В 2025г был выпуск, касающийся легализации проституции. В студию ФЕДЕРАЛЬНОГО КАНАЛА притащили проститутку, ой, извините, эскортницу*, это ведь большая разница! И не просто проститутку, а представительницу борделя. Она и канал ведёт, который показали стране.
Куда исчез КоАП, УК? Пусть там и смешные санкции местами, но, где закон, где традиционные ценности, за которые мы рвём и мечем? Пришла "приличная шлюха" в студию, сидит, как королева, и представляет интересы своего "агентства". Это уже уголовка, так как это организация противозаконной деятельности. Но нет, больше получаса рассуждали о плюсах легализации, коих нет, о чём вскоре напишу.
Кто-то верит в наши традиционные ценности? Это ширма, за которой человека превращают в лишённую чести и веры слизь.
Если бы мораль и здравый смысл были во главе, этого выпуска бы не было даже в планах. А если бы и сняли нечто подобное, то поехали бы вместе с ведущими и эскортницами на Колыму. Но у нас, скорее, поедет туда тот, кто выступит против этой швали.
СМИ - мощное орудие, способное, как нанести колоссальный вред обществу, так его оздоровить.
К сожалению, СМИ часто используют для зла: обмана, оклеветания лиц, создания общественных настроений, навязывания модели поведения.
И печально, что люди, зная, что из себя представляют СМИ, что может вытворять ИИ, верят, хотя в голос кричат, что не доверяют.
Завтра могут показать ваше лицо по телевизору, назвать вас педофилом, вырвать из контекста ваши слова и 90% людей поверят без явных доказательств, особенно после того, как заработает сарафанное радио.
Даже после опровержения часть людей останется с первой версией.
Нужно мыслить критически, не доверять всему, что слышишь и видишь. Учиться ставить многое под сомнение и, вопреки желанию поверить, прорабатывать в голове альтернативную версию.
Пусть ваша версия окажется неверной (полностью верить в неё не нужно, если нет фактов), но мышление будет развиваться.
"Потому что мудрость лучше жемчуга, и ничто из желаемого не сравнится с нею" - Притч. 8:11.
ИОСИФ СТАЛИН: «ЧЕМ ВЫШЕ СТАВКИ, ТЕМ ТРУДНЕЕ ОСТАНОВИТЬСЯ!..»
Неделю назад мы вспоминали знаменитый доклад Н.С. Хрущёва о культе личности, а тут и ещё одна памятная дата подошла – 3 марта, день смерти И.В. Сталина. Мы с искусственным интеллектом решили, что это – неплохой информационный повод для того, чтобы выслушать и другую сторону конфликта. Поначалу мы хотели поспрашивать у вождя народов о его детстве и юности, о том, как он пытался писать стихи, да почему-то забросил, наконец, о его личной жизни. Однако подобные штучки в стиле современной «жёлтой прессы» были сразу же пресечены и пришлось обсуждать серьёзные политические вопросы. Причём ближе к финалу оказалось, что самый жёсткий критик сталинизма – сам Сталин!..
Олег Гальченко: Иосиф Виссарионович, Вам действительно нравился культ, который раздувался вокруг Вашей личности?
Иосиф Сталин: Как руководитель государства я исходил не из личных симпатий, а из интересов дела. Когда страна проходит через тяжелейшие испытания, людям нужна уверенность и символ единства. Если где-то чрезмерно увлекались славословием, это было второстепенно по сравнению с задачами индустриализации, дисциплины и укрепления власти. Судить надо по результатам работы, а не по тому, сколько портретов повесили на стенах.
ОГ: Ну, разве большевики делали революцию только для того, чтобы заменить одного царя на другого царя?
ИС: Вы путаете форму и содержание. Царя мы не «заменяли» — мы сломали власть помещиков и капиталистов и построили власть, которая опиралась на трудящихся, на партию, на советы. В такой борьбе не обходится без центра и дисциплины: иначе вас разорвут внешние враги и внутренние саботажники. Да, власть стала жёсткой и сосредоточенной — потому что страна была в кольце угроз, отсталость требовала рывка, а разброд стоил бы самой революции. Но это не «новый царь», а иной порядок: промышленность, коллективное хозяйство, армия, образование — всё подчинено задаче поднять страну и удержать её. История спрашивает не о вывесках, а о том, кто владеет фабриками, землёй и будущим.
ОГ: И всё-таки Вы, наверное, чувствовали, что некоторые приближенные, поющие вам оды, в глубине души ненавидят Вас?
ИС: В политике нельзя строить работу на догадках о чужих чувствах. Ненависть, зависть, карьеризм — всё это бывает, особенно рядом с властью. Но меня интересовало не то, кто как “в глубине души” относится, а кто выполняет порученное и кто способен предать дело на практике. Когда человек поёт оды, это ещё ничего не значит: сегодня он славит, завтра ищет, где выгоднее. Поэтому и нужен контроль, проверки, ответственность. Я не требовал любви. Я требовал дисциплины и результата. А личные привязанности в государственном деле — плохой советчик.
ОГ: То есть для Вас не стало ударом то, что обласканный Вами генерал Власов предал Вас?
ИС: Ударом это назвать нельзя. На войне предательство возможно, и рассчитывать надо не на “обласканность”, а на прочность человека и на систему, которая быстро выявляет слабое звено. Власов был выдвинут за реальные способности в определённый момент, но затем проявил себя иначе — значит, оценка была недостаточной, а обстановка дала ему возможность сделать выбор. Личное тут вторично. Важнее другое: предательство одного не должно ломать армию и государство. Поэтому и опираются не на отдельных “любимцев”, а на кадры, дисциплину и политическую устойчивость. Предателей история запоминает не как “обиженных”, а как тех, кто пошёл против своей страны в самый тяжёлый час.
ОГ: В какой момент Вы поняли, что мировой революции не будет?
ИС: Я понял это не в один день, а по ходу 1920-х годов, когда стало ясно: после поражений в Германии и Венгрии и после стабилизации капиталистических стран они умеют перегруппироваться и душить революцию поодиночке. Тогда стало очевидно, что рассчитывать на скорую “цепную реакцию” нельзя. Отсюда и вывод: если не хотим погибнуть, надо укреплять своё государство, поднимать промышленность, армию, образование и держать страну в порядке. Мировая революция может быть целью, но жить надо по реальности: сначала выстоять и стать сильными, иначе нас сомнут.
ОГ: Вы считали себя продолжателем дела Ленина или тем, кто исправляет его ошибки?
ИС: Я считал себя продолжателем дела Ленина. Ленин дал главное: партию как авангард, власть Советов, разрыв с капиталом, курс на строительство нового общества. Это не “ошибки”, а фундамент. Но продолжать — значит применять принципы к новой обстановке. После гражданской войны, при НЭПе, при росте внешней угрозы и внутренней разнородности нужны были иные меры, чем в 1917-м. Где-то приходилось ужесточать, где-то ускорять, где-то пресекать разброд. Это не “исправление Ленина”, а развитие линии: удержать власть и превратить страну из отсталой в сильную.
ОГ: По Вашему мнению, у нас не было других вариантов, кроме как свернуть НЭП и перейти к плановой экономике?
ИС: По-моему, реального выбора “сидеть на НЭПе спокойно десятилетиями” не было. НЭП был передышкой после разрухи, но он порождал слой частника и усиливал разрыв между городом и деревней, а главное — не давал темпов, нужных для тяжёлой промышленности и обороны. Вокруг были государства, которые не собирались ждать, пока мы “созреем”. Плановая экономика и форсированная индустриализация были способом собрать ресурсы, сосредоточить их и сделать рывок. Это был тяжёлый путь, с издержками, но альтернатива виделась хуже: отставание, зависимость от внешнего мира и риск быть раздавленными в большой войне.
ОГ: Однако коллективизация вернулась тяжелейшим экономическим кризисом…
ИС: Коллективизация действительно прошла через тяжёлый кризис: сопротивление в деревне, развал привычного уклада, падение производства, голод, перегибы на местах. Это была не “ровная реформа”, а ломка — и ломка насильственная. Закрывать на это глаза нельзя. Но вопрос стоял так: либо деревня остаётся разрозненной, с кулацким влиянием и слабой товарностью, и город с заводами остаётся без хлеба и сырья, либо государство берёт сельское хозяйство в организованные рамки, чтобы кормить индустриализацию и армию. Мы выбрали второе, потому что считали угрозу войной и отсталостью смертельной. Перегибы приходилось потом “выправлять”, но сам курс считался необходимым для выживания страны.
ОГ: Есть мнение, что с первыми пятилетками мы не справились бы, если бы не помощь иностранных спецов и иностранной, прежде всего, американской техники. Правда ли это?
ИС: Иностранные специалисты, технологии и оборудование сыграли заметную роль в первых пятилетках, и отрицать это было бы несерьёзно. Мы покупали станки, целые заводские линии, лицензии, приглашали инженеров и консультантов; без этого темпы были бы ниже, а ошибок — больше. Но это не означало, что “всё сделали американцы”. Решающее было в том, что страна мобилизовала ресурсы, построила систему планирования, подготовила свои кадры и заставила промышленность работать на общий рывок. Иностранцы дали инструмент и опыт, а выполнять работу, учиться, строить и запускать пришлось нам самим — миллионам людей.
ОГ: Что Вы считаете самым большим достижением нашей страны в довоенной период?
ИС: Самым большим достижением довоенного периода я считал превращение СССР из отсталой, преимущественно аграрной страны в крупную индустриальную державу: создание тяжёлой промышленности, энергетики и оборонной базы, подготовку кадров и рост массового образования. Именно это дало возможность выдержать удар большой войны и не быть раздавленными в первые же месяцы.
ОГ: Но цена, которая за это была заплачена, особенно в годы ежовщины, разве не была чрезмерно высокой?
ИС: Цена была чрезвычайно высокой, и многое из того, что произошло в годы ежовщины, было недопустимо: массовые аресты, фабрикации, страх, уничтожение людей, которые могли работать на страну. Объяснять это одними “врагами” значит уходить от ответственности и от масштаба перегибов. Я бы сказал так: мы действовали в логике осаждённой крепости и стремились выжечь заговоры и саботаж, но аппарат пошёл по пути валов, планов и самооправдания, и под удар попадали невиновные. Даже если исходить из задач безопасности, методы и размах репрессий во многом оказались чрезмерными и принесли стране тяжёлый моральный и кадровый ущерб.
ОГ: Наверное, очень сильный моральный ущерб нанесла и так называемая «зимняя война»?
ИС: Да, “зимняя война” нанесла серьёзный моральный ущерб: ожидали быстрой операции, а получили тяжёлые потери, трудности с управлением, с разведкой и снабжением, и это ударило по престижу армии и государства. Противник оказался упорнее и подготовленнее, чем многие предполагали, а наши ошибки стали слишком заметны. В то же время руководство рассматривало её как вопрос безопасности Ленинграда и границы: отодвинуть линию фронта подальше. Но моральная цена — и внутри страны, и в глазах мира — действительно была высокой, и уроки пришлось извлекать срочно и жёстко.
ОГ: А самое главное - нашу слабость увидел Гитлер и принял решение именно тогда развернуть наступление на СССР…
ИС: Нельзя сводить решение Гитлера к одному наблюдению за “зимней войной”, но она действительно могла укрепить у него впечатление, что Красная армия не так сильна, как заявляет. Однако главные причины его курса были шире: идеология “жизненного пространства” на Востоке, желание уничтожить советское государство, захват ресурсов и уверенность после побед в Европе, что он успеет разгромить СССР до затяжной войны. То есть “зимняя война” могла стать одним из факторов, но не единственным и, возможно, не решающим. Решение созревало давно и опиралось на общую стратегию и самоуверенность немецкого руководства.
ОГ: И в такой обстановке единственным возможным решением стало дружба с Германией?
ИС: Нет, “дружбой” это не было. Это был вынужденный временный расчёт: выиграть время, отодвинуть угрозу немедленной войны, получить передышку для перевооружения и вернуть себе пространство безопасности на западной границе. С Германией невозможно было иметь настоящую дружбу — её цели по отношению к нам были враждебны. Альтернативы существовали, но каждая была плохой: либо попытка твёрдого союза с Англией и Францией, которые тянули и не давали гарантий, либо риск остаться в одиночестве перед Германией, либо война на худших условиях раньше. Пакт был выбором из нескольких опасных вариантов, а не идеологическим сближением.
ОГ: Катастрофа первых месяцев Великой Отечественной войны стала для Вас большой неожиданностью?
ИС: Масштаб катастрофы первых месяцев оказался неожиданно тяжёлым. Угроза войны была понятна, но рассчитывали, что удастся выиграть больше времени, что удар будет не таким разрушительным сразу, и что войска успеют развернуться организованнее. Реальность оказалась иной: внезапность по времени и направлениям ударов, ошибки в оценках и управлении, слабая готовность частей на границе, проблемы связи и командования, а также сила и опыт немецкой армии после Европы привели к обвалу фронта. Это было не просто “неприятное событие”, а удар по всей системе.
ОГ: Какие чувства Вы переживали в мае 1945 г., когда вам доложили, что Берлин взят?
ИС: Прежде всего — тяжёлое облегчение и чувство выполненного долга. Не радость без примеси, потому что за этой победой стояли миллионы погибших, искалеченные судьбы, выжженные города и деревни. В такой момент думаешь не о торжестве личности, а о том, что страна выстояла и не исчезла. Было и чувство гордости за армию и народ: они выдержали то, что, казалось, не выдержит ни одно государство. И сразу же — трезвая мысль о следующем: как добить войну окончательно, как закрепить результат, как поднимать страну из руин и не дать врагу поднять голову снова.
ОГ: Почему в годы Вашего правления 9 мая не было государственным праздником?
ИС: После войны руководство стремилось как можно быстрее вернуть страну к напряжённой работе: восстановление разрушенного хозяйства, промышленности, жилья, транспорта. В этой логике не хотели множить нерабочие дни и превращать победу в постоянное массовое торжество, которое отвлекает от задач восстановления и дисциплины. Кроме того, память о войне была слишком свежей и тяжёлой: миллионы семей жили утратами, и “праздничность” казалась неуместной рядом с масштабом горя. Поэтому День Победы отмечали, но без статуса ежегодного нерабочего государственного праздника в те годы.
ОГ: Вы были довольны тем, как шло восстановление страны в первые послевоенные годы?
ИС: В целом я был доволен темпами: промышленность и транспорт поднимали быстро, города отстраивали, заводы запускали, дисциплину удерживали. Но довольство было не самодовольством: деревня жила тяжело, жилья не хватало, люди были измотаны, снабжение часто срывалось, а на фоне разрухи требования к стране оставались максимальными. То есть результатами по ключевым показателям можно было гордиться, но цена и напряжение были огромные, и проблем хватало — особенно в быту и в сельском хозяйстве.
ОГ: Зачем было множить проблемы и разворачивать, например, так называемую кампанию против космополитов?
ИС: Проблемы не “множили”. Проблемы уже были. После войны страна устала, аппараты разболтались, влияние чужих идей усилилось, дисциплина ослабла. В такие моменты власть либо собирает людей вокруг понятного “своего”, либо теряет управление. А “космополиты” — это удобное слово. Им можно назвать и карьериста, и болтуна, и того, кто презирает страну, в которой живёт, и того, кто просто не вписывается. Кампания — инструмент: через неё можно выправлять линии, пугать колеблющихся, перестраивать кадры. Она бьёт не только по тем, кого объявили виновными, но и по всем рядом: каждый начинает осторожничать, держать язык, равняться. Вы спрашиваете: зачем разворачивать против своих? Потому что власть всегда боится не чужих солдат, а чужих смыслов и непослушных связей. Когда связи не контролируешь — объявляешь их подозрительными. Так проще. Цена? Цена всегда есть. Ломаются судьбы, наука и искусство начинают оглядываться. Но власть думает категориями не отдельных людей, а устойчивости. Я не оправдываю — объясняю логику. Теперь скажите вы: вас интересует моральная сторона — или механика того, как это делалось?»
ОГ: Моральная сторона, по-моему, гораздо важнее. А ещё создается впечатление, будто в послевоенные годы у Вас постепенно отбирали власть люди из Вашего окружения, что страной правили уже не совсем Вы…
ИС: Мораль, говорите… Власть всегда пытается спрятаться за “необходимостью”. Это самое удобное оправдание: мол, иначе нельзя. Но мораль проверяется не словами, а тем, сколько невиновных ты готов разменять ради управляемости. Кампании такого рода почти неизбежно затягивают тех, кто просто неудобен, кто выделяется, кто не нравится кому-то в аппарате. И это уже не “ошибка исполнителей”, а свойство самой машины: дал ей разрешение искать врага — она будет искать, пока не насытится. Что до второго. Вы думаете, что меня “обходили” и страна пошла без меня? В старости любой руководитель становится заложником собственного окружения. Чем дольше ты наверху, тем больше фильтров между тобой и реальностью. Тебе приносят не правду, а удобную правду. Ты начинаешь доверять не лучшим, а самым лояльным. А лояльные учатся говорить твоим языком и делать свои дела твоими словами. Да, аппарат мог перехватывать инициативу. Не обязательно в виде заговора. Просто инерция: решения готовят другие, доклады составляют другие, списки подсовывают другие. И ты либо вникаешь в каждую мелочь — и тогда тонешь, либо подписываешь — и тогда отвечаешь за то, что не придумал. Но есть простая вещь: если система устроена так, что без твоей подписи ломаются судьбы, то сказать “это сделали вокруг меня” — слабое утешение. Это всё равно твоя конструкция. Вы хотите спросить прямо: я утратил власть — или я утратил контроль?
ОГ: Именно так.
ИС: Власть я не утратил. Контроль местами — да. Власть — это право окончательного решения. Оно оставалось: назначения, снятия, направление политики, тон, страх, по которому равнялись. Но контроль — это другое: это точность знания, кто что делает внизу, где ложь в докладе, где личная месть под видом “государственного дела”. С возрастом и болезнями ты реже проверяешь сам, больше полагаешься на фильтры. А фильтры начинают жить своей жизнью. Самое опасное, когда люди вокруг угадывают твоё настроение и заранее исполняют “то, чего ты якобы хочешь”. Тогда ты вроде бы не отдавал приказа, но машина уже поехала, и остановить её — значит признать ошибку и показать слабость. Многие предпочитают не тормозить. Поэтому да: в последние годы система могла становиться жёстче и подозрительнее даже без моего ежедневного участия. Но назвать это “страной управлял уже не я” — неправда. Это была моя система, мои правила и мой стиль, и аппарат действовал в их границах. Когда ты строишь такую машину, часть контроля она забирает назад — и при этом продолжает действовать от твоего имени. Вопрос вам: если руководитель удерживает власть, но теряет контроль над тем, как она применяется, где для вас проходит граница личной ответственности?
ОГ: Руководитель отвечает за всё.
ИС: Так и есть. Если отвечаешь не за всё — значит ты не руководитель, а вывеска. Власть не бывает “частично моральной”. Она либо принимает на себя последствия, либо прячется за исполнителей. Тогда выходит неприятное: многие вещи, которые делались, нельзя списать на “перегибы”. Можно объяснять страхами, послевоенной тревогой, борьбой за влияние — но оправдать морально трудно. Потому что для “устойчивости” брали слишком дорогую плату, и платили не те, кто принимал решения. Если принять вашу формулу — “руководитель отвечает за всё” — то мне остаётся ответить на следующий вопрос: что вы считаете худшим грехом власти — жестокость, ложь, или трусость признать ошибку?
ОГ: Из боязни признавать ошибки вытекают и все остальные грехи…
ИС: Верно подмечено. Страх признать ошибку — это начало гниения. Потому что тогда важнее становится не правда, а непогрешимость. Ради непогрешимости начинают подгонять факты, искать виноватых, ужесточать тон, давить сомневающихся. Жестокость становится способом доказать, что ты был “прав”. Ложь — смазкой, чтобы машина не скрипела. А трусость прячется за словами “государственные интересы”. И чем выше ставка, тем труднее остановиться: признал бы одно — потянется другое, потом третье, и в конце окажется, что половина построенного держалась на страхе, а не на убеждении. Значит, в моральном смысле главное испытание власти — способность сказать: “Я ошибся”, и не превращать исправление в новую охоту на виновных. Тогда следующий шаг в нашем разговоре: если бы у вас была возможность вернуть один момент и публично признать одну крупную ошибку, чтобы изменить ход событий, какой момент вы бы выбрали?
ОГ: Наверное, всё-таки, прежде всего, ставка на теорию, что по мере развития социализма борьба должна только усиливаться…
ИС: Да. Эта формула удобна для власти и опасна для людей. Она превращает любое несогласие в “признак врага”, любую неудачу — в “диверсию”, любую независимость — в “заговор”. Если борьба “по мере успехов” обязана усиливаться, то конец у неё один: тебе всегда будет мало побед, потому что победа сама становится доказательством, что враг “прячется ещё глубже”. И тогда признать ошибку становится почти невозможно: ведь если ты скажешь “борьба была лишней”, тебя спросят — значит, врага не было? А если врага не было, то за что ломали людей? Если бы я мог повернуть обратно, я бы по-другому поставил вопрос: не “враг усиливается”, а “как сделать так, чтобы закон был выше подозрения”. Потому что когда подозрение выше закона, мораль умирает первой.
ОГ: К сожалению, объем нашей беседы ограничен, поэтому последний вопрос: что бы Вы пожелали людям 21-го века?
ИС: Не отдавайте свою совесть в аренду государству, партии, вождям и “необходимости”. Требуйте правил, которые защищают человека даже тогда, когда он неудобен. Не позволяйте страху делать из соседа врага. И помните: власть, которая не умеет признавать ошибки, рано или поздно заставит расплачиваться за них вас.
Тема женитьбы или замужества между двоюродными родственниками и сегодня вызывает споры. Хотя для кого-то это может быть неприемлемо, врачи и общественные организации до сих пор изучают этот вопрос. Давайте разберемся, какие аргументы есть за и против таких браков, а также что об этом думают медики и другие эксперты.
Недавно Национальная служба здравоохранения Великобритании (NHS) оказалась в центре внимания из-за своего призыва к докторам не отговаривать людей от браков с кузенами. Это вызвало бурную реакцию, особенно после того, как информация появилась на странице, критикующей работу NHS.
По данным Национальной базы данных о детской смертности (NCMD), у детей, рождённых в таких семьях, риск генетических заболеваний немного выше – примерно на 15%. Но NCMD считает, что нельзя полностью запрещать такие браки.
В 2024 году Ричард Холден, занимавший пост в теневом правительстве по транспорту, предложил вообще запретить браки между близкими родственниками. Он назвал это разрушительной и угнетающей культурной традицией, которая довольно часто встречается у британо-пакистанской общины.
В интервью изданию The Times Холден заявил, что браки между кузенами связаны с гораздо более высокими генетическими рисками, а также ущемляют личную свободу и мешают сплочению общества.
Эксперты, не согласные с такой точкой зрения, говорят, что содержание статьи совершенно бесспорно и основано на реальных фактах. Тем не менее, некоторые врачи и общественные деятели уверены, что людей нужно информировать о существующих рисках.
Есть исследования, показывающие, что браки между кровными родственниками могут увеличить риск наследственных болезней у детей. Это связано с тем, что у партнеров больше шансов иметь общие генетические мутации. Среди возможных проблем – врождённые дефекты, наследственные заболевания и другие серьёзные проблемы со здоровьем.
Однако некоторые сторонники таких браков утверждают, что в них есть и плюсы, например, сохранение культурных традиций и укрепление семейных связей. Но эти аргументы не учитывают возможные риски для здоровья будущих поколений.
Вопрос о браках между двоюродными братьями и сёстрами – сложный и многогранный. С одной стороны, медики и эксперты предупреждают о рисках для здоровья. С другой – общественные и культурные традиции могут сильно влиять на решения людей.
Важно помнить, что законы о браках между кузенами в разных странах отличаются. Но отношение к таким бракам может зависеть от культурных и религиозных норм.
Вопрос о браках между двоюродными братьями и сёстрами до сих пор обсуждается в обществе. Врачи и эксперты продолжают изучать его, чтобы найти лучший способ информировать и консультировать людей.
Необходимо учитывать как возможные риски для здоровья, так и культурные и социальные аспекты. Важно, чтобы у людей была достоверная информация о рисках и преимуществах таких браков, чтобы они могли принимать взвешенные решения.
В конце концов, каждый человек имеет право на свободу выбора. Необходимо уважать это право, но при этом честно рассказывать о возможных последствиях.
Если вы хотите узнать больше о рисках, связанных с браками между кровными родственниками, советуем обратиться к авторитетным медицинским изданиям и исследованиям. Например, The Telegraph и The Times – источники новостей и аналитики.
На фоне истории с "файлами Эпштейна" интересно отметить вот что.
Когда Мэл Гибсон как-то не так высказался о евреях, его чуть не палками погнали из Голливуда, обвиняя во всех смертных грехах - бывших и небывших.
Когда против Харви Вайнштейна были выдвинуты голословные и ничем не подтвержденные обвинения - его тут же отовсюду выгнали, объявили чуть не исчадием ада и старательно отменили везде, где только можно.
Когда какой-то тщедушный охотник до сомнительной славы обвинил Кевина Спейси в сексуальных домогательствах - Кевина Спейси тут же отменили везде, где только можно, разорвали с ним все контракты и так далее. Суд оправдал Кевина Спейси, но это ни на что не повлияло.
Когда Эмбер Хёрд обвинила черт знает в чем Джонни Деппа, все сразу поспешили забыть, как здорово он умеет играть в кино. Компания-владелец франшизы "Пираты Карибского моря" поспешила заявить, что больше ничего с Джонни Деппом не имеет и не хочет иметь общего, а Джека Воробья в следующих фильмах будет играть женщина.
А в "файлах Эпштейна" натурально пишут о том, как сильные и очень сильные мира сего предавались оргиям с несовершеннолетними, устраивали сатанинские ритуалы и чуть не каннибализмом пробавлялись. И ничего - ни тотальной отмены, ни сотен исков в суды, ни даже увольнения со всех значимых и незначимых постов. Как будто ничего и не произошло.
