Глава третья: Как я пережил ядерную войну
Глава четвертая: Грязь на душе и в ручье
Вылазка в Черниговку началась под знаком тревожной решимости. Шли втроем: я, Игорь и, против его воли, Виктор. «Два горячих головы и один холодный глаз — оптимально», — заявил капитан, и спорить было бесполезно. Мы шли лесом, избегая дорог, с пустыми рюкзаками за спиной и каменными тяжестями вместо сердец.
Деревня предстала перед нами мрачной и неестественно тихой. Ни дымка из труб, ни звуков. Несколько домов стояли с распахнутыми дверями, что было хуже любых замков. Возле одного сарая мы увидели то, что искали: заросший бурьяном загон и в нем — три тощие овцы. Живые. Сердце екнуло от дикой, неприкрытой надежды.
«Ни души, — прошептал Игорь, его глаза загорелись хищным блеском. — Бери и уходим. Быстро».
«План был — найти людей, договориться», — шипя, напомнил я.
«Какие люди, Артем?! Тут мертвецки! Они либо сбежали, либо мертвы! Овцы сами сдохнут!»
Виктор молча наблюдал, его лицо было непроницаемой маской. Он кивнул в сторону крайнего дома, где на заборе висела тряпка, похожая на сигнальную. «Кто-то был здесь недавно. Это мог быть знак для своих».
Но Игоря уже было не остановить. Голод, страх и месяцы бессилия нашли выход. Он перелез через низкий забор, неловко, с животной грацией подкрался к овцам. Они беспокойно заблеяли. Он выхватил нож. Я замер, парализованный отвращением и пониманием необходимости. Виктор резко выдохнул: «Идиот. Сейчас на весь лес…»
Все произошло за считанные секунды. Игорь, не будучи мясником, действовал жестоко и неопрятно. Кричащее, хлюпающее месиво в загоне, его перемазанная в крови куртка. Он волок за ноги еще дергавшуюся тушу к забору. В этот момент в окне дома напротив мелькнула тень. Прямо на нас уставилось бледное, искаженное лицо старика. Он не кричал. Он просто смотрел. Этот безмолвный взгляд был страшнее любого обвинения.
«Видели, — хрипло констатировал Виктор. — Уходим. Сейчас».
Мы втроем, спотыкаясь, потащили тяжелую тушу в лес, оставляя за собой яркую, предательскую полосу крови на траве. Никто не гнался за нами. Молчание преследовало нас пуще погони. Игорь, придя в себя, бубнил: «Один старик… что он сделает? Он нас даже не видел толком». Но в его голосе звучала трусливая бравада. Виктор не сказал ни слова. Он лишь отрезал кусок от своей куртки и молча, с яростью, вытирал окровавленные руки о мох.
На обратном пути мы договорились о легенде: нашли заброшенный загон с уже мертвой овцой. Падаль. Не украли, а спасли от гниения. Грязная, трусливая ложь, которая легла между нами тяжелее туши.
Возвращение на дачу должно было стать триумфом. Мясо! Но праздника не вышло. Женщины, увидев окровавленную, плохо освежеванную тушу, побледнели. Анну стошнило. Лена отвернулась, и в ее глазах я прочитал не благодарность, а ужас и вопрос. Вопрос, на который я не мог ответить честно.
А потом мое внимание привлекло другое. Миша, помогавший развешивать мясо в сарае для проветривания, случайно коснулся руки Лены, поправлявшей крюк. Касание было мимолетным. Но не таким, каким касаются родственники или товарищи по несчастью. В нем была странная, интимная задержка. Лена не отдернула руку сразу, а лишь чуть замедлила движение. И их взгляды встретились — быстрый, глубокий, полный какого-то невысказанного понимания. Точно так же они смотрели друг на друга за ужином, когда все ругались из-за распределения обязанностей. Меня будто обожгло. Ревность, дикая и нелепая в этом аду, зашевелилась в груди черным гадом. Я стал ловить эти взгляды, эти случайные близости в тесноте дома. Мое молчание о краже овцы стало казаться мне не тактической хитростью, а знаком какого-то общего падения, внутри которого зрели и другие, более личные предательства.
На следующий день нужно было отвлечься. Николай, тесть, особенно тяжело переживал всю эту кровавую историю с мясом. Он тосковал по нормальности. «Схожу на речку, — сказал он за завтраком, избегая смотреть на висящее в сарае мясо. — Разведу удочки. Рыбка хоть бульон даст, не как это…» Он не договорил. Все понимали. Ему нужно было побыть одному, вспомнить прошлую, мирную жизнь, где рыбалка была хобби, а не необходимостью.
Его отпустили. Один. Это была наша роковая ошибка.
Беда пришла, как всегда, неожиданно. Днем с леса, со стороны Черниговки, донесся отдаленный, но четкий звук выстрела. Один. Потом второй. На даче все вздрогнули, как по команде. Паника, сдерживаемая с момента нашего возвращения, вырвалась наружу. «Это они! Идут!» — закричала Оля. Виктор схватил ружье. Игорь побледнел до зеленого цвета.
И в этот момент мы услышали с реки дикий, раздирающий душу крик. Не мужской, а детский, полный абсолютного ужаса. Это кричал Сережа, который с Анной и Лидой пошел по ягоды в сторону, откуда была видна река.
Мы бросились туда, спотыкаясь, с бешено колотящимися сердцами. Картина, открывшаяся нам, врезалась в память навечно.
Сережа стоял на обрывистом берегу, указывая дрожащей рукой на быструю, темную воду. Под кручей, в небольшом омуте, беспомощно барахтался и уже почти не кричал Николай. Его старый полушубок, тяжелый от воды, тянул ко дну. Он хватал ртом воздух, и в его глазах был не просто страх, а глубокая, обидная растерянность: как так? Простая рыбалка… Он же всегда умел…
Виноваты были все. Выстрелы, которые заставили его в панике вскочить и, возможно, поскользнуться. Неумение как следует плавать. Возраст. Наше недоглядение. Холодная вода.
Миша, не раздумывая, ринулся в воду. Он доплыл до тестя, схватил его. Но Николай, в панике, вцепился в него мертвой хваткой, утягивая под воду. Началась страшная борьба не со стихией, а с инстинктом самосохранения человека. Артем, сбросив куртку, поплыл на помощь. Вместе они кое-как выволокли неподвижное, тяжелое тело на берег.
Но было уже поздно.
Мы пытались делать искусственное дыхание, давить на грудь. Лида ревела на руках у Анны. Лена рыдала, прижимая к себе Сережу, который твердил сквозь слезы: «Я видел, как он упал… я бежал, но так далеко…» Валентина, жена Николая, стояла на коленях рядом, не плача, не крича, просто гладя мокрые волосы мужа, и в ее глазах было пустое, бездонное небо, в котором не осталось ни одной надежды.
Он умер не героем в борьбе за выживание. Он умер по глупой, нелепой случайности. От испуга и холодной воды. Его смерть, тихая и грязная, на берегу, была страшнее любой гибели в бою. Она не имела смысла. Она лишь показала нам, что смерть теперь ходит за нами по пятам не только в образе голода или чужих пуль, но и в скользкой речной глине, в секунде паники, в простой человеческой слабости.
Мы молча несли его тело обратно к даче. Мясо украденной овцы все еще висело в сарае. Предательская связь между Леной и Мишей, казалось, на мгновение забылась в общем горе, но я знал — она никуда не делась. А в лесу, там, откуда прозвучали выстрелы, возможно, сидел старик, оплакивающий свою овцу. И теперь мы были с ним на равных: у каждого своя мертвечина. У него — украденная скотина. У нас — украденная жизнь и грязь на душе, которую не смоешь никаким уличным душем. Мы перешли какую-то черту. И обратной дороги не было.
