AlexandrRayn

Ребята, я просто не могу не поделиться этой радостью, хотя делал это уже не раз. Сегодня на прилавки встала моя 13-я книга, и я просто очешуеть как счастлив.

Первый рассказ из этого цикла вышел почти полтора года назад, и тогда я даже не планировал, что он превратится в целую серию и все истории соединятся под одной обложкой. Обычно у меня выходят сборники на разные темы, а здесь получилась полноценная повесть, да еще и со смешением жанров.

О чем она? О простых работягах, которые служат в непростом Бюро судеб и следят за тем, чтобы всё в жизни следовало определенным инструкциям. Как и для чего? Спойлерить не буду — в рассказах, которые я выкладывал в сеть, ответа не было, а вот в книге он появился.

Огромное спасибо всем, кто продолжает поддерживать меня и мое творчество, и всем, кто порадовался, или, возможно, порадуется за меня сегодня, даже если никогда раньше обо мне не слышал.

Во-первых, это компания и интересные разговоры, а во-вторых — деньги. Весь скромный навар разрешалось забирать мне. Мы подъезжали к остановке, я открывал дверь и с видом бывалого кондуктора озвучивал таксу. В большинстве случаев люди соглашались. За пару таких поездок я мог накопить на новый картридж или кассету. Потом у нас как-то сильно разладилось автобусное сообщение, и попутчиков стало больше. Причем мы подбирали в обе стороны. У меня стали водиться деньги. Свежий батон меня уже не интересовал, и я сам покупал себе в дорогу шоколадки и газировку, а ценник повышал согласно собственной инфляции. Папа начал понимать, что я познаю жизнь немного не под тем углом. Он хотел показать мне тяготы обычного работяги: раннее утро, пыльные заводы, раскаленная дорога, скромное питание, усталость. Но по факту получалось, что крутил баранку папа, питался скудно папа, ковырялся с грязными деталями и общался с вредными заводчанами тоже папа, а я сидел на пассажирском кресле, либо валялся на спальнике, жевал шоколад, слушал музыку и озвучивал ценник. У водителя муковоза на ровном месте нарисовался еще один «нахлебник».

Как-то очередным субботним утром, я встал, готовый идти и стойко переносить все тяготы взрослой жизни. Но, не обнаружив свой завтрак и отца, я поспешил с вопросом в наш «отдел кадров» — к маме. Мне тогда реально казалось, что меня забыли, что это жесткая ошибка и что без меня предприятие рухнет, муковоз не доедет, а город останется без хлеба. Я переживал не за себя и свой доход — мне за людей обидно было, «честно»!

Мама не стала объяснять, чем конкретно я заслужил увольнение, но убедила, что муковоз доедет и город без хлеба не останется. Это просто рынок труда сейчас перестраивается, и лишние переменные пока пусть посидят дома и поучат уроки.

Вечером папа вернулся домой довольный. В руках у него был увесистый пакет с пивом и рыбой, а на лице сияла довольная ухмылка. Заметив мой обиженный взгляд, он сказал, что про меня не забыл, и достал из пакета свежий батон — как символ жизни и процветания хлебозавода, который так и не рухнул.

***

Дорогие читатели, жду вас всех на своих литературных концертах.

ближайшие: Петрозаводск, Киров, Йошкар-Ола, Чебоксары, Набережные Челны, Ижевск Мурманск и др... подробнее вот тут https://raynalexandr.ru/gastroli

С большим уважением, ваш Александр Райн

Наконец замок поддался, правда, вместе с косяком, который давно сгнил от знаменитого влажного воздуха Пережиткино, и дверь ввалилась внутрь.

Дача буквально была отражением души Березина: тут царила пустота, грязь, холод, тоска и пахло мышами. Найдя в углу веник, Женя растопил им буржуйку и лег спать, завернувшись в ковер, который снял со стены. Ночью ему приснился третий глаз, который открылся не там, где надо, и художник переживал, что увидит слишком много.

Проснулся Березин в холодном поту от шороха за стеной. Кто-то рыскал по его родовым пяти соткам. Женя храбростью не отличался, но на участке мог храниться фамильный металлолом. К тому же на улице находилось главное сокровище — туалет, а Березин был уже переполнен до краев.

Вооружившись обувной ложкой и приготовив речь, Женя воинственно покинул домик через окно. Это был тактический прием, рассчитанный на внезапность. Но по пути он с треском порвал штаны о торчащие из рамы гвозди, споткнулся о ржавое ведро, потерял ложку и наступил на грабли. Шуму было — как на цыганской свадьбе, и маневр явно провалился.

Но врага Березин всё равно спугнул, да так спугнул, что тот проделал в дощатом заборе новый выход к лесу. Победа выглядела сомнительной — родовое имение стремительно теряло очки на рынке недвижимости. А ведь Женя всерьез задумывался о его продаже, если не выгорит с вдохновением.

На земле художник обнаружил следы копыт. Вариантов было два: либо Люцифер пришел по его душу, либо по участку гуляла дичь. Первый вариант звучал слишком пафосно, и Березин склонялся к дичи. В его жизни ее всегда было в избытке.

Позавтракав на соседских грядках и заварив чай на собственных слезах, Женя соорудил из обломков забора мольберт, закрепил гвоздями лист бумаги и, занеся карандаш, принялся ждать, пока откроется третий глаз. Он простоял так два часа, но так ничего и не нарисовал. Тогда он собрал на участке все молотки, лейки, топоры, ведра, наполнил бочку водой, как это всегда делала мать, и пошел зарабатывать себе на обед.

В местном сельпо Березин закупился крупами и сосисками из соевых зверей, а также узнал здешние новости. Оказывается, на дачи стал захаживать лось — здоровенный и очень наглый. Обдирает ягодные кусты, жрет дорогие цветы, на людей смотрит с презрением, а с собаками, наоборот, дружит. Не лось, а мизантроп. На него хотели открыть охоту, но ни у кого не нашлось лицензии, да и отстрел животных здесь был под запретом. Мужики продумывали варианты несчастного случая. Те, кто видел лося, говорили, что он выглядел грустным. Мог сработать вариант с подставным самоубийством.

Вернувшись домой, Женя приготовил невкусный обедоужин и вернулся к своим баранам. Вернее, рисункам. Простояв еще два часа перед мольбертом, он так ничего и не родил, зато накопил слезы на вечерний чай.

И вот, когда рука уже опустилась, а бедная надежда умерла в третий раз, Березин краем глаза заметил какое-то движение у туалета. Он стоял, не шевелясь и наблюдая лишь периферическим зрением. Через минуту из-за постройки появился длинный нос, который явно сканировал обстановку. Следом за носом показалась рогатая голова, а через пару мгновений появился и весь лось целиком.

«Преступник всегда возвращается на место преступления», — вспомнил главную истину всех детективов Женя и тут же подумал, как ему ловчее подстроить самоубийство зверя. Свидетелей тут, конечно, не наблюдалось, участок стоял обособленно, прямо на краю леса, но, если лось погибнет тут, могут появиться вопросики. Животное повернуло голову, и их с Березиным взгляды встретились. «Бежать!» — закричало всё внутри художника.

Но вместо этого Женя, сам не понимая зачем, занес карандаш над бумагой и оставил на ее белой глади первый за последние полгода штрих. Лось стоял неподвижно, словно позировал. Тогда художник снова коснулся кончиком инструмента полотна и начал выводить линии. Приятные мурашки пробежались по спине. Березин не чувствовал их уже несколько лет. Он думал, что давно вывел их бесталанной мазней и дешевым виски, а тут снова знакомое чувство. Лось, кажется, не думал нападать. Немного расслабившись, Березин стал водить рукой свободнее, а дышать ровнее. Это был одновременно странный и прекрасный момент. Березин чувствовал, как между ним и лосем образовалась ментальная связь. На несколько мгновений они стали одним целым, а потом лось внезапно сдал назад.

— Стой! Не уходи… — взмолился Березин, но было поздно: лось ушел.

Невыносимая и в то же время сладкая боль пронзила сердце художника. Третий глаз открылся. Бабка была права.

Вечер Женя провел в раздумьях и без чая. Теперь он знал, что нужно делать. Ему нужен был этот лось, причем живой и невредимый. Утром он пошел в сельпо и попробовал узнать последние новости. Лося снова видели на нескольких участках. Женя почувствовал укол ревности. Надо было как-то приучить зверя ходить только к нему. Купив на последние деньги лопату, он вернулся к себе и два дня потратил на то, чтобы вырыть небольшой прудик посреди участка. Потом еще пару дней латал прорехи в заборе с фасадной части, чтобы укрыться от посторонних взглядов. Затем принялся ждать.

Лось вернулся утром на второй день ожиданий. Березин был готов. Он теперь вставал ни свет ни заря. Во-первых, чтобы позавтракать соседскими овощами, которые он собирался вернуть с первого заработка, а во-вторых, чтобы не упустить свою сохатую модель.

Лось заходил осторожно и даже как-то уважительно. Первым делом он попил из нового прудика. Березин, не теряя времени, принялся рисовать. Ему совсем не требовалось, чтобы лось был статичен — хватало и того, что удается изучить его строение, повадки, заглянуть зверю в глаза, очароваться его огромными рогами и просто насладиться обществом живой души рядом с собой. Получалось хорошо. С каждым новым штрихом Березин словно заглядывал за рамки собственного таланта и находил его новые стороны, о которых раньше не подозревал.

Лось стал приходить чаще: он подъедал сорняки, пил из нового прудика и, словно в оплату за гостеприимство, позировал. Видимо, сохатый тоже почувствовал связь. Они стали встречаться ежедневно, и тогда Березин отложил в сторону карандаш и взялся за краски. Ему хотелось изобразить животное в цвете.

Они работали два дня с перерывами на еду, сон и личные дела лося, по которым он уходил во время сеансов. А потом вдруг и вовсе пропал. Березин ждал сутки и чуть с ума не сошел. Обойдя дачи и подслушав разговоры, он понял, что лось ему не изменял. Тогда Женя решил пойти искать его в лес и нашел достаточно быстро. Лось сам вышел ему навстречу. На морде зверя читалось странное выражение, словно он устал ждать.

Соблюдая дистанцию, эти двое дошли до места огромной свалки строительного мусора. Где-то рядом работала техника, и эхо разносилось по лесу. Поняв, что от него хотят, Березин пошел на звук уже один. Вскоре он вышел из леса и уперся в забор. Обойдя его, он заметил паспорт объекта, на котором значилось, что ведется строительство складского комплекса.

— В лесу огромная свалка мусора, не хотите убрать? — обратился он к огромному пыльному мужчине в белой каске, который громко кричал на толпу чумазых строителей.

Мужчина медленно, точно башенный кран, повернул свою кабину, из которой продолжал идти поток ругани, и просто направил ее на Березина. Обругав художника, он так же медленно повернулся к строителям, вещая что-то на очень строительном диалекте.

Понимая, что тут он ничего не добьется, Березин отправил жалобу во все возможные инстанции и уже следующим утром услышал знакомый крик, доносящийся из леса. А в обед сходил проверить, что там с мусором, но нашел только придавленные трактором кусты. Свалку вывезли.

Тем же вечером лось появился на участке Березина и снова встал в позу. Картина была закончена, и вышло довольно неплохо. Даже очень неплохо. Чтобы в этом убедиться, Березин решил первым делом отнести ее в сельпо, чтобы показать местным, и они без колебаний узнали того самого лося.

— Как живой! Вот прям смотрю в его глаза и чувствую себя ничтожеством, — сказал один из мужчин, поморщившись, и трое других подтвердили. Все они познали на себе уничижающий взгляд лося.

Оказалось, что только Березина миловала эта молчаливая кара. Сначала он решил, что лось его уважает, но потом осознал, что тот, скорее всего, просто жалеет художника-неудачника. Но это не играло роли. Важно, что картину оценили, а хозяин сельпо даже предложил Березину за нее продукты. Вечером у Жени был настоящий пир — с картошкой, салатами и сосисками из существующего в природе мяса. Правда, когда к нему пожаловал новый друг, Березин отложил их в сторону, а потом и вовсе отдал соседям, у которых таскал овощи. Что-то внутри него екнуло, стало совестно перед животиной. Лось это как будто почувствовал, и взгляд его сделался еще более дружелюбным. Жизнь начала налаживаться. Вдохновение било фонтаном, Березин мог начать раздавать долги, но в первую очередь он задолжал своему товарищу из леса.

Через три дня сохатый пришел с новой проблемой. На этот раз он открыл Березину массовую стоянку грибников, туристов и прочих любителей природы. Люди приезжали сюда каждый год десятками, а то и сотнями, и парковали машины так, что под колесами оказывались огромные площади плодородной почвы. Ситуацию ухудшали грязь и технические жидкости, которые автомобили откашливали, словно чахоточные больные. Зараженные участки сперва чахли, а потом отмирали. Это было заметно по лысеющим деревьям и выжженным отравой кустам. Зараза продвигалась всё дальше, к сердцу леса.

Уже зная, что разговорами делу не помочь, Березин обратился в те же инстанции, но на этот раз номер не прошел. Ему прислали массу отписок и предложили обратиться в лесничество. Там художнику объяснили, что проблема назрела еще десять лет назад и проще наводнить Сахару, чем решить ее.

Два дня Женя не рисовал, размышляя над решением, пока третий глаз не открылся еще шире. До Березина наконец дошло, почему лось выбрал именно его. В руках художника имелась сила куда более могущественная, чем простая бюрократия и деньги: у него была сила искусства. Нужно было достучаться до масс, показать им, что хранит в себе лес и что теряет от вмешательства извне. Этим же вечером он поделился своими соображениями с сохатым, и тот как будто всё понял.

Началась работа над выставкой. Лось теперь приходил как по графику и позировал Жене так, как тот просил. Портреты получались очень натуралистичные, но нужно было менять антураж. Теперь они работали в лесу. Понимая, что одним лосем делу не поможешь, Березин стал обращать внимание на других зверей. Он никого не игнорировал и переносил на бумагу всех обитателей леса, а те как будто знали, что художник им друг, и смело выходили из чащи. Лучше всего у Жени получались взгляды. Они отличались разнообразием и отражали характеры каждого зверя. Так у Березина появился глумливый еж, кабан-пацифист, лиса-социопат, бобр-философ и целая банда похотливых птиц разного калибра и оперения. Березин работал как проклятый, а в СНТ его теперь называли то Айболитом, то Маугли, то Дулиттлом, то Дроздовым-младшим.

Когда выставка была готова, Женя вернулся в город и попросил снова сдать ему площадку, но уже под залог фамильной дачи. Поначалу дела шли ни шатко ни валко. Люди ходили неохотно, реклама почти не работала, и всё шло к провалу, о чем Березин и сообщил своим лесным друзьям, вернувшись на выходные на дачу. Оставалось всего три дня до закрытия. Тогда звери решили взять ситуацию в свои руки. Вернее, лапы и копыта. Лоси стали мелькать во всех уголках города: выходили из леса, бегали по городским дворам, пугали людей на парковках, а после скрывались в лесах. Новостями об этих событиях пестрели все соцсети и мессенджеры. И вот, когда уже каждый в городе хотя бы раз столкнулся с этой темой, Березин появился с лосем возле одного из парков. Они просто прошли вместе, словно вели непринужденную беседу, а потом лось скрылся в зарослях.

В сети завирусились фотографии и видео Березина и его сохатого спутника. К Жене появился интерес, стали поступать предложения от спонсоров, пошла речь о его выставке. В последний день она собрала аншлаг. Березина заметили и дали сказать слово. А слов у Березина набралось достаточно, хотя картины говорили куда образнее и точнее. Поколесив по стране с выставкой, Женя таки смог достучаться до кого нужно, и в лес Пережиткино пошли первые финансовые потоки. Вскоре он получил статус заказника, а звери стали выглядеть намного лучше — во взглядах появилось дружелюбие. Об этом рассказывала вторая выставка Березина.

В итоге родовая дача так и не была продана, но и перестраивать ее Березин не стал. Она оставалась прекрасной в своем первозданном полудиком состоянии. Сам художник вернулся в город, а в Пережиткино приезжал, только когда муза ему изменяла или когда он снова оказывался должен денег Головотяпову. На удивление такое случалось часто.

Александр Райн

Дорогие читатели, приходите на мои литературные концерты. Ближайшие: Великий Новгород, Петрозаводск, Киров, Йошкар-Ола, Чебоксары и т.д. Подробности вот тут

А здесь можно подписать на мой ТЕЛЕГРАМ, ну и всеми ненавистный МАХ. Выбирать уже не приходится, публикуюсь везде, где могу.

Молодой человек настороженно подошел к козлам, на которых лежала дверь, и, затянув вокруг нее монтажный ремень, спросил:

— А она не развалится?  

— Хоть кувалдой бей, — мастер постучал в дверь, словно кто-то мог открыть ее с той стороны, — монолит!

Он нажал на кнопку и дверь взмыла вверх.

— Это Афанасьевой? — спросила кадровик. — Той, у которой ребенка забрали и которую родители бывшего мужа без ничего оставили?

Мастер кивнул и, нажав еще раз на кнопку, отправил дверь в темноту бесконечного цеха-склада.

— Справилась. Собрала себя по кусочкам. Не зря я пять лет занозы из-под ногтей вытаскивал, — кивнул Геннадий Сергеевич и, протерев пульт той же тряпкой, внимательно оглядел своего ученика. — Хиленький, — дал он скромную характеристику, — но глаза вроде умные.

— Я с любым инструментом могу и даже краскопультом работаю, — встрепенулся молодой человек. — У меня отец столяр, я с семи лет…

— У нас тут главный навык — это терпение, — махнул рукой мастер. — Без него хоть краскопультом, хоть лобзиком, хоть швейной машинкой. Как зовут?

— Тёма. Артём то есть, — протянул парень руку.

— Ладно, Тёма, пошли, некогда лясы точить.

Вместо рукопожатия мастер сунул новичку пустое ведро и побрел вглубь цеха. Парень засеменил за ним. Кадровик довольно кивнула, глядя им вслед, и, сделав длинный шаг назад, растворилась в тени.

Геннадий Сергеевич подошел к какой-то вертикальной трубе, напоминающей санитарный стояк, опущенный в ведро, почти полностью забитое стеклом, и ударил по ней. Внутри трубы тут же зазвенело, а через пару мгновений в ведро упало несколько крупных осколков. Воздух наполнился тяжелым запахом спирта.

Геннадий Сергеевич забрал ведро из рук Артёма и поменял местами с тем, что было со стеклом. Полное ведро он понес к другому рабочему месту, где вертикально стояла прозрачная дверная форма. Половина ее была забита бумагой, картоном, обломками карандашей, волосками кистей и залито уже высохшей краской.

— Давай, поработай немного, — протянул мастер Артёму лом, — надо помельче сделать.

Парень принял инструмент и с хрустом вонзил его в стекло:

— А чья это дверь?

— Макаренко. Талантливый художник, ну и, как видишь, не менее талантливый алкоголик. Всю жизнь мечтал о собственной выставке. Но некогда было. Надо было деньги зарабатывать. Поэтому рисовал иллюстрации к книгам, оформлял журналы, делал логотипы, подрабатывал уличным шаржистом, а в свободное время рисовал для этой своей выставки, — словно читая вырезку из чужой биографии, рассказывал мастер. — В общем, активный творческий труженик с мечтами и целями. А потом начали появляться фотошопы, нейросети — ну ты знаешь. Работы стало меньше, выставка начала казаться несущественной и недоступной чушью, в отличие от алкоголя, который всегда в доступе и всегда, — мастер поперхнулся, потер нос и глаза, — в тему. Вот я, вернее, мы с тобой и заполняем его дверь битыми бутылками, которые он нам сюда и спускает. Уже хорошенько так талант утрамбовали. Думаю, что с каждым годом вёдра будут быстрее наполняться, и через десяток годков мы с тобой эту дверь сдадим.

Шокированный услышанным, Артём продолжал измельчать стекло:

— А что потом?

— Отдадим ему дверь по готовности, а куда она его приведет, я думаю, ты и сам понимаешь. Всё, хватит стучать, давай ведро.

Артём протянул мастеру ведро, и тот, поднявшись по ступенькам приставной лестницы, высыпал содержимое в форму. Нижняя часть — та, что была забита творчеством, — просела на пару миллиметров.

— Говорят, что талант не пропьешь, — сказал Геннадий Сергеевич, спускаясь. — Но никто не говорил, что его нельзя утрамбовать.

— А разве мы не можем вмешаться? — тихо спросил Артём, когда они отошли от формы.

— А что мы можем сделать? — равнодушно пожал плечами мастер. — Какой нам материал дают, с таким и работаем. Или ты предлагаешь отщипывать у других? Пожалуйста, давай заберем треть успехов у какого-нибудь художника-трудоголика, который не сдается и идет к своей цели, и обменяем на стекло Макаренко. Только где гарантия, что они в итоге не сопьются оба?

— Нет! Так не надо!

— Ну вот, а я о чем. У каждого свое. Бывает, что кто-то делится частью своего материала, но это по собственной воле. Пойдем, покажу.

Мастер повел Артёма между двумя темными рядами, заваленными какими-то полусгнившими досками и фанерой с торчащими из них гвоздями. Всё это были зачатки различных дверей или их останки. Вскоре они вышли на открытое пространство, посреди которого стояла она — большая, некогда красивая кованая дверь. Вензеля, балясины, литые цветы, заклепки. Это было настоящее произведение искусства. Но главное слово тут — «было». Очевидно, что композиция претерпела некоторые изменения. Множество деталей отсутствовало: одни были варварски выломаны, другие спилены, третьи явно кто-то пытался отломить, но не смог и оставил висеть на соплях — раскуроченные и деформированные. Краска местами облезла и вспучилась.

— Бери болгарку и отпиливай вон ту палку, — показал мастер на витой металлический пруток.

— Я думал, мы делаем двери, а не разбираем.

— Думал он, — усмехнулся Геннадий Сергеевич. — Это как раз тот случай, когда одни забирают материал у других.

После того как Артём спилил пруток, мастер нацепил на голову сварочную маску и, не примеряя, приварил его к другой двери — более уродливой и состоящей из множества несочетающихся между собой деталей. Она напоминала дверь в жилье монстра Франкенштейна.

— Та, с которой мы срезали часть, — дверь Поляковой. Очень талантливый и трудолюбивый архитектор. Уже пятнадцать лет в профессии. А вот эти, — мастер показал на несколько дверей, украшенных явно сорванными с первой двери деталями, — это всё тех, кто от нее понемногу забирает: коллеги, за которых она делает проекты, пока те прикидываются больными или уставшими, а сами ездят в отпуска; муж, который считает, что жена зарабатывает достаточно, и иногда месяцами сидит без работы; дети-подростки, которые требуют от матери слишком много внимания к своим проблемам, вместо того чтобы самим приложить хоть какие-то усилия; директор, отнимающий у нее остатки свободного времени, заваливая бесконечной работой, потому что Полякова безотказная. Вот они от нее потихоньку и откусывают. А что не откусывается, то просто портят. Дверь-то была готова, надо было просто не бояться и повернуть ручку, чтобы начать свой путь, полный свершений и успеха. У нее всё для этого было, — мастер задумчиво пожевал губы, глядя на кованую дверь, — молодость, красота, талант, диплом, знания, деньги на старт… Надо было брать свое и никого не слушать, — он безнадежно махнул рукой, — сама начала со всеми делиться.

— Но зачем?

— Зачем-зачем… Людей не знаешь, что ли? Начало казаться, что человеку нельзя одному владеть такой красотой и успехом. Нечестно это, видите ли. А кормить всех паразитов «честно»! Но это их дело, не наше. Не обращай внимания, я просто устал немного, — он присел на трехногий табурет. — Сперва одни почувствовали ее слабость, потом другие, а там уже по накатанной. Вот и всё. Сейчас такую дверь поставишь разве что в какой-нибудь невзрачный косяк сутулой сараюшки, но никак не в великолепный дворец.

— Это ужасно…

— Это жизнь, милый мой. Да и не всё еще потеряно. У нас отличный кузнечный цех, и мы могли бы выковать для нее отличные элементы, залатать проржавевшие участки, перекрасить — но только если она даст нам сырье. А она пока только и делает, что раздает его всем подряд, кроме нас. Идем.

Они дошли до старой, обитой коричневым дерматином двери. Это была самая обыкновенная дверь — как те, что раньше стояли на входе почти во все квартиры, — и при это очень потрепанная. Шляпки гвоздиков прижимали обивку так, что она выпирала рельефными узорами, старая ручка замка расшаталась и наклонилась книзу, а под глазком темнела вмятина. Кто-то, видимо, часто упирался в дверь головой, когда ключи не подходили.

— Куда ведет эта дверь? — спросил Артём, подергав за ручку, но замок не поддался.

— В прошлое, — сухо ответил мастер. — Можешь не стараться, зайти в нее никогда не получится. Потому что в прошлом ничего нет. Оно закрыто для нас навсегда.

Подойдя к почтовому ящику рядом с дверью, он достал оттуда фотографию.

— Некоторые, как, например, хозяин этой двери, никак не могут отпустить это самое прошлое и живут им, без конца вспоминая те или иные детали, которые нам с тобой надо добавлять.

Внимательно изучив фотографию, Геннадий Сергеевич достал из кармана какую-то баночку и кряхтя, нанес кистью несколько пятен почти у самого основания.

— В дверь часто стучали носком ботинка, когда руки были заняты, — пояснил он. — Думаю, клиент наш так и останется возле этой двери до самого конца и будет вспоминать всё новые детали своего прошлого, а что-то будет додумывать.

На секунду Артёму показалось, что за дверью раздался детский смех и женский голос, а воздух наполнился запахом разогретого масла.

— А у одного человека может быть несколько дверей? — спросил подмастерье, когда они снова протискивались между узкими рядами дверей, собранных из страниц всевозможных книг.

— Нет. У каждого она одна. Но человек может переделывать ее хоть сотню раз, смешивая без конца материалы, полученные в процессе нового опыта. Потому не удивляйся, когда увидишь двери, собранные из дерева, камня, стекла, льда, пластика, медицинских бинтов, пирсинга, автомобильных шин, шоколада, солидола, строп парашюта и еще бог знает чего. Такие двери, как правило, очень огромные и толстые, но при этом они и более универсальные — открывают разные пути, которых как раз может быть множество. Так, иди-ка сюда, подержи вот тут. Мне нужно глазок врезать, — кряхтел Геннадий Сергеевич, заряжая сверло в дрель. Нацелив инструмент, он нажал на кнопку и продолжил рассказывать, буравя отверстие. — Иногда двери возвращают на доработку. Вот эта, например, давно уже рабочая. Человек нашел свое призвание. Трудится в институте, пишет научные работы, живет, так сказать, наукой. И это с ним навсегда. Но вот с общением у него беда… — пробив полотно, мастер достал из кармана глазок и, потерев о штаны, начал его устанавливать. — До вчерашнего дня беда была. А тут решился на перемены. Делает первые шаги. Пока глаза начал отрывать от земли, осматривается, вот мы ему глазок и ставим. А там, глядишь, и до звонка доберется, начнет впускать к себе в душу других. Вот такая у нас работа в целом. Ничего сложного. Люди сами тебе присылают все материалы и проекты своей жизни, твоя задача — выполнять всё в точности, как просят наши заказчики. Это понятно?

— Понятно, — кивнул Артём, оглядывая цех.

— Хорошо, можешь приступать уже завтра, пока это «завтра» у тебя есть. Когда начнешь, время перестанет работать в привычном для тебя смысле.

Артём улыбнулся: Геннадий Сергеевич уже не выглядел таким суровым, каким показался ему сначала. Обычный профессионал своего дела. Важного дела. Конечно, оно требует серьезного внимания и усидчивости.

— У меня еще один вопрос, — догнал Артём мастера, когда тот закончил экскурсию и уже практически скрылся в бесконечных дверных лабиринтах.

— Ты бы попридержал вопросы. Всё равно сразу всё не запомнишь. А мне надо работать, а не болтать, — не останавливаясь, ответил Геннадий Сергеевич.

— И всё же… Та дверь, что на входе, она вся в дырах, порезах, следах от пуль, копоти и уже еле держится на петлях — это тоже наша работа?

— Это общая дверь. Я ее каждый день пытаюсь латать, но, как ты сам понимаешь, это не сильно помогает. Беру по чуть-чуть от каждой двери ежедневно, но боюсь, что сырья в итоге всё равно не хватит. И когда петли окончательно оторвутся, нам придется ее заварить с той стороны.

— С той стороны? — ужаснулся Артем. — А как же наша работа?

— А это и будет наш последний рабочий день. Ну всё, беги, жду завтра, если еще не передумал.

— До завтра!

Александр Райн

Дорогие читатели, приходите на мои литературные концерты. Ближайшие: Великий Новгород, Петрозаводск, Киров, Йошкар-Ола, Чебоксары и т.д. Подробности вот тут

А здесь можно подписать на мой ТЕЛЕГРАМ, ну и всеми ненавистный МАХ. Выбирать уже не приходится, публикуюсь везде, где могу.

В отзывах обещали, что запах от изделия выветривается за два часа и что он совершенно безвреден. Два часа растянулись на две недели, а безвредный запах впитался в мою ДНК. Боюсь, что теперь несколько поколений моей семьи будет пахнуть фенолом (ну или чем-то таким). Не помогают даже две наволочки. Кстати, о наволочках. На этого монстра подходят только те, что идут в комплекте (треугольные), а их всего две— и обе белые. А у нас, кроме этой подушки, белого белья нет. Нарушается эстетический баланс, а это прямой удар по перфекционизму супруги. Она со своей работой в школе и так вся разбалансированная по вечерам, а тут еще это.

К тому же этот монстр Франкенштейна просто огромен. Я, сам того не планируя, оттяпал кусок супружеской территории и был записан в сонные абьюзеры.

У нас диван-кровать — издержки крестьянского наследия. Но мы не унываем. В зону комфорта заходим только перевести дыхание — и снова в бой: визуализировать роскошь, достигать недосягаемое, биться за место под питерским солнцем (это еще сложнее, чем под обычным, чтоб вы понимали). Я это всё к тому, что клиновидную подушку в диван-кровать не заархивировать. В шкаф она тоже не лезет. Эта сволочь занимает то, что принадлежит ей по праву. Теперь это ее кровать, ее квартира, и жену она у меня тоже скоро заберет — вот к такому выводу я пришел, перед тем как понес ее на помойку.

Лучше уж буду соблюдать правила: не есть за два часа до сна, кашки-малашки, вареная куриная грудка и прочая пресная «вкуснятина»…

Вчера, кстати, купил ортопедические стельки. Ещё не пробовал. Боюсь.

Александр Райн

Приходите на мои литературные концерты. Информацию можно глянуть вот тут