Яков, расскажите немного о себе. Чем вы занимаетесь?

Меня зовут Яков Кривошеин, мне 40 лет. Я руководитель медико-педагогического центра в Кирове — «Вятский центр патологии речи». Мы работаем с детьми, имеющими различные речевые нарушения. Используем комплексный подход: медицинскую часть (неврология, физиотерапия) и педагогическую (логопедия, дефектология, классическая психология).

Ваша любовь к диафильмам родом из детства? Какие из них были самыми любимыми?

Да, в детстве у нас с братом была настоящая коллекция. Родители покупали нам диафильмы, и у нас скопилось три фильмоскопа — один сильно грелся, другой слабо светил, и в итоге покупали новые. Все они, кстати, теперь в моем музее, как и около 60 уцелевших пленок.

Самый любимый диафильм — однозначно «Ну, погоди!». Когда я недавно перебирал коробки, переданные родителями, я увидел, насколько одна пленка была засмотрена до дыр. Она буквально запузырилась от перегрева на старом фильмоскопе — лампа грела так, что пленка плавилась. Это лучший показатель любви. Для ребенка это был не просто диафильм, а кадры из любимого мультика.

А еще запомнился цветной диафильм «В сладком морковном лесу». Он был отпечатан на импортной пленке ORWO или «Свема-ультра» — невероятно яркий, сочный. На фоне остальных, выцветших пленок он казался волшебным. Кстати, когда я недавно нашел его, то был удивлен — он до сих пор сохранил ту самую яркость.

Давно вы собираете коллекцию? Сколько экспонатов в ней сейчас?

Коллекцию я начал собирать относительно недавно — в марте прошлого, 2025 года. Что касается советских диапроекторов, то известно примерно о 90 выпущенных моделях. У меня из них есть порядка 80. Осталось найти около десятка самых редких экземпляров, надеюсь, со временем они появятся, и экспозиция станет полной.

Пленок уже точно больше тысячи. Самая старая датирована 1938 годом, и дальше коллекция охватывает все периоды, включая репринты двухтысячных. Есть даже редкие картонные пеналы с тисненым логотипом студии «Диафильм» — я выкупил их на аукционе, сам никогда таких не видел. Предположительно, это шестидесятые годы.

Как вообще родилась идея создать музей диафильма?

Знаете, это сложилось не одномоментно. В голове постоянно какой-то поток мыслей. По работе я постоянно думаю о детях, о том, как меняется коммуникация в семьях. Родители стали меньше разговаривать с детьми, их заменили гаджеты. А диафильмы — это ведь уникальный процесс совместного чтения и восприятия. Ты смотришь на неподвижную картинку, слушаешь голос родителя и дорисовываешь действие в воображении. Это напрямую влияет на развитие речи.

И в какой-то момент я задался вопросом: а есть ли в России музей диафильма? Нашел только постоянную экспозицию в Российской государственной детской библиотеке в Москве. Ни частных, ни государственных музеев больше нет. Тогда я попросил родителей найти наши старые фильмоскопы и пленки, и с этого всё началось.

Где именно будет располагаться музей? Это большое помещение? Вход будет платным?

Первоначально музей разместится там, где мы работаем, — в нашем центре патологии речи. У нас есть конференц-зал площадью около 40 квадратных метров. Он не используется ежедневно, поэтому мы отдадим его под экспозицию. Это совсем небольшое пространство. Если окажется, что нам тесно, мы сможем занять часть коридора или еще один кабинет — возможности для расширения есть. Вход в здание центра отдельный.

По поводу оплаты: на первых порах вход будет бесплатным. Наша задача — понять, насколько музей востребован, интересен ли он посетителю. Возможно, будет чисто символическая плата за мастер-классы, где требуется расходный материал. Я рассчитываю на помощь волонтеров, которым тоже интересна эта тема. Если народная тропа не зарастет, тогда будем думать о дальнейшем развитии.

Зарабатывать на музее мы не планируем. Главная цель — чтобы он был самоокупаемым и не тянул слишком много ресурсов. Сейчас, на этапе сбора коллекции, он, конечно, требует вложений, но это некритично. Если получится держать его в условно бесплатном формате на волонтерах — отлично. Если нет — будем рассматривать варианты с входным билетом, но только ради покрытия расходов.

В вашей коллекции есть место не только советской, но и зарубежной или современной технике?

Обязательно. Идея экспозиции — показать эволюцию диапозитивной проекции с XIX века и до наших дней. Поэтому современные аппараты, такие как «Регио» и «Светлячок» (и с картриджами, и под обычную пленку), уже есть. Важно показать, что история не оборвалась в девяностых с закрытием студии «Диафильм». Производство продолжалось, пусть и в другом виде, и «Светлячки» — тоже часть этого пути.

А как вы относитесь к проектору «Cinemood» («Мультикубик»)? Это ведь была амбициозная попытка возродить традицию просмотра диафильмов уже в цифровую эпоху — с переводом на английский, с озвучкой. Они хотели познакомить с нашими диафильмами весь мир, но, к сожалению, в 2022 году проект закрылся.

О да, я прекрасно помню эту историю и следил за ними. Кажется, у них даже был блог на «Хабре». Это было время расцвета стартапов, примерно с 2010 по 2015 год — такой бурный период. Я тогда как раз жил в Москве и даже бывал на мероприятиях, где стартаперы питчили свои идеи инвесторам. Все хотели построить единорога, уехать в Пало-Альто и сделать компанию на миллиард долларов. «Мультикубик» был как раз из этой волны.

Но, честно говоря, мыслей поставить его в музей у меня не возникало. И вот почему. Мой музей — это стопроцентно аналоговая история. Диафильм для меня — это прежде всего проявленная пленка, запах, тепло лампы, ручная перемотка, сама механика процесса. А «Cinemood» — это, по сути, цифровой проектор, который транслирует слайд-шоу. Да, он делает то же самое — показывает картинку на стене. И для современных детей, возможно, нет разницы: картинка и картинка. Но с точки зрения концепции музея это выбивается.

Я понимаю, что это удобно, что это классное домашнее устройство, где сразу есть и звук, и подборка. Но это просто другая технология. Точно так же можно взять любой обычный проектор, подключить к нему сервис с картинками — и получится то же самое. Пока для себя я этот вопрос не решил. Возможно, я смотрю слишком узко, и со временем мое мнение изменится. Но сейчас музей видится мне именно аналоговым пространством.

Расскажите о самых древних и необычных экспонатах. Есть ли в коллекции зарубежная техника?

Самый древний экспонат на данный момент — это «Волшебный фонарь», которому я недавно посвятил видеообзор в своем Telegram-канале. Он был произведен британской фирмой Archer & Sons, зарегистрированной в 1848 году. Мой экземпляр датируется периодом примерно с 1850 по 1880 годы. Кстати, к 1886 году их фонари признали лучшими в Англии. Это, можно сказать, прадедушка всех диапроекторов XX века.

К этому же фонарю прилагаются уникальные слайды — пожалуй, самые необычные в коллекции. Это стеклянные пластины с ручной росписью, созданные примерно в 1850–1880 годах. На одиннадцати слайдах — история Робинзона Крузо. Каждый длинный слайд разделен на три кадра, и все они обрамлены в деревянные рамки из какой-то благородной породы дерева — выглядят очень солидно. На рамках есть подписи от руки: сверху название сюжета, снизу — пояснения к каждому кадру. Это огромная редкость, потому что позже слайды для «Волшебных фонарей» делали уже методом фотопереноса, а здесь каждый кадр уникален, нарисован вручную.

Что касается зарубежной техники, у меня наметился небольшой «немецкий уголок». В ГДР культура просмотра диафильмов и слайдов была очень развита. Сейчас в коллекции есть один диапроектор 1950-х годов и пара-тройка слайдоскопов (тех самых, с подсветкой, для индивидуального просмотра). Есть даже один французский слайдоскоп. Думаю, этот уголок стоит расширять — на зарубежных аукционах много интересных немецких экземпляров, как послевоенных, так и совсем старинных, конца XIX — начала XX века. Их эволюция очень любопытна.

Кстати, интересная деталь: в ГДР диафильмы были с вертикальной ориентацией кадра. В этом есть своя особенность. Да и сама пленка там, как правило, ORWO или Agfa, — до сих пор очень яркая и сочная. Если когда-нибудь решу углубиться в тему за пределами советской экспозиции, это будет именно немецкое диафильмостроение.

Вы бывали в других музеях диафильмов, например, в Москве? Существует ли для вас некий эталон, к которому вы стремитесь?

Честно говоря, я не был ни в одном другом музее диафильмов. Мне известна только постоянная экспозиция в Российской государственной детской библиотеке в Москве, но и там я пока не был. Судить о ней могу лишь по фотографиям и видео.

Что касается эталона… У меня в голове есть собственная концепция того, как должен выглядеть музей диафильма в идеале. И речь не про то, что мы сейчас делаем в конференц-зале на 40 квадратах. Я понимаю это более масштабно. Классический музей — это экспонаты за стеклом, на которые можно только смотреть. Для древностей это оправдано. Но в нашем случае, когда советской техники вокруг еще достаточно много и она доступна, можно создавать по-настоящему интерактивные пространства. Работать со светом, с формой, со звуком, с подачей. Сама природа диафильма — это проекция, и это открывает колоссальные возможности для творчества. Не буду рассказывать все детали, вдруг моя фантазия никогда не воплотится в жизнь, но музей диафильма может быть гораздо интереснее, чем люди привыкли представлять себе музеи.

Планируются ли в музее показы и другие активности, или это только статичная экспозиция?

Конечно, музей будет живым. Помимо осмотра экспонатов, мы обязательно будем проводить показы диафильмов и слайдов. У меня есть не только пленки, но и стеклянные слайды 1940-50-х годов, и проекционный фонарь ПФ-115 для них.

Планируем делать тематические вечера, приуроченные к датам художников или писателей. Будем показывать диафильмы и со звуковым сопровождением. Я собираю не только пленки, но и виниловые пластинки к ним — их выпускали около 220 штук. У меня уже есть примерно 60, остальные пока не попадались, но поиск продолжается. Так что будут и лекции, и мастер-классы, и настоящие сеансы с чтением и актерской подачей — всё, как раньше.

Я слышал, что существовали устройства, которые автоматически переключали кадры по сигналу с аудионосителя. У вас есть такие?

Да, выпускался специальный диапроектор «Диафон». Я его ищу уже почти год, с момента, как начал собирать коллекцию. Жду, смотрю по площадкам, но пока он мне ни разу не попался. Надеюсь, когда-нибудь появится.

Но есть и другие варианты. Например, у меня есть приставка синхронизации — кажется, она называлась «Синхрон» или «Школьник», это фактически одно и то же с разными шильдиками. Она подключалась к диапроектору. В планах — найти подходящий бобинный магнитофон. У меня в детстве был «Маяк-203», мне кажется, он должен подойти. И самих бобин со звуковым сопровождением к сказкам у меня тоже три штуки. Так что эксперимент по автоматической смене кадров у нас обязательно будет. Всё в планах.

Говорят, что с появлением волшебных фонарей была связана занятная историческая глава, когда шарлатаны использовали их на спиритических сеансах, проецируя «духов» через дым. Не знаете, может быть, у вашего фонаря есть «криминальное» прошлое? И можно ли будет в музее увидеть нечто подобное — этакий мастер-класс по вызову духов?

О да, это совершенно фантастическая история! Когда волшебные фонари только появились, всякие мошенники действительно быстро смекнули, как на этом заработать. Они прятали аппарат, пускали в комнате дым и проецировали на эту дымовую завесу изображения, убеждая публику, что перед ними явившийся дух.

Эта мода на фантасмагории гуляла по всей Европе. И в какой-то момент государствам пришлось вмешаться — в разных странах такие представления начали запрещать. Из-за этого у волшебного фонаря сначала сформировалась довольно мрачная, негативная репутация. Но позже, когда люди поняли, что технику можно использовать в просветительских целях, начались те самые народные чтения (в том числе и в царской России), и репутация фонаря наконец «обелилась».

Что касается моего конкретного экземпляра, то, увы, его криминальное прошлое (если оно и было) осталось в Англии. Я покупал его у местного кировского антикварщика, а до него была цепочка из еще как минимум двух продавцов, включая человека в Англии, который ищет вещи на барахолках. К тому времени, как фонарь добрался до меня, всю его историю по дороге растеряли. Так что причастность к спиритическим сеансам XIX века остается для меня загадкой.

А вот на ваш второй вопрос про вызов духов отвечу с оптимизмом. Думаю, что со временем мы обязательно организуем такое тематическое представление. Почему бы и нет?

Я слышал, что просмотр диафильмов сейчас рекомендуют детские психологи, нейропсихологи и логопеды. Вы сами руководите центром патологии речи. Планируете ли использовать диафильмы в профессиональной работе? И затрагивали ли вы эту тему с коллегами?

Вы знаете, это очень интересная тема. Пока я занимался сбором коллекции и общался с нашими логопедами, я, конечно, эту тему зондировал. У меня даже сложилось что-то вроде набросков лекции или доклада на эту тему. До серьезных исследований дело не дошло, но кое-какие выводы сделать уже можно.

Дело ведь не конкретно в диафильме как в носителе. Важен сам процесс: смотрение, слушание и, главное, — взаимодействие со взрослым. Активное слушание, когда родитель сидит рядом, читает, комментирует, а ребенок следит за неподвижной картинкой и дорисовывает сюжет в голове, — это колоссальная работа для мозга. Это развивает усидчивость, умение удерживать внимание, воспринимать информацию на слух, выстраивать нарратив. Любое слайд-шоу, будь то диафильм или просто подборка картинок, если его правильно подать, работает на эти задачи.

Что касается использования в нашем центре… У одной из наших логопедов, она еще работает в детском саду, была идея попробовать диапроектор на занятиях. Но пока как-то не сложилось, не дошла очередь до эксперимента. Возможно, мы попробуем запустить это уже у себя, в центре. Но опять же, нужно четко понимать: какие задачи мы решаем, что именно хотим развить у детей этим инструментом.

В общем, работы впереди много. Если хватит времени и ресурсов, я, наверное, запишу несколько роликов на эту тему в Telegram-канал или в группу VK. Там и буду рассказывать про наши эксперименты. Так что да — будем пробовать, смотреть и делиться результатами.

Когда музей будет готов принять первых посетителей? На какой стадии процесс сейчас? Какие есть сложности?

Думаю, нам нужен еще примерно месяц. Я надеялся управиться за две недели, но сейчас понимаю, что работы достаточно. Экспонатов будет точно больше сотни, и всё это нужно грамотно разместить, подписать, организовать подсветку. Сейчас мы как раз на стадии расстановки. Оформление, таблички, описания — всё в процессе. Думаю, оптимальный срок — вторая половина марта.

Основная проблема, как ни банально, — нехватка времени. Есть основная работа, она забирает основные ресурсы, а музей пока существует по остаточному принципу. Но мы стараемся, так что будем ориентироваться на вторую половину марта. Обо всём буду сообщать в своих соцсетях.

Поделитесь ссылками ?

Да, конечно, группа музея в ВК: https://vk.ru/diafilm.museum

А вот ссылка на мой телеграм-канал: https://t.me/yakovinsight

В нём я тоже делюсь новостями музея и рассказываю истории экспонатов.

Интервью с ветераном СВО из Кирова Игорем позывной «Шмель», подписавшим уже пятый контракт, а также его супругой – Любовью

Кавалер двух орденов Мужества, доброволец Игорь Суходоев, позывной «Шмель», из Кирова подписал уже пятый контракт и снова уехал на СВО. На «гражданке» он водитель, возит грузы по области, а между рейсами – помогает доставлять гуманитарку для своих на фронт. Главный редактор «Время МСК» Екатерина Карачева побеседовала со Шмелем и его супругой Любовью, когда все вместе доставляли гуманитарный груз бойцам на передовую.

БОльшую часть последних трех лет Шмель командует артиллерийским взводом на одном из направлений. О том, почему Шмель снова и снова возвращается на фронт, как Любовь с сыном ждут его каждый раз из командировки, почему пятилетний сын Толя твердо знает: «папа – главный» – в эксклюзивном интервью по дороге на передовую («Время МСК»: Незримый фронт волонтеров России – репортаж из колонны с гуманитаркой).

«Просто уехал»: первый контракт и артиллерийское призвание

Игорь, давай начнем с самого начала. Как ты оказался на СВО?

-- В 2022 году просто сел и уехал. Никто не мобилизовывал. Созвонился с ребятами, которые уже были там, с ополченцами еще с тех времен. Поехал в «Редут».

Но у тебя не было военной специальности?

-- Нет. Я знал кое-что об артиллерийских прицелах, интересовался. А потом научился уже на месте. Когда приехал, сначала помог с АГС-ами – их много было у мобилизованных, но никто не умел с ними работать. Посмотрел, наладил. У нас даже орудий поначалу не было – считались штурмовым подразделением. А когда я показал, что можно делать с АГС, все захотели. Обучал людей работать на минометах. Потом стал замкомвзвода, затем командиром взвода огневой поддержки.

«Ад в замкнутом пространстве»: труба под Авдеевкой

Одна из самых ярких и тяжелых операций – та самая «труба» под Авдеевкой. Что это было?

-- Это была водопроводная труба, затопленная, длиной около трех километров. Ее нашли случайно возле наших позиций. Готовили операцию в абсолютной секретности – знали всего несколько человек. Долго выкачивали воду, измеряли, проходили. Местами она была продавлена, приходилось подкапываться. Протянули связь, подготовили выходы... Это был психологический ад. Представь: ты в замкнутом пространстве, над тобой враг и осознание, что, если что – все внутри могут погибнуть. Половина психологически не выдерживала.

Нашу вылазку тогда отменили, трубу законсервировали. Но опыт пригодился – операцию провели, когда я был уже «в отпуске» между контрактами. Это привело к освобождению Авдеевки. Опыт же использовали для следующих таких операций («Время МСК»: Авдеевка освобождена от нацистов вооруженными силами России).

На Курском направлении, говорят, западных наемников много было?

-- Да всяких хватало. Под Каучуком работали вместе с 810-й бригадой морпехов. Мы выехали на позицию, я на броне сидел, смотрю – стоит человек, не наш. Оружие бросил, руки поднял. Сам сдался. Выбора, видимо, не было. Мы его скрутили, связали, 810-й отдали. Румын оказался.

Что говорил? Зачем пришел?

-- Да ничего толком. Лопотал по-своему. Ребята морпехи потом с ним работали, русскому учили... Я только ножик у него затрофеил. Хороший ножик, с отверткой, с зажигалкой, ремкомплект. В аэропорту с ним не пропустили, номера там какие-то были, боевой, видимо.

Почему он снова и снова возвращается на фронт: «это как вахта»

Ты несколько раз возвращался домой и снова уезжал. Несколько дней назад подписал уже пятый контракт. Почему? Тебя «не отпускает»?

-- Не то, чтобы не отпускает... Это работа. Мне нравится артиллерия. Все эти расчеты, тысячные, прицелы – это мое. Я делаю это хорошо и понимаю, что приношу пользу. Как вахта. Когда идешь добровольцем на полгода, это психологически легче, чем быть «привязанным» надолго. Отработал – поехал домой. Отдохнул – можешь снова. Многие так делают: кто-то любит зимой ездить, кто-то летом.

А были те, кто не выдерживал?

-- Конечно. У нас в Новоселовке случай был. Приехал парень, после срочки, в спецназе служил, отжимался хорошо, на полигонах бегал... А тут – реальность. Мы сидели в трубе под перекрестком, по нам работали танки, минометы. Эхо по трубе гуляет – жуть. Он в панику впал, бегает взад-вперед, трясется. Наш пулеметчик «Раптор» ему говорит: «Да не парься, один фиг мы все сдохнем» и смеется. А тот еще быстрее бегать начал (смеется). В итоге после первого же обстрела он сказал: «Я лучше гуманитарку буду возить». 500-й, ушел. А если бы он сразу на год контракт подписал, мучился бы сам и людей подводил.

Но это же не просто работа – это риск для жизни. Ты понимал, на что идешь?

-- Конечно. Но я шел осознанно. Особенно после того, как ВСУ в Курскую область зашли. Это уже принципиально наша земля.

«Пока не распишемся – никуда не поедешь»: история жены Любы

Любаша, а как ты встречала каждую такую новость?

-- Первый раз он просто поставил перед фактом. Уехал и сказал: «Все, я контракт подписал». Я была в шоке, очень расстроилась. Второй раз, в феврале 2023-го, было еще хуже. Он вроде дома, суетится, а потом в День защитника Отечества звонок: «Я с пацанами». Спрашиваю: «Где?» А он: «Контракт подписал». Я тогда очень обиделась. Повесила трубку. А потом думаю: что делать? Взрослый человек. Если он так решил, мне остается только принять. Третий раз я уже сказала: «Пока не распишемся – никуда не поедешь». Вот так мы и поженились.

Игорь, а история со свадебным платьем цвета «мультикам» для Любы – это твоя идея?

-- Да (смеется). Я сам заказал его в ателье в Кирове. Нашел расцветку камуфляжа, скинул, говорю: «Хочу такое платье». Они сделали. Планировали сыграть свадьбу, когда я был в отпуске, даже хотели на БТРе до ЗАГСа доехать. Но не сложилось по срокам. Расписались. Теперь платье висит в шкафу.

«Открытка для папы»: жизнь между разлуками

Любаш, а как живется, когда муж на фронте?

-- Первые контракты – это был сплошной туман. Работа, дом, постоянная мысль: как он там? Пока на связи – легче. Когда он был в артиллерии, могли часто общаться по видео. Я ему даже открытки «Доброе утро» в соцсетях отправляла. Подсадила его (улыбается). Если не отправишь – он звонит: «А где открытка?» А самое страшное – когда связь пропадает. Он предупреждает: «Не буду на связи». И вот ждешь этот срок. Если звонка нет – начинается паника.

Сын Толя как относится к тому, что папа – на войне?

-- Гордится. Всем говорит: «Мой папа защитник, он на войне». Он его очень ждет. Игрушки у нас в основном папа покупает – балует его. Толя на него очень похож: и характером, и даже повадками – придет, куртку бросит, как папа. Любит считать, математика – это у него от отца.

А у вас в семье кто главный? Этот вопрос возникает?

-- (Люба смеется) Был у нас с Толей разговор на эту тему. Объясняла ему, что глава семьи – тот, кто все проблемы решает, деньги зарабатывает, важные решения принимает. Говорю: «Ты пока этого не можешь, значит, не ты главный». Он тогда сделал вывод: «Значит, папа главный, а ты — нет». Теперь у нас такая присказка: если папа дома, Толя говорит: «Папа главный». А как только папа уезжает в рейс на грузовике или на фронт, Толя мне заявляет: «Мама, сегодня папы нет, так что ты – главная. На сегодня». Вот такой у нас временно исполняющий обязанности главы семьи (смеется).

«Будем жить»: планы, которые ждут своего часа

Люба, а какой ты видишь вашу жизнь «после»?

-- Мы уже участок в Кирове получили – Игорю дали, как участнику СВО. Будем строить дом. Небольшой, уютный. Он говорит, одноэтажный до 100 квадратов, не больше, чтобы по этажам в старости не лазить. А что будет дальше... Не знаю. Вижу, что его тянет обратно. Значит, так надо. Я научилась принимать его выбор. Главное – чтобы возвращался.

Игорь, а ты сам веришь, что вернешься с этого, пятого контракта и скажешь: «Все, хватит»?

-- (Задумчиво) Не знаю. Пока есть силы – буду ездить. Это моя работа. А там... как сложится.

Между контрактами Игорь возвращается к своему «бафику». Грузы по области, развозы, логистика. Но и здесь его путь часто лежит на СВО – только уже в качестве водителя, везущего гуманитарку своим парням. Не выходит из круга: кабина грузовика, артиллерийский КПП, снова кабина, снова КПП. «Это моя работа», – говорит он и про одно, и про другое. А дома его уже ждет вердикт сына: «Папы нет, мама – ты главная. На сегодня»...

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».

Итак, друзья-коллеги, решил я (по личным причинам) зайти на сайт Ярославского Государственного университета им. П.Г. Демидова, при чем мне нужна была именно английская версия сайта. Я её нашел без особых проблем и с удивлением читаю следующую информацию:

"We're happy to introduce you an old and beautiful Russian city – gorod, which was founded in 1221 at the confluence of the two great rivers – the Volga and the Oka.
Till the beginning of XX century city used to be called “the pocket of Russia”, due to the well known Trade Fair that gathered merchants from Europe and Asia.
In Soviet times our city was famous for the “Volga” cars, “MIG” planes and hydrofoil ships. At that time it was renamed after a famous Russian writer Maxim Gorky.
The modern city combines the traditions of merchants and the industrial progress. With its scientific, industrial, cultural and educational potential city is recognized as the capital of the Volga Federal District. Here you can enjoy comfortable conditions for business and investment.
Visit our city and open “a Nizhny of your own”! It’s worth seeing boundless trans-Volga territories from the river embankment, walking across the main street Bolshaya Pokrovskaya, exploring the old Kremlin, visiting the outstanding gorod Trade Fair. We’re sure you will fall in love with this wonderful city!"

Если подробно - то указано, что город основан в 1221 (Ярославль основан в 1010), на слиянии Волги и Оки (в Ярославле Оки нет), ранее назывался в честь Максима Горького (ярославцы такие: "???"). В двух словах - там описание Нижнего Новгорода. Напомню, Ярославский Государственный университет находится в Ярославле, если кто-то до этого момента был не в курсе.

Думаю, прикольно, если кому-то из будущих студентов из других стран вдруг понадобится информация о городе, где находится ЯрГУ - они слегка будут дезориентированы. Ладно, а как иностранный абитуриент должен связаться с Университетом, чтобы уточнить детали? Переходим на вкладку "Contacts" :

Тут стало уже совсем интересно. Если скопировать первый номер телефона в строку поисковика, то выскакивают следующие сайты:

Официальный сайт Муниципального образования Тихвинского района Ленинградской области - это раз;

Официальный сайт Ивановской областной Думы - это два;

Сайт Министерства здравоохранения Республики Алтай - это три.

Далее стало интересно узнать что это за адрес такой: г.Киров, ул.Карла Либкнехта, д.69. Оказалось, что улица такая в Кирове есть, но дома такого нет. При этом улица находится в частном секторе. К сожалению, панорамы там недоступны:

Итак вопросы:

1. Может быть это какая-то шифровка и я не дошел до конца? Как считаете, проверить остальные адреса?? Или опасно?)

2. А может дом по этому адресу существует и это место сбора масонов/инопланетян/металлистов?

3. При чем тут Киров вообще?

Спасибо за внимание.

Интервью с ветераном СВО Данилом Зоновым – путь IT-бизнесмена от пехотинца до создателя учебного центра операторов БПЛА

Ветеран СВО Данил Зонов, позывной «Фара» – человек с уникальной судьбой. Успешный IT-бизнесмен из города Слободского Кировской области, он в сентябре 2022 года сам пришел в военкомат. Прошел путь от мобилизованного добровольца, ставшего пехотинцем, до создателя и командира подразделения беспилотной авиации, а затем – основателя учебного центра для операторов БПЛА. Награжден госнаградами – медалями Суворова и Жукова.

Сегодня он – публичная фигура, выступает перед школьниками и чиновниками, при этом – с рюкзаком, всегда собранным для возвращения на фронт. В интервью военнослужащий откровенно рассказал главному редактору «Время МСК» Екатерине Карачевой – о первом боевом опыте, ошибках командира, философии патриотизма, а еще – о «самом страшном человеке» в развед-подразделении…

Данил, в сентябре 2022 года была объявлена частичная мобилизация. Тебе повестка пришла?

-- Нет, в военкомат я пришел сам. Помню, на меня смотрели с удивлением: «Ты чего?» Меня же никто не звал, повестку не вручал. А я пришел и говорю: «Я готов». Мне даже на выбор дали, когда прибыть. Я выбрал 29 сентября, чтобы 27-го спокойно отметить день рождения отца.

Как семья отреагировала на ваше решение пойти на СВО?

-- С женой мы разговаривали. Она понимала, что переубеждать меня бессмысленно. Я всегда такой: как только начинается какая-то большая «заваруха» – я должен быть в центре событий. Это не обязательно война, это отражение моей сущности.

Родителям я сообщил уже постфактум, когда повестка была на руках. Семья у меня патриотичная: деды воевали, бабушки – труженицы тыла. Мама воспитана на этом. Они, наверное, даже ждали этого шага от меня, потому что видели, как я рьяно следил за новостями и говорил о важности происходящего для страны.

На СВО вы шли с четким пониманием, чем хотите заниматься?

-- Абсолютно. Я хотел в разведку и работать с беспилотниками. IT-компания, программирование, стратегическое планирование – это мой профиль. Беспилотники были максимально близки. Когда попал в пехотный батальон, понял: это не мое. Море людей, а где моя уникальность? (Улыбается). Через неделю я пришел к командиру роты разведки и сказал: «Бери меня к себе». Он спросил: «Зачем?». Я рассказал о своем опыте. Меня отправили к помощнику начальника разведки, и все завертелось. Я быстро «захватил» тему БПЛА: начал изучать, как их прошивать, применять. Еще в учебном центре, в Вольске Саратовской области, я отвечал за беспилотники сначала роты, а потом и всего полка.

Тогда, в конце 2022-го, дронов на фронте было немного.

-- Да, их было мало, и никто толком не понимал тактики. Помню, если за день пролетало шесть беспилотников противника – это был нонсенс, все докладывали: «Вау, у них разведка работает!». Сейчас эта цифра смешная, их счет идет на сотни. Нас глушили, мы учились работать в условиях радиоэлектронной борьбы. Это была школа выживания и быстрой адаптации.

Помните свое первое боевое задание?

-- Первые выходы – это наблюдательные посты. Задача – следить за передвижениями противника, докладывать. Выходы были разные: иногда – тишина, птички поют, а иногда – идешь сто метров, и уже надо нырять, уворачиваться. С каждым разом становилось сложнее – дронов с обеих сторон становилось все больше.

Вы стали одним из первопроходцев в применении БПЛА. Как из разведчика превратились в инструктора?

-- Меня заметили. Во время отпуска я научился работать с FPV-дронами, тогда они только появлялись. Кто-то «сдал» меня, что я умею. И меня направили инструктором на армейский полигон. Там не было никаких методичек, и я сам, на коленке, на листочках в клетку, написал программу подготовки. В нее входило все: работа в зоне РЭБ, сопровождение штурмовых групп, корректировка артиллерии.

Как-то раз на полигон приехала проверка – полковник из аппарата Минобороны. Спрашивает: «На чем основываешься? Где документы?» А у меня ничего нет, кроме этих самописных листочков. Я ему их отдал. Он просматривает, спрашивает: «А как ты вот это отрабатываешь? А это?» Я показываю. В итоге он спросил: «Ты офицер?» Я говорю: «Нет, мобилизованный». Он покачал головой: «Молодец, но плохо».

Тогда было такое отношение к мобилизованным – «трактористы, комбайнеры», им многое не доверяли. Но мою программу оценили. За три месяца через мои руки прошло около 800 человек. Можно сказать, я заложил основу той школы, которая сейчас работает.

Потом вы вернулись в свой кировский полк уже как командир подразделения БПЛА?

-- Да, получил задачу создать его с нуля. Собрал команду, ребят забрал из пехоты, в том числе моего друга, позывной «Тичер». Из четырех человек мы выросли в подразделение почти в сотню профессионалов. Это была уже не просто разведка, а комплексная работа: разведданные, удары, сопровождение, доставка грузов. Самое сложное было не воевать, а выстраивать структуру: связь, логистику, взаимодействие. И, конечно, бесконечно искать спонсоров и волонтеров. Армия – большая машина, она не может обеспечить все и сразу, поэтому многое держалось и держится на народной помощи, за что всем огромное спасибо.

Вам пришлось столкнуться с самой тяжелой стороной командирской работы – потерями…

-- Да. Самый тяжелый случай – гибель «Тичера» и его напарника Феди. Мы не могли найти удачную точку для работы, командир давил, требовал результат. Нас поставили на гараж. Через два часа после того, как туда заступила их смена, прилетел «Град». Разнес все в щепки... От «Тичера» мы нашли только часть тела, от Феди и того меньше, его похоронили только через несколько месяцев, после экспертизы ДНК.

Гибель товарищей – полностью моя вина. Задача командира – отстоять свою позицию перед вышестоящим начальником. Я, как специалист, знал, что это плохая точка. Но пошел на поводу. Надо было его послать куда подальше, неважно, что было бы со мной. Командир всегда отвечает за жизни своих подчиненных. С семьей «Тичера» мы общаемся, они меня не винят, но я-то знаю. С этим теперь учусь жить дальше.

Были ли моменты, когда самому было по-настоящему страшно?

-- Мысли о смерти были, но я не давал им развиваться. Жизнь предпринимателя – тоже постоянный риск. Порой бизнес-риски сопоставимы с рисками для жизни: влететь в долги, потерять все. А смерть... Ну, умер и умер. Погорюют годик – и жизнь пойдет дальше. На войне страх притупляется. Помню, как мы спали, а вокруг работала артиллерия, земля ходуном ходила. А кто-то из пацанов храпит, как ни в чем не бывало (Смеется). Я сначала не мог спать – тряслось все. А потом привык. Если трясет – значит, ты еще жив.

Необычные, забавные случаи были?

-- (Улыбается). Да сколько угодно! Вот, например, «Тичер». Бежит как-то раз, а за ним вражеский дрон-камикадзе. Он бежит-бежит, а потом думает: «А чего я от него бегу? Он летит 100 км/ч, а я с такой скоростью не бегу. Надо на него бежать». Развернулся и побежал навстречу. Дрон не успел среагировать, пролетел по инерции мимо, врезался в землю, подорвался. «Тичер» прибежал в блиндаж, руки-ноги трясутся, живой. Чтобы вот так, в моменте, развернуться и побежать на смерть – нужны «железные яйца». Это и есть русский дух.

Или другой случай. Потеряли мы ночью дрон. Один из моих ребят, тихоня, молчун, в три часа ночи пошел его искать. А в четыре противник начал работать «Градом» по нашим позициям. Мы его уже похоронили. В полшестого утра он является, чумазый, и притаскивает с собой… восемь вражеских дронов! Нашел в поле. Стою перед ним: и ругать нельзя, и похвалить – страшно. Говорю: «Больше так не делай». А он: «Понял». Один наш дрон стоит 300 тысяч рублей, а он на три миллиона техники нашел! Вот тебе и тихоня. Самый страшный человек в подразделении – тихоня. Никогда не знаешь, что у него на уме.

Как появился учебный центр?

-- Я приехал в отпуск с идеей наладить производство дронов для своего полка. Но это требовало огромных денег. Мне предложили другое: готовить кадры здесь. Так появился Центр развития беспилотных систем. Нас поддержало правительство Кировской области, лично губернатор Александр Соколов. Мы уже выпустили около 230 операторов. Готовим их серьезно: аэродинамика, метеорология, тактика, медицина, практические полеты. 250 часов интенсивной учебы за месяц. Потом они подписывают контракт с Минобороны и отправляются в подразделения БПЛА по всей линии фронта. Подготовленных парней там ждут.

Вы изменились за годы службы? Что для вас теперь патриотизм?

-- Изменился. Я «притормозил» в своей вечной гонке. Раньше патриотизм для меня был связан с историей, флагами, парадами. А когда ты сам оказываешься в окопе, без всякого комфорта, и оглядываешься, начинаешь думать: а вот это вот все – оно про что? Я понял, что патриотизм – это не про боевые действия. Это про веру в будущее своей страны. Нет веры в будущее – нет и патриотизма. Как в семье: если не видишь с женой общего завтра, то и семьи нет. Патриотизм – это любовь к своей стране и вера в то, что у нее есть это будущее. И он проявляется не только на фронте, но и в развитии регионов, в поддержке своего производителя.

Вы остаетесь военнослужащим. Рюкзак всегда собран?

-- Да, я теперь контрактник. Рюкзаки стоят наготове. Меня могут вызвать в любой момент. Я же не могу сидеть на одном месте. Мне нужна нестабильность, движ. Как только все становится стабильно – я умираю. Сейчас у меня идеальное состояние: служба, центр, публичные выступления, съемки. Я обожаю это, кайфую.

Почему «Фара»?

-- (Смеется). Это еще из юности. Я учился в кадетском классе с уклоном на правоохранительные органы. Друзья, которые не учились со мной, дразнили меня «ментом» или «мусором». А в Европе полицию иногда называют «фараонами». Вот и появилось «Фара».

Когда пришел в разведку, нам дали день на придумку позывного, предупредив: «Кто не придумает – дадим обидный». Так я и тут остался – «Фара». Теперь на выступлениях я спрашиваю у аудитории: «Как вы думаете, почему у меня такой позывной?». Предполагают разное: что путь освещаю, как фара, или что машины люблю. А история простая. (Улыбается).

Что можете сказать тем, кто сегодня идет на фронт?

-- Сегодняшняя система рекрутинга работает. Люди идут добровольно. Идут, понимая риски. И это не может не удивлять. Как я говорю: и за деньги Родину надо уметь защищать. А насчет страха... Жизнь – вообще рискованное предприятие. Просто здесь, на войне, все честнее.

Выставление авторских материалов издания и перепечатывание статьи или фрагмента статьи в интернете – возможно исключительно со ссылкой на первоисточник: «Время МСК».