– Вот в таком виде он по столице и шляется, – шепотом наябедничал Таварош. – Не пойми что. Супруга глаза выплакала, знакомые злословят… Каменоломни и не таких перевоспитывали, бросьте, – так же шепотом ответил Сварог. – Творческие люди – народ особый, стоящий выше глупых условностей, а потому…

Он замолчал. Он увидел картины – и содрогнулся. За спиной громко фыркнула Мара. Подойдя поближе и присмотревшись гораздо внимательнее, Сварог громко произнес в пространство:

– Это что, какая-то шутка?

– Государь! – укоризненным, вальяжным тоном отозвался мастер кисти. – Я бы не осмелился шутить с высоким искусством…

Сварог оторопело пялился на холсты. Разноцветные кляксы, широкие полосы, загогулины и зигзаги, лихие мазки шириной в ладонь, дикое сочетание колеров…

– Позвольте, юноша! – поднял он бровь. – Не могу назвать себя тонким знатоком живописи, но должен же быть сюжет и смысл… Что касаемо этого, – он указал на одно из полотен, – такое впечатление, будто вы краску с завязанными глазами из ведерок выплескивали…

– Государь! – вскричал пухлощекий в совершеннейшем восторге. – Я восхищен вами! С первого же взгляда вы безошибочно определили творческий метод, коим создавалось именно это полотно! – Он свысока глянул на остолбеневшего Тавароша. – Дядюшка, вам бы следовало поучиться у его величества, подлинного знатока искусства. Государь, я счастлив обрести в вашем лице…

– Погодите, погодите, – оборвал Сварог. – У вас что, все… в таком вот стиле и направлении?

– Государь! – с чувством сказал молодой человек. – Простите за похвальбу, но именно я могу считаться творцом этого направления! В основе всякого художественного произведения лежит взгляд творца на окружающий мир. Полотна, на которые вы благосклонно обратили ваше высокое внимание, как раз и являются отражением моего взгляда на мир, моего понимания мира. Я так вижу! И стремлюсь не следовать рабски устаревшим канонам, предписывающим тупо добиваться сходства, сюжета и смысла. Главная задача художника – отразить свое видение мира! Полтора года, государь! Полтора года я обиваю пороги тупых бюрократов и закосневших консерваторов, требуя совершенно ничтожных сумм на организацию Академии высокого художества, но ответом были лишь насмешки невежд… Смею думать, что теперь в вашем лице…

Он разливался соловьем, тыча испачканным красками указательным пальцем в испачканные краской холсты. Сварог мрачно слушал, прикидывая, сколько же угроблено красок и холста, которым можно было найти и полезное применение, – рубашку сшить, вывеску намалевать. Таварош скривился, как от зубной боли. Сварог всерьез опасался, что он вот-вот шарахнет родственничка по голове своим тяжелым мешком с бумагами. По углам зала стояли, как статуи, телохранители с протазанами – им-то не полагалось показывать какие бы то ни было эмоции и чувства, что бы ни творилось вокруг. Даже Мара притихла, не в силах придумать с ходу убойную шуточку.

«В дурдом его, что ли? – угрюмо подумал Сварог. – Интересно, а есть ли здесь дурдом? Как-то не успел выяснить, кто ж знал, что понадобится…»

И тут его осенило. Он даже осклабился от удовольствия. И щелкнул пальцами, громко приказав:

– Карандаш и бумагу! Живо!

За спиной послышался тихий топоток, энергичное перешептывание дворцовых лакеев. Буквально через полминуты кто-то, возникнув за спиной Сварога, почтительно протянул ему большой лист белейшей бумаги и остро заточенный карандаш.

Сварог отмахнулся:

– Это не мне. Отдайте этому господину… Любезный мэтр, не будете ли вы столь любезны нарисовать мне лошадку? Обыкновенную лошадку?

Пухлощекий художник уставился на него изумленно и тупо. Растерянно вертел в руках бумагу.

– Король приказывает, – сказал Сварог с садистским наслаждением.

– Король приказывает, ты слышал? – обрадованно поддержал глэрд Таварош, еще ничего не понявший, но заметно воодушевившийся.

Художник коснулся бумаги остро заточенным грифелем, провел несколько линий. Уронил руки, понурил голову. Едва слышным шепотом сообщил:

– Не получится…

– А почему? – безжалостным голосом коронного прокурора наседал Сварог. – Не умеете, а? Отвечайте, когда вас король спрашивает!

– Отвечать, когда спрашивает его величество! – заорал сияющий Таварош.

– Так не умеете? – спросил Сварог ласковее. – Я правильно понял?

– Не умею, ваше величество, – кивнул художник, не поднимая глаз.

– А домик нарисовать сумеете?

– Нет…

– Кошечку? – не отставал Сварог. – Птичку? Собачку? Уличный фонарь? Вывеску для трактирщика? Что молчите? Выходит, вы умеете только это малевать? – показал он на испачканные холсты. – Ну вот, с вами кое-что произийдет.

– В каменоломни на годик, – в полный голос сказал Таварош. – У нас не одного шалопая таким вот творческим методом воспитали… Государь…

– Ну что вы, право, – сказал Сварог. – Не хотите же вы, чтобы наша держава приобрела среди соседей дурную славу места, где творческих людей отправляют в каменоломни за то, что у них есть свое видение мира… Эй, там, кто-нибудь! Походного казначея сюда.

За спиной опять по-мышиному тихо забегали лакеи. Вскоре в зале появился походный казначей, а в дворцовом просторечии «ходячий кошелек» – здоровенный детина, у которого на поясе висел тяжеленный кожаный кошель с отделениями для золота, серебра и меди. Согласно этикету, ему полагалось всюду сопровождать короля – на случай, если его величество пожелает оказать кому-то высокую милость в виде незамедлительной денежной награды.

. – Подойдите сюда, – кивнул Сварог перепуганному художнику. – Подставьте-ка подол этого вашего балахона…

Запустил руки в кошель и высыпал в подол добрую пригоршню золотых монет. Прежде чем художник сумел что-то сообразить, громко распорядился:

– Секретаря сюда. С гербовой бумагой для королевских указов. Доставить этого субъекта на границы государства и разрешить беспрепятственно убраться, куда только пожелает. Назначить пенсион такого размера, чтобы хватило на скромную жизнь. И записать накрепко: если когда-нибудь окажется на территории моего королевства, будет незамедлительно повешен. Одним словом, баниция с веревкой. Сформулируйте сами, как полагается… Такова моя воля, – добавил он обязательную формулу. – Малую королевскую печать. С ее приложением указ вступает в силу. Все.

"Рыцарь из ниоткуда " серия"Сварог" Александр Бушков

Вот Чернавский.

80-е... Странное время. Рубежное для моей жизни десятилетие: старшие классы, армия и первые курсы мореходки и универа.

Если я и застал в своей жизни время свободы, то это было оно - конец 80-х.

Несколько лет, когда всеобщее желание быть счастливыми и свободными еще не перебродило во вседозволенность и мерзость 90-х. Когда глаза у людей горели не алчностью, а восторгом, журналисты в газетах и депутаты в телевизоре срывали покровы, литературные журналы били рекорды продаж, советские люди возвращались в семью цивилизованных народов, а будущее просто обязано было быть светло и прекрасно.

Плату за утраченные иллюзии с восторженных дураков сняли чуть позже.

Почему-то эти несколько лет я чем дальше, тем чаще вспоминаю.

Кассету с альбомом "Банановые острова" Юрия Чернавского и Владимира Матецкого я заслушал в лоскуты во Владивостоке, еще до армии, валяясь на кровати в общаге высшей мореходки на продуваемом всеми ветрами Эгершельде.

Странный альбом, не похожий ни на что, бывшее до него, и ни на что, бывшее после.

А мы плывём уже не день, не два
И вдруг – Банановые острова
На горизонте.
Здесь одни бананы,
Здесь их целый лес,
Здесь одни бананы,
Но их никто не ест...

"Я робот, я робот. Я сошел с ума".

Примерно в те же годы свои первые повести выпустил Александр Бушков. Повести назывались "Варяги без приглашения" и "Дождь над океаном".

Бушкова все помнят одним из популярнейших авторов боевиков, производителем супербестселлеров, которые реально читала вся страна, написавшем "Охоту на пиранью" и "Бешеную".

Но этим всем он стал потом, а тогда, в 80-х, Бушков в узких кругах фэнов считался восходящей звездой отечественной фантастики.

Человеком, который писал очень атмосферные и ни на что не похожие повести. Я почему-то еще тогда был уверен, что этот парень уж точно прогремит.

Прогремел, причем шумно.

Но совсем не в том качестве, как я ожидал.

И в этом как раз ничего удивительного - жизнь каждого из нас тогда изменилась до неузнаваемости.

Но это было потом. А тогда, в 80-е...

"Дождь над океаном" - повесть о неудавшемся контакте с инопланетным существом - начинается словами, которые сегодня вызывают у меня кривую грустную усмешку:

"3 вандемьера 2026 года.

Время — среднеевропейское. Вторая половина дня. И была Европа, и была золотая осень, именуемая по ту сторону океана индейским летом, и был солнечный день: день первый.

Фотограф тщательно готовил аппарат. Камера была старинного образца, из тех, что не начинены до предела автоматикой и электроникой — ее хозяин по праву считался незаурядным мастером и в работе полагался лишь на объектив да на то неопределимое словами, что несколько расплывчато именуется мастерством. Или талантом".

Просто я помню, как при первом прочтении заявленный 2026 год показался 18-летнему мне какой-то совсем уже недостижимой далью. Я на такую прорву лет и не замахивался. Максимум - подсчитал, сколько мне будет в 2000-м году, но это как ковыряние в носу, это все делали. Получилось - много.

Сегодня, за год до 26-го, я смотрю на того юного небитого дурака и думаю только: "Быстро-то как".

Дальше...

Дальше была армия, морская авиация, аэродром на Камчатке. И Бушков и Чернавский временно куда-то потерялись - не до них было. Но стоило мне дембильнуться...

Лето 1988 года во Владивостоке.

Мне 21.

В начале мая я выбыл из чеканных рядов Краснознаменного Тихоокеанского флота и улетел с Камчатки в Ташкент красивый сам собою - в дембельской бескозырке, с гюйсом, подшитым белым шелком, в парадных хромачах с подрезанным рантом и прочая прочая прочая.

Дома побыл ровно две недели и снова улетел - как Карлсон.

Во Владивосток.

Чтобы успеть к поступлению.

Во Владике я отчислился по собственному желанию с третьего курса высшей мореходки и подал документы на исторический факультет Дальневосточного государственного университета. В армии я как-то окончательно осознал, что я по натуре не Крузенштерн, я по натуре Карамзин.

Вот это вот лето второй абитуры и вплавилась навсегда в какие-то глубинные слои моей памяти. Мой зимний вечер в Гаграх.

Свобода как отсутствие подъемов и построений. Перестройка, ускорение и гласность. На самом излете сбегающего к бухте Океанского проспекта глухой фасад дома затянули мотивирующим (нет) плакатом с надписью "Мы полны твердой веры в правоту нашего дела".

Демобилизованный пограничник по прозвищу Хохол, в то лето такой же абитуриент, как и я, уверял меня, что это лозунг XXVI съезда КПСС. Ему виднее - он кандидат в члены партии. А я комсомольский билет еще перед армией потерял, но пока не спалился. Его никто никогда не просит показать, главное - взносы вовремя платить.

Лето. Жара. Влажность.

Кафе "Пингвин", где мы с Хохлом кормим мороженным двух абитуриенток с нашего этажа, одна из Новосиба, другая - с Петропавловска-Камчатского. Обе умненькие и симпатичненькие - и камчадалка, и сибирячка. Муки выбора.

В стране сдвинулись какие-то тектонические плиты.

Ночная прохлада летней ночи. Бутылка вина "Бычья кровь". Балкон в общаге с видом на Амурский залив. Бархат неба над заливом, усыпанный звездами. "Если напиться из ковшика Большой Медведицы - все на свете поймешь".

Несмотря на все встречи рассветов смешанной компанией, ни с кем замутить так и не получилось. Даже не поцеловался в то лето ни разу. Но это не страшно - с эмоциями и без того был перебор, а в конце этого года я познакомился со своей женой. С ней мы так до сих пор и движемся из 1988-го к 3 вандемьера 2026-го и, надеюсь, ино еще побредем.

Но вернемся в лето 88-го. Фильм "Асса" с песней Чернавского в кинотеатре мы смотрели всей нашей абитуриентской компанией.

Я очень испугался и спрашиваю: «Ты кто?»
А он залез в стакан
Напился и ответил, спрыгнув на тахту:
«Я мальчик Бананан
Ту-ту-ту»
Здравствуй, мальчик Бананан
Ту-ту-ту. Ту-ту-ту...

Выходим малость ошарашенные. "Перемен - требуют наши сердца" - струной внутри басило во мне весь этот год. Я был политически грамотен и собирался быть политически деятельным. Через пару лет, стыдно признаться, даже был избран депутатом районного совета, представляя избирателей своей студенческой общаги. Слава богу, обошлось без последствий, и политическая деятельность меня не затянула. Господи, прости этого наивного дурака, ибо не ведал он, что творил и во что вступал.

Кстати, это лето вообще было противостоянием двух альбомов - "Группы крови" группы "Кино" и "Белых роз" группы "Ласковый май". Саундтрек года - и снова седая ночь, и только мой порядковый номер на рукаве.

На день рождения дружественные абитуриенты и абитуриентки мне подарили огромный букет гладиолусов. Красивый.

А Бушков именно в тот 1988 год писал новую повесть. Как писал - рассказывает Виталий Пищенко: «На семинаре в Узбекистане рукописи были, конечно же, разные. Бушков вообще умудрился заявиться на семинар без готового текста. Правда, увидав мою физиономию, Саша тут же пообещал: «Исправлюсь!» И точно — взял в доме творчества печатную машинку и принялся что-то «ваять», тыча одним пальцем по клавишам. Я, недовольный самим фактом разгильдяйства (ни фига себе, везти человека из Красноярска только для того, чтобы полюбоваться на него!), тут же подговорил ребят: устроить Бушкову разбор «по гамбургскому счёту», чтобы на всю жизнь запомнил. Но Александр выдал «Первую встречу, последнюю встречу».

Я потом по случаю купил сборник текстов с этого семинара под названием "Сын небес". Толстый такой сборник, до сих пор дома на полке стоит.

Посмотрел сейчас содержание - ничего уже практически не помню, а вот "Первая встреча, последняя встреча" врезалась в память, наверное, навсегда. Особенно финал.

"– А ведь сделали, господа, – тихо, удивленно сказал поручик Сабуров. – Сделали…

Он знал наверняка; что бы он дальше в жизни ни свершил, чего бы ни достиг, таких пронзительных минут торжества и упоения не будет больше никогда. От этого стало радостно и тут же грустно, горько. Все кончилось, но они-то были.

<...>

К ним мчались всадники, а они стояли плечом к плечу и смотрели – Белавинского гусарского полка поручик Сабуров (пал под Мукденом в чине полковника, 1904), нигилист с чужой фамилией Воропаев (казнен по процессу первомартовцев, 1881), Кавказского линейного казачьего войска урядник Нежданов (помер от водки, 1886), – смотрели равнодушно и устало, как жены после страды, как ратоборцы после тяжелой сечи. Главное было позади, остались скучные хлопоты обычного дня и досадные сложности бытия российского, и вряд ли кому из них еще случится встретиться с жителями соседних или отдаленных небесных планет…".

Точно помню, что фильм "Выше радуги" я впервые посмотрел у кого-то именно в то лето, которое всегда со мной. И песни Чернавского на стихи Дербенева запомнил сразу.

Спит придорожная трава.

Спит там, где мчатся к океану

По рельсам поезда.

Траве той снятся острова

И удивительные страны.

О-о...

У океана, куда домчались поезда, сидел я.

Приехали, дальше ходу нет.

Дальше только на пароходе.

Мои бывшие однокурсники с мореходки, многократные мои собутыльники этим летом - давно уже стали солидными капитанами.

С некоторыми абитуриентами ДВГУ того лета я так и дружу всю жизнь.

К лозунгу "Мы полны твердой веры в правоту нашего дела" на излете Океанского проспекта сначала приписали "Да хватит уже небеса смешить", а потом вообще спалили.

Фильм "Асса" стал классикой отечественного кинематографа.

С камчадалкой недавно нашлись в ВК - страшно вспомнить, сколько лет спустя. На день рождения она прислала мне вот такую картинку.

Я бы сказал - традиция вырисовывается.

Университета, в который мы с ней поступили тем летом, больше нет, он переформатирован, слит с другими, перевезен и переименован.

Моя общага с балконами на залив не функционирует. Мой учебный корпус - тоже.

Владивосток изменился до неузнаваемости, но это нормально, я тоже не помолодел.

Виктор "Группа крови" Цой умер давно. Юрий "Белые розы" Шутунов умер недавно.

Хохол, слава богу, жив-здоров.

Кафе "Пингвин" закрыли еще в 90-е.

От моей дембильской формы остался один только гюйс с напутствиями сослуживцев, написанными шариковой ручкой на подшитом белом шелке из распоротого офицерского кашне.

Вчера ушли из жизни Юрий Чернавский и Александр Бушков. Еще несколько важных кусочков моей жизни исчезли навсегда.

Мемуары - это всего лишь способ чем-то заглушить сосущую пустоту.

"Два часа на часах,

День ненастный не нашего века,

Смотрит девушка с пристани вслед кораблю,

И плечами поводит, озябнув от ветра,

Я люблю это время, безнадежно люблю".

_______________________________________

Моя группа во ВКонтакте - https://vk.com/grgame

Моя группа в Телеграмм - https://t.me/cartoon_history