяткам и всучили им грубые, пахнущие топленым жиром, но чудовищно упругие роговые луки (составное оружие, не знающее равных), Ас-Тар своими глазами начал постигать Анатомию Орды.
И это потрясло его больше, чем их тактика в бою.
Для земледельцев юга Гунны были лишь ватагой воняющих салом мародеров. Но оказавшись внутри, Ас-Тар понял: гуннская ставка была государством в абсолютном, беспрерывном движении. Машиной, лишенной понятия "оседлый дом".
Здесь не было крестьян, производящих зерновые излишки, не было рабских бараков, каменоломен или ремесленнических кварталов, как в Неаполе Скифском или Риме. Их экономика была хищнической. Общество выживало исключительно за счет двух факторов: мобильного скотоводства и экспансии. Остановиться значило съесть все ресурсы вокруг себя и умереть с голоду. Поэтому Орда текла. Постоянно.
Всё население было разделено военной математикой. Не было деления на "гражданских" и "армию". Каждая семья, каждая черная, крытая толстым войлоком кибитка, в которую были впряжены длиннорогие быки, была приписана к определенному десятку. Десятки формировали сотни, сотни собирались в тумены по десять тысяч шатров. Привал был не отдыхом, а стратегической стоянкой. И даже направление их выпаса всегда имело форму подковы, обращенной концами к западу.
Отношение к золоту здесь было вызывающе циничным, сбивающим с толку любого ювелира вроде Таргитая. Гунны брали Римское золото не как меру стоимости, чтобы купить дом на пенсии. В их мировоззрении дом нельзя было купить, он стоял на колесах. Золотом, переплавленным в котлах на кострах в лепешки, украшали конскую сбрую, обивали седла, вешали на шеи женам. Золото не хранили — его носили на себе, чтобы другие в бою видели статус.
Истинной валютой Империи Войлока были Кровь, Выносливость и Кони.
Женщины гуннов управляли своими кибитками с жестокостью тысяцких. Они перегоняли миллионные стада, резали баранов, воспитывали сыновей и, когда на задние линии обоза во время длительного перехода вдруг нападали остатки сопротивляющихся врагов, эти женщины, перекинув детей за спину, хватали из-под ковра луки и расстреливали налетчиков не хуже взрослых воинов. Разделения на "слабый" тыл и фронт не существовало.
Но главное отличие Гуннов от тех же римлян заключалось в их подходе к пленным.
Рим обращал поверженных варваров в униженных, истощенных федератов или гладиаторов, питая тем самым бунты. Сармат Баграт держал захваченных рабов в колодках.
Баламбер, Каган гуннов, решал всё на месте жестко, без апелляций и жалости:
Если твой вождь убит нашими стрелами — склони колено. Прими наши правила, сбрей бороду, сделай надрез на лице, жри сырое мясо из-под седла и сражайся за Великого Кагана в передовых разъездах. И если сегодня ты пустил кровь нашему врагу, уже завтра на привале ты получишь часть нашей добычи, свою наложницу и юрту на абсолютно равных со старым гунном правах. Орда заберет тебя себе.
Понятий национальной гордости, чистоты «лесной крови» или «голубых патрицианских вен» в Империи Гуннов не водилось.
Трусов и несогласных здесь не держали в цепях для устрашения (кроме рабов-хашар, для которых была уготовлена иная, страшная доля) — их просто рубили на куски.
Ас-Тар смотрел на лица соседей по дозору у костра. Там сидели кривоногий скуластый охотник из азиатской степи, рыжий длинноногий балт-порубежник и темноокий фракийский дезертир, принявший степную судьбу ради сытости и жизни. Они все говорили на ломаной, булькающей смеси языков, объединенной одними командами.
Этот беспрерывно перемешивающийся Вавилон на колесах рос и множился, втягивая в себя племя за племенем. Гуннская волна перекатывала через Европу гигантский мясокомбинат: без лица, без жалости и без корней, сплавленный в одного языческого монстра. Орда переваривала народы. И следующим в этой очереди, Ас-Тар точно знал, будет стоять перепуганный в своих банях древний Рим.
Шепот обреченных (Заговор Гревтунгов)
Человеческая психика ломается по-разному.
Одни уподобляются степному ковылю — пригибаются под ураганом к самой земле, чтобы снова выпрямиться, когда стихнет ветер. Так сделали аланы, нашедшие с гуннами общие корни в образе жизни, принявшие сырое мясо и волосяные арканы как цену выживания.
Но были те, кто уподоблялся сухим вековым дубам. Европейские германцы — гревтунги (остготы), чьи рубленые дома, тяжелые кузницы и деревянные языческие храмы сгорели в степях всего пару месяцев назад. Их гордость оказалась неспособна переварить этот унизительный ритм жизни Орды. Готы привыкли мыслить понятиями Земли и Вождя, стоять твердым щитовым строем и пахать чернозем, когда мечи спрятаны в ножны. Жизнь в беспрерывном, качающемся колесном хаосе, где нет ни фронта, ни тыла, сводила их с ума.
Этим вечером чудовищная, растянутая на лиги орда Баламбера встала лагерем на западных границах Понта, недалеко от мрачных, заросших хвоей предгорий Карпат. Совсем близко от этих гор лежали римские рубежи. Синие тени хребтов на закате подействовали на германцев как глоток вина на жаждущего: там, за этими скалами, лежала Европа. Земля, где кочевник терял свою силу, где камни и лес ломали ноги степным лошадкам.
В густой тени гигантской четырехколесной гуннской арбы, под пронизывающим осенним ветром, тайно собрались старейшины одной из принудительно ассимилированных сотен.
Их предводитель, сотник по имени Гермерик, некогда носивший золото на рукояти меча, теперь кутался в пропахший собатиной овечий тулуп и мерзко зудящий гуннский малахай, закрывающий его перекошенное от недосыпа лицо.
Гермерик обвел взглядом своих десятников. У каждого в глазах горел один и тот же фанатичный огонек: они больше не могли терпеть этот запах.
— Если мы смиримся — нас больше не будет, — хрипло, стараясь перекрыть вой ветра, зашептал Гермерик. Пальцы гота машинально сжали тяжелую железную фибулу так, что кровь отхлынула от костяшек. — Это не воинская служба, братья. Это псарня. Вы знаете, к чему нас готовят?
— Баламбер погонит тумен на римский лимес, — отозвался один из стариков-мечников.
— И кого он пустит вперед? — жестко спросил вождь. — Свою элиту? Нет. Он пустит нас. Завтра или послезавтра каган пошлет нашу сотню грудью на легионерские копья и под навесной огонь баллистариев, чтобы римляне разрядили об нас свою артиллерию. Мы станем их мертвым мясом! Хашаром.
Воцарилось тяжелое, угрюмое молчание. Они знали, как степняки берут города. Не осадными машинами, которых не умели строить, а горами из тел пленных и неблагонадежных вассалов, заваливающих крепостные рвы.
— Их слишком много. Вся степь дышит их лошадьми, — тихо, со страхом заметил самый молодой из десятников, водя взглядом по темному, бездонному морю раскинутого куреня. Десятки тысяч костров мерцали в ночи. Казалось, орда неуязвима.
— Нас много. А гунны сегодня пьяны, — оборвал его Гермерик с холодной уверенностью кадрового офицера. — Они нажрались павшего стада. Перепились кислым молоком, разбавленным варяжской кровью. Их дозоры разжирели за недели легких побед над одиночками. Мы судим их по себе: после такого пиршества римский или готский легион спит, как мертвый.
Он перевел тяжелый взгляд на карпатские предгорья, возвышающиеся над лагерем сплошной спасительной зубчаткой.
— До перевала — пара лиг в полной тьме. Мы поднимаем сотню сегодня. Тихо, без резни, вырезаем лишь ближайший конский караул и берем своих лошадей. Жены идут след в след. Если сорвем копыта — потащим детей на себе.
— Рванем в горы, — кивнул старик-копейщик, соглашаясь. Его кулак тяжело лег на эфес длинной спаты. — В ущельях их конница — просто слепые щенки на льду. В чащобе им лук не развернуть. Там начинается наша земля. Это последняя ночь, чтобы не сдохнуть рабами у римского вала.
Сделка со смертью была заключена в гробовом молчании.
Около полуночи, когда, как им казалось, лагерь гуннов провалился в тяжелый сытый сон, двести готских воинов с замотанными ветошью ножнами беззвучно скользнули к лошадиному загону на восточной окраине, ведя за собой напуганных жен и дочерей.
Свободолюбие толкнуло их в слепую самоубийственную уверенность. Европейский вождь Гермерик, измеряя варварскую степную орду римскими мерками о караулах и "спящих от сытости армиях", еще не догадывался, что в отличие от германца, настоящий Сын Великой Степи всегда спит лишь одним глазом. Их бесшумный побег стал лишь оттягиванием смертного приговора.
Глаз Дракона
Ночь поглотила степь, скрыв очертания тысячного куреня под толстым слоем чернильного мрака.
Готы действовали безупречно слаженно. Для солдат, прошедших римскую выучку на дунайском лимесе, вырезать караул не составило труда. Дюжина самых опытных горлорезов Гермерика скользнула к внешнему периметру загона. Глухой, тошнотворный хруст сворачиваемых шей и бульканье перерезанных горл пастухов надежно заглушил густой ветер, тяжело трепавший войлок ближайших гуннских арб.
Сразу после этого из теней своих убогих телег безмолвным ручейком вытекли женщины и дети гревтунгов. Мужики наспех седлали украденных лохматых степных лошадок, обматывая их храпы тряпками.
Ни единого звяканья металла, ни единого скрипа кожаной сбруи.
— Идем... На рысях, за перевал... — одними губами скомандовал Гермерик, с силой подхватывая за уздцы трофейного скакуна и взмахом меча давая отмашку к выдвижению.
Колонна беглецов быстро растворилась в высоком ковыле, удаляясь от едкого смрада главной Орды. Остготский вождь позволил себе секунду облегчения, жадно втягивая носом холодный предгорный воздух. Черные, монументальные глыбы карпатских отрогов на западе манили спасением: они были уже в одной миле. Слепцы-азиаты ничего не заметили. Готы обвели спящего степного великана вокруг пальца. Римско-германский дух не был сломлен.
Но их торжество прервал звук.
Он разорвал мертвенную тишину ночных небес. Свист. Тонкий, воющий, дьявольский свист, летящий сверху, который ни один ветеран, единожды его услышав, уже не сможет спутать ни с чем другим.
В следующую же секунду костяной набалдашник сигнальной тупой стрелы — свистунки (специального боеприпаса гуннов для взятия «языка» и сбоя строя) — с чудовищным костедробительным хлопком врезался прямо в незащищенный коленный сустав скачущего перед Гермериком передового разведчика-гота.
Молодой воин истошно взвыл от болевого шока. Кость разлетелась на осколки. Он вывалился из седла, с лязгом покатившись по сухой, колючей траве, в то время как его ополоумевший от резкого звука конь рванул в темноту.
Гермерик дернул поводья так, что конь встал на дыбы. Остгот в панике оглянулся на «спящий лагерь» и у него обледенело сердце.
Они не спали. Никто не спал.
Это было самым роковым, убийственным заблуждением европейцев и оседлых народов вообще — судить по себе. Наивная вера в то, что огромная кочевая армия после жирного пира спит мертвым сном без единого трезвого глаза. Настоящий сын Великой Степи всегда спал с пальцем на тетиве. Беглецам просто позволили выйти за пределы спящих шатров, чтобы не перерезать их прямо на спальных шкурах среди ценного скота.
Море ковыля вокруг них вдруг ожило.
Сотни... тысячи конных теней абсолютно бесшумно вырастали прямо из-под земли, отрезая беглецам любой путь к скалистым предгорьям, куда они так стремились. Гунны заранее замыкали свои фирменные смертельные «клещи», бравшие в оборот любые войска античного мира.
На гуннских ночных дозорах не было бренчащего тяжелого железа. Их конские подковы, стремена и ножны были заранее плотно обшиты валяной шерстью. Они перемещались тише горных барсов, сливаясь с темнотой. Гунны-охотники, рожденные во тьме войлочных юрт, видели в ночи острее любой римской совы. Бегство из их личного загона было физически невозможным. Оседлых дилетантов избивали как глупых, загнанных в ров щенков.
— Засада!! Клещи! ЧЕРЕПАХА!!! — дико, понимая всю неотвратимость финала, заорал обреченный Гермерик, сгоняя своих двести рассредоточенных воинов в сплошной защитный блок.
Укрытые за спинами мужей готские женщины и дети закричали. Узрев черную кавалерию вокруг себя, они прекрасно осознавали, на кого именно обрушится гнев разгневанного хозяина в следующую секунду. Воины-остготы отчаянно и молниеносно уперли в жесткую землю края тяжелых деревянных павез и скрестили в плотную рыбью чешую огромные круглые щиты. За спинами они оставили самых беззащитных. Ежом ощетинившись во мрак прямыми и страшными лезвиями римских спат, европейцы в отчаянии звали смерть.
"Подойдите! Попробуйте разбейте наш римский шаг! — рычали германцы, выбивая клинками по кромкам окованных щитов. — Умрем гордо!"
Но гордая рукопашная рубка не входила в планы Каганата.
Кочевой ум, начисто лишенный глупого, жертвенного западного рыцарства, всегда и без малейших сомнений выбирал прагматичную результативность и нулевые собственные потери. Гуннские легкие всадники вообще не планировали обнажать клинки и ломаться об железную фалангу готов в ближнем бою.
Недосягаемые конные десятки азиатов мгновенно разделились на малые хороводы и начали дьявольски-отточенную тактику бесконечной «Карусели».
Кольцо гуннов безостановочно, монотонно и с идеальной синхронностью завращалось на безопасной для себя дистанции в полсотни шагов. Начался глухой и безжалостный кошмар массированного дистанционного подавления.
В мертвенной тишине одновременно клацнули две тысячи композитных луков, выгнутых из рога и березы, равных которым тогда в мире просто не было по силе упругости.
Темный, воющий шквал пронесся над головами обороняющихся и обрушился сверху по навесной баллистической параболе — той траектории, от которой бесполезны упертые вперед фронтальные щиты готов. Тяжелые тростниковые стрелы, облепленные свинцовыми стяжками с узкими и страшными трехгранными костяными шильями, без задержек раскалывали плотные римские «лорики», выламывали ключицы через льняные доспехи, дробили руки и рвали мышцы спин тех, кто пытался укрыться за чужим плечом.
Прошел всего один залп, а из сомкнутой героической готской черепахи уже ударил захлебывающийся водопад жуткого, утробного рева, стонов расстреливаемых заживо женщин и плача пригвожденных прямо к своим же щитам малолетних детей, которым навесной стрелковый удар шил платья к их собственной плоти.
Ни единого лязга мечей в ночи, ни одной красивой дуэли — лишь равнодушное жужжание воздуха. Степняки перемалывали неповоротливую германскую стену бесконечным расстрельным конвейером. Вой за спиной сводил гревтунгов с ума. Те отчаявшиеся бойцы Гермерика, что бросали позицию и кидались с мечами во тьму, пытаясь достать бегущих всадников Гуннов, были изрешечены десятками прицельных, пробивающих прямо в открытое лицо стрел за пару секунд.
Процесс системного обнуления человеческих жизней завершился мучительно-идеально ровно через пятнадцать минут. Карусель прекратила танец. Плотный легион беглецов превратился в кровавый бугор. Сухую траву усеяла пощелкивающая дреками воткнутых в землю стрел и истекающая кровью «ежовая щетина» из сотни затихших тел.
Под плотным навесом своих изодранных спартанских щитов, залитые чужими кишками и сукровицей родных детей, оставшиеся немногочисленные воины даже не в силах были шевелить разорванными ногами и плечами.
Сотни выбитых готских глаз больше не видели горизонта и лесов Европы, они в стеклянном обмороке смотрели на свои ноги. В живых специально взяли тех единиц, чьи мышцы и суставы раздробило не заостренными, а специально выпущенными последним залпом "оглушающими" костяными навершиями, дабы заставить не умереть, а гнить и послужить назидательным уроком для Каганата.
К их ногам безмолвными тенями сходились с лошадей узкоглазые всадники со жгутами волосяных арканов. Взятый за окровавленные волосы, упавший на спину искалеченный и лишенный всякой воли и понимания собственного бытия командир остготов Гермерик, дрожаще смотрел снизу вверх на бесстрастные лица пленивших его конвойных... Эти монстры работали как крестьяне, рутинно собирающие созревшую смерть. Европейская "неустрашимость" навсегда захлебнулась перед математикой кочевья.
Владыка Жертвоприношений
Утро над бескрайним стойбищем Орды всходило тусклым, окрашивая тяжелые тучи в грязновато-пепельные цвета. Снег, чуть припорошивший вытоптанную миллионом копыт землю, скрыл многое, но только не кровь неудачного ночного бунта. Багровые, смерзшиеся пятна въелись прямо в размокшую глину центральной ставки Великого Кагана Баламбера.
Два десятка чудом выживших после расстрела пленных готских мужей во главе со своим искалеченным, потерявшим всё человеческое достоинство вождем Гермериком стояли на коленях. Их изодранные в мясо запястья безжалостно выкручивались назад под прессом грубых суровых волосяных арканов, так туго стянутых, что пальцы пленных давно стали черно-синими. Позади них, рыдая, вперемешку на земле жались друг к другу их почерневшие от побоев женщины и обмякшие дети.
Баламбер медленно, словно нехотя, вышел из своей необъятной, сшитой из тысяч кусков черного войлока башни. Старик мерно жевал подсушенный, просмоленный лошадиным потом кусок жесткой конины. Он оперся на витую деревянную палку-посох и окинул пленных равнодушными, абсолютно пустыми глазами, в которых не отражалось ни триумфа победителя, ни ярости оскорбленного сюзерена. Для него это было рутиной скотовода, поймавшего отбившихся овец. Воздух вокруг повелителя Гуннов дрожал не от его личного гнева, а от той неимоверной, ледяной, канцелярской безликости приговора, который он готовился огласить.
В Империи Войлока не разводили демагогию и не собирали советы судей, как в нежных судах греков и римлян. Кочевники жили по абсолютным законам выживания массы: если позволить предательству или малодушию не просто выжить, а еще и воззвать к жалости, завтра весь десятитысячный тумен просядет в морали и обернет стрелы против своих командиров. Слабость сжигали хирургически. Виновность гасилась полным и жесточайшим демографическим обнулением всего отколовшегося «стада».
Сыновья Баламбера — Тарханы и Тысячники, — в тяжелых, украшенных персидским серебром соболиных шубах, обступили Кагана плотным, нерушимым полукругом. Их плоские лица, с высеченными бритвами страшными полосами ритуальных скуловых шрамов, не дрожали.
Молодой новоиспеченный "нукер" Ас-Тар (вчерашний пленный сармат) наблюдал за расправой со стороны. Его позвоночник сводило леденящим параличом. Только в этот миг, глядя на то, как германские исполины пускают пузыри вперемешку со слезами от сломанной воли и физической боли в руках, Ас-Тар окончательно понял весь монолит собственной покорности в этом обществе Войлока. Эта Смерть на Колесах никогда не простит отторжения "Великого племенного пути", требующего идти и сжирать вместе с ними все другие континентальные уклады.
Хан медленно прожевал мясо и, проглотив ком, указал своим кривым, перепачканным грязью пальцем прямо в лоб склонившегося к самой земле остгота Гермерика.
— Если вы полагали, будто можете безнаказанно стать пастухами там, где мы сделали вас Волками… значит, вы обратились в побитых, прокаженных баранов. И участь баранов вам ясна — резаная бойня и снятые на ветру шкуры, — заскрежетал его голос, сиплый, словно ветер сдирал кусок сухой телячьей кожи с барабана.
Гунн подошел вплотную. Опираясь на палку, он навис над хрипящим и униженным вождем Европы. Баламбер смотрел в европейское, "цивилизованное" отчаяние и произнес приговор с расчетливым прагматизмом полководца, который нашел мусору достойное логистическое применение.
— Ваш разум слишком тесен для моей Орды, германец. Мы никого не продаем за подачки и мы не будем возвращать ваш сброд трусов Римлянам или горам. Мне не нужна от вас вира золотом или служение рабов на подхвате.
Каган повернулся к страже.
— Ваши поломанные, трусливые мужские руки, как солдаты, мне больше не нужны. А ваши воющие бабы, старики и это недобитое сопливое потомство… вся эта зловонная обуза отправится прямиком на мой передний плавильный заслон.
Гермерик, чья челюсть была сломана в ночной давке, дико замычал, отрицательно мотая головой.
— Ваше пуганое грязное отрепье в следующий штурм ляжет «Кровавой плотиной» перед линиями Ромейских частоколов во имя их же разграбления, — без малейшего сожаления добил его старый полководец, отходя прочь. — Будете ловить стрелы грудью впереди моего тумена как щиты и собирать их факелы. Это ваш новый статус. Это — Хашар!
Баламбер даже не удосужился плюнуть в осужденных, он отвернулся и рявкнул своим десятникам так, что у аланских наемников сжались челюсти:
— Вязать их за глотки волосяными арканами! Сбить всех выживших перед лошадями в загоны, закидывать жмыхом! Очистить место, у нас полно задач: мы выдвигаемся на столицу Провинции ромеев в закат, когда реки скоет льдом!
Услышав приговор, бывший сотник Ас-Тар онемел, а его внутренности сковал тот самый животный, архаичный липкий ужас, который заставлял мочиться прямо под ноги даже ветеранов персидских стычек. Стук собственных коленных чашечек стал оглушающим в его мозгу.
Алан вспомнил кровавые жуткие басни кочевых шаманов, байки глубокой Азии, пугавшие до дрожи: беспредельная военная доктрина "Жертвоприношений Хашаром" вгоняла в отчаяние целые государства и считалась сатанинским способом покорения. Гунны использовали выпотрошенных морально вражеских пленников как дешевое штурмовое пушечное "мясо-лестницы", физически сгребая в кровавую людскую гать беспомощные тела женщин, калек и детей к отвесным замковым стенам и пересохшим рвам, просто ради одной цели — погасить арсенал осажденного гарнизона их разорванными оковалками. Их обязывали принимать огонь "своих же" под заградительными выстрелами лучников орды в затылки. Пленные для гунна становились просто логистическим кирпичом и фашиной-подушкой в строительстве моста победы, превращая любую тактическую оборонную задумку в садистскую кровавую гниль, пережевывавшую самую базовую гуманную этику. И то, что сейчас обрушится на сытые крепости римской окраины (а после, неизбежно — и дальше в леса), переплюнет любую войну цивилизованных государств, не ведавших истинного "Темного" кошмара Азиатских пустошей. И Смерть уже поднимала этот страшный якорь.
Хашар: Мост из Тел (Мельница Богов)
Дни ледяной слякоти и вьюг сменились серым, монотонным, выматывающим маршем. Тумены кагана Баламбера неотвратимо, подобно расползающемуся нефтяному пятну, подкатились к самой границе провинции Мезия, туда, где на слиянии рек чернели массивные каменные укрепления крупного римского полиса — ключевого форпоста Империи, запирающего переправу и амбары.
Рим был напуган, но не слеп. Высокие известняковые стены с правильным рядом зубцов хищно скалились щетиной передовых оборонительных машин. Монументальные башни угрюмо поскрипывали под весом натягиваемых тросов: легионеры возвели на крышах торсионные баллисты и камнеметы в судорожном, фанатичном ожидании гуннского вала. Местный префект-комит, пытаясь отсрочить падение фронтира перед массой конных лучников, сделал ставку на технику. И его ставка казалась непреодолимой, громовой, подлинно-римской. Опытные расчеты пристреливали осадные катапульты — римляне привыкли доказывать свое превосходство механической инженерией. Точно такой же, какой в лесной глуши учил Андрея патриций Гай Валерий, строя свою математику обороны Городища.
Степные варвары никогда не имели за спиной такой машинной мельницы смерти; они презирали статичный осадный уклад. Для гунна оставаться под обстрелом на месте означало смерть. У них не было инженеров и мастеров-камнетесов.
Зато у Баламбера было то, перед чем капитулировали все уставы оборонотворчества Древнего Мира: циничное, запредельно бесчеловечное применение живой людской массы. У Гуннов был Хашар. Та тактика, перед которой геометрия идеальных римских катапульт разбивалась об кровавую человеческую истерику.
Атака на форпост началась зимним багровым рассветом.
Стрекочущий холодный мороз вспороли вибрирующие, нечеловеческие крики гуннских темников. По всему южному и восточному фронту гигантский, сливающийся с черноземом конный лагерь Орды внезапно забурлил, исторгая из себя стон. Десятки тысяч всадников молчали, но удары тяжелых кожаных плетей-волчаток сопровождались завывающим плачем и причитанием.
Сквозь серый снегопад навстречу могучим стенам гнали людскую бесконечную реку.
На римский камень потащили рабов. Сотни — если не тысячи — полуголых женщин с младенцами на груди, дрожащих от мороза стариков, искалеченных пленников. Там были выжившие гревтунги германца Гермерика, сарматы и схваченные накануне фракийские пахари, все еще надеявшиеся на милосердие Рима. В посиневших от обморожения руках им приказали нести огромные вязанки нарубленного хвороста, кули с землей и камни. Их гнали как обреченный скот, отрезав им броню и оружие. С тех, на ком раньше были кожаные нагрудники, безжалостно их срезали.
Гуннский клин оставался стоять вдалеке, за пределами дистанции любого навесного баллистического обстрела со стороны римлян. За людской стеной Хашара шли только заградительные десятники-надсмотрщики, замотанные в рыжие лисьи шкуры. Они гнали отчаявшихся рабов прямо во рвы. Как только кто-то из готских баб пытался повернуть назад — черная стрела с тупым стуком перебивала беглянке ногу. Кочевой лук стрелял больнее страха смерти от артобстрела.
Порабощенная человеческая масса подошла в зону прямой досягаемости Имперского форпоста. В ужасе, скользя по ледяной грязи под визг настигающих сзади степных плетей, Хашар хлынул прямо на край "совершенной, неприступной и смертоносной" ямы. Люди заходились диким ревом: их толкали вперед на торчащие копья и стены. Пленные начали судорожно сбрасывать связки прутьев в широкое подбрюшье имперского рва.
Зрелище беспримерной циничности ломало римскую волю. На каменных парапетах крепости закованные в железо гарнизонные центурионы посерели лицами. Задрожали ряды щитов.
Долетели яростные команды трибунов, чья железная, механическая система боя забуксовала о человеческую психологию:
— Sagittarii! Iaci!! (Лучникам! Бить!!) — ревел офицер в полированной до блеска бронзовой мускульной кирасе.
— Но господин! Боги мои… Это же не конники! Там фракийцы... готские вдовы с младенцами! Мы рубим женщин, которые молят пустить их! — захлебывался криком молодой расчетчик катапульты, глядя в бездну, где к стенам, подворачивая ноги и плача, бежала бесконечная толпа смертников.
— СТРЕЛЯЙТЕ, ЩЕНКИ РАСПЯТОГО, БЕЙТЕ ВО ИМЯ ЦЕЗАРЯ ИЛИ Я СОБСТВЕННОРУЧНО ПОВЕШУ КАЖДОГО НА ЗУБЦЕ СТЕНЫ!!
Морщась от собственной слабости и под натиском дисциплинарного страха, защитники ответили.
Колесо римской военной индустрии лязгнуло стопорами: осадные машины выплюнули камни и десятки тяжелых торсионных копий. Плотный железный град обрушился сверху, с гибельным перестуком врубаясь в кричащее месиво у рвов. Но под смертоносный огонь угодил не стремительный и неуязвимый степной кавалерийский натиск азиатских стрелков — он лишь беспощадно косил тех безоружных готских баб, детей и стариков-фракийцев, которые, захлебываясь в соплях и слезах, пытались закрыться от арбалетных болтов деревянными оковалками.
Безумная, животная гуща крови и плача рабов в одно мгновение залила край обледенелых рвов форпоста. Их скосили сотнями — первые падали под копьями защитников с раздробленными позвоночниками прямо на вбитые сваи крепости, но следом за ними степной вожак напускал следующие подневольные полчища «живой фашины». Те, уворачиваясь от камнеметов и видя свои убитые семьи, в сумасшествии прыгали по телам соплеменников, сбрасывали связки леса вместе с собственной землей, перемешивали кровь, забивали траншею дровами. И, поскальзываясь, оседали заживо, принимая новую стрелу, теперь уже — спереди или в затылок от подпирающих их сзади надсмотрщиков гуннов.
Людскими телами и пропитавшимися кровью шкурами каган Баламбер методично (как досками брода) трамбовал и заливал пропасти перед стенами, сооружая дорогу смерти для своего конного броска! Экономика варваров перемалывала легионерскую мощь одним-единственным фактором: неодолимым превосходством выжимающей людей из отчаяния дикости.
А Баламбер — старый, сухой кочевой деспот, чье лицо перекрестил когда-то первый кровавый шрам, наблюдал за заливкой ям с дистанции полёта стрелы, опираясь на луку своего седла с абсолютным хладнокровием гениального демографа. Кочевой бог войны, нисколько не дрогнувший от уничтожающей все грани «свободного сопротивления» морали.
Если бы в этот миг "на кромке дунайских жерновов" с другой стороны парапета вдруг оказался тот самый «Белый строитель», самозваный северный князь Андрей с его гениальной тактикой химического напалма — то его бы изощренная, цинично отработанная на балтах инженерия обороны так же бы подавилась от шока.
Лесная бойня казалась детской разборкой амбициозных рэкетиров на фоне этого глобального континентального краха: где любой перевал Андрея или каменная задвижка Гая были бы не просто разметены — их проломала бы "человеческая дамба", подталкиваемая многотысячной, безликой массой Каганата, пожирающего цивилизацию изнутри, ее собственными демографическими внутренностями.
Европа погружалась в Азиатский конец: век, в котором уже невозможно договориться с судьбой. В эту зиму не нужно было перетягивать золотые активы — нужно было лишь любыми, абсолютно любыми методами остаться В Выживших. И, возможно, спасающая изоляция снегов Леса — была теперь единственной удачей, дарованной провалившемуся в Тьму прогрессору.
Мы видим континентальные весы.
