"Акула" возле "Дельфина" в Оленьей Губе

Я был «китаец», ракетчик из БЧ-2. И когда я только ступил на палубу «карасем», жизнь моя превратилась в бесконечный, тягучий сон наяву. Спали мы, караси, по-собачьи — урывками. Сначала по четыре часа, и это казалось роскошью. А потом меня сделали вестовым. И всё, приплыли. Сон сократился до двух часов. Два часа, Карл!

Остальное время — это бесконечная чистка картошки в промышленных масштабах по ночам, жарка хлеба на противнях, накрывание на столы, мытье посуды и вечное «подай-принеси-пошел на хер». Ты ходишь, шатаясь, глаза как песком засыпаны, и единственная мысль в голове — упасть бы где-нибудь между переборками и сдохнуть на часок.

Но мне, можно сказать, повезло. У меня был Серега Долинчук. Серега был мой «годок». Украинец, здоровенный, как скала, и спокойный, как удав. Он сунул мне в руки книжку «Боевой номер» и сказал:

— Учи, Леха. Это твоя библия. Выучишь — выживешь.

Долинчук был настоящим Человеком. Несмотря на то, что он был «годок», а я — карась бесплотный, он меня прикрывал. Не давал в обиду, заслонял своей широкой спиной от совсем уж лютой годковщины. Все знали: Долинчук — мужик правильный, не агрессивный, но если зацепить — мало не покажется. Поэтому меня особо не трогали.

А вот у Али, трюмного из БЧ-5, своего Долинчука не было. Был Киргиз, который и в Киргизии-то не был — просто из Фрунзе. Нельзя сказать, что Киргиз не давал Али в обиду… Али попал в самый ад. Механическая боевая часть — это государство в государстве, там свои законы, и законы эти звериные. Али был там единственным трюмным карасем. Ты вдумайся: куча «годков», матерых механиков, и один маленький, щуплый Али, то ли узбек, то ли казах с самой границы, из глухого аула.

Он был один за всех. Вся грязная работа, все «принеси ключ», «протри ветошью», «куда попер» — всё летело в него. Нет, там были и турбинисты, и другие механики-караси, но они так же обижали бедного Али, как и старослужащие «годки».

Если я спал два-четыре часа, то Али не спал вообще. Я серьезно. Он существовал в режиме зомби. Он спал стоя, спал на ходу, спал с открытыми глазами. Ему доставалось за всех нас. Его били просто для профилактики, чтобы не расслаблялся. А он и не мог расслабиться, потому что превратился в тень, в механическую куклу, которая только и ждет команды, чтобы упасть. Если кто его и защищал, то только тот же Серёга Долинчук, и то когда беспредел попадался ему на глаза.

Лицо Али — это была отдельная трагедия, достойная пера Шекспира, если бы Шекспир служил на Северном флоте. Природа (или какой-то злой джинн из его родного аула) сыграла с ним злую шутку. У парня был поврежден лицевой нерв. Наглухо. Из-за этого правый уголок рта у него был вечно, предательски задерт вверх, а глаз слегка прищурен. Получалась такая полуухмылка-полуоскал.

Представь картину: стоит перед «годком» перепуганный насмерть «карась», которого сейчас будут воспитывать методом физического воздействия, а лицо у него — как у сытого кота, который только что сожрал сметану. Ведь карасю строго-настрого запрещено проявлять какую-либо благодушную улыбку или вид удовлетворенности на глазах у старших по пищевой цепочке.

— Ты чё лыбишься, сука?! — ревел годок Зверь, зверея от такой наглости. — Тебе весело? Я тебе сейчас устрою цирк с конями!

Али не мог перестать улыбаться. Это была маска. Приваренная к черепу гримаса.

— Стереть улыбку! — орали ему.

И били. Били за жизнерадостность, которой не было.

А когда он пытался смеяться по-настоящему... О, это было зрелище для фильмов ужасов. Лицо перекашивало судорогой, маска трещала, и становилось реально жутко. Но чаще всего он просто ходил с этой приклеенной улыбкой Гуинплена, получая зуботычины от каждого встречного-поперечного, кто считал, что служба медом не кажется и радоваться тут нечему.

В БЧ-5 у него была своя каторга. Если я, как «карась»-ракетчик, по ночам тонул в картофельной шелухе и жарил хлеб на камбузе, то Али в эту кулинарию не лез. У него было железо. Насосы, цистерны, трубопроводы, гальюны. Его, полусонного зомби, «годки» гоняли убирать трюма и забирать масло под сложной техникой. Он ничего не понимал. Он тупил. Его били, объясняли, снова били, и он шел крутить гайки, мыть что-то, чистить медь с остекленевшим взглядом.

И, конечно, вода. Пока реактор приглушен и испарители молчат, бытовую воду на лодку принимали с берега. Протягивали шланги, цепляли их на пожарные «быстрые коннекторы» (чертовы железяки, которые вечно клинит) и открывали вентиль. Али сажали на пирс — следить. Задача для идиота: сиди, смотри, как наполнится — закрой.

Но Али не спал уже третьи сутки. Его организм сказал «до свидания» и вырубил рубильник. Он заснул прямо там, сидя на кнехте. Цистерны наполнились. Вода, не найдя выхода, поперла верхом. А на улице, на минуточку, Заполярье. Вода мгновенно превращалась в глазурь. За пару часов пирс превратился в идеальный зеркальный каток, на котором можно было проводить чемпионат мира по фигурному катанию.

Утром, когда это обнаружили, Али едва не убили. А потом весь экипаж, матерясь на чем свет стоит, с ломами и пешнями скалывал этот айсберг, чтобы командир мог пройти и не разбить себе голову.

И вот мы подходим к главному — к системе гальюнов. Отсек с салоном командира — место стратегическое. Инженеры-проектировщики, видимо, обладали извращенным чувством юмора или классовой ненавистью. Гальюнов в этом отсеке было два.

Первый — «общий». Для личного состава. Суровый, железный трон.

Второй — в салоне командира. Элитный. Для раздумий о судьбах Родины и её врагов.

Но! Вся эта сантехника сходилась в одну общую цистерну. Два унитаза — одна труба. Сообщающиеся сосуды, мать их за ножку слива. Демократия в действии: дерьмо матроса и дерьмо командира смешивалось в одном баке, уравниваясь перед лицом вечности.

Схема работы была проста, как мычание:

1. Цистерна наполнилась.

2. Закрываешь приемные клапана (от унитазов).

3. Открываешь клапан (выход за борт).

4. Даешь сжатый воздух рабочего давления «7 очков».

   «Пшшшш!» — и содержимое улетает в море.

Но это если ты выспался. А если ты Али, у которого в голове туман, а вместо лица — застывшая маска счастья, то схема может дать сбой. Фатальный сбой.

Утро в базе. Пирс, чайки, ветер, пробирающий до костей. Построение — это святая месса флота. Экипаж замер черной стеной, носы красные, уши мерзнут. Ждем «Папу». Командир появляется как явление Христа народу — минута в минуту. Выбрит до синевы, наглажен, пахнет властью и одеколоном.

— Здравия желаю, товарищи подводники!

— Здра... жла... тащ... ман... дир!!!

— Флаг, гюйс поднять!

Где-то вдали с надводного корабля слышна рында и флотский горн. Командир первым ныряет в люк. Мы сыпемся за ним, как горох в банку, и разбегаемся по шхерам. «Папа» идет в Центральный пост. Там он царь, бог и воинский начальник. Раздает вводные, дрючит дежурного, проверяет журнал. Всё штатно, лодка живет.

И вот, выполнив обязательную программу, Командир решает посетить свою обитель. Салон. Там у него тишина, там ковер (единственный на всем корабле!), там диван и, главное, свой персональный гальюн. И тут надо понимать, что такое гальюн на подлодке. Это вам не домашний уют. Унитазы у нас суровые, как челябинские мужики. Это нержавейка. Холодная, блестящая сталь, точь-в-точь как в самолетах, только трубы потолще и клапана потяжелее. Звук смыва — как выстрел торпедой.

Командир идет по коридору третьего отсека. Предвкушает минуту уединения на своем стальном троне. Берется за ручку двери салона. Поворачивает. Тянет на себя. И замирает. Потому что входить ему уже некуда. За порогом его встречает не уют. И не ковер. Ковра там уже нет — он где-то на дне.

Весь пол салона, от переборки до переборки, превратился в фекальную лагуну. Плещется густая, темно-коричневая, ароматная субстанция. Уровень — уверенно выше щиколотки. Диван стоит в этом болоте, как подбитый авианосец. А запах... В замкнутом объеме прочного корпуса этот запах ударил Командиру в нос плотным, почти осязаемым хуком. Это был концентрированный «дух экипажа», настоянный за сутки.

Дверь в командирский гальюн была предательски приоткрыта. Его сверкающий стальной трон из нержавейки уже не фонтанировал. Он сделал свое черное дело раньше, тихо и незаметно. Пока Командир шел по пирсу, пока принимал доклады, унитаз, не выдержав давления снизу, беззвучно (или с тихим бульканьем) изверг из себя всё содержимое общей системы, переполнил крошечный санблок и затопил салон по самую ватерлинию.

Секунда тишины. Командир стоит, его начищенный ботинок занесен над этой бездной. А потом «Лиственница» взорвалась. Динамики чуть не выплюнули мембраны гневной бранью старпома:

— ВСЕМУ ЛИЧНОМУ СОСТАВУ БЧ-5!!! ГРЁБАНЫЕ МАСЛОПУПЫ!!! ВСЕМ С ВЕТОШЬЮ В ТРЕТИЙ ОТСЕК!!! МЕХАНИКА В ЦЕНТРАЛЬНЫЙ НА ПОЛУСOGНУТЫХ!!! БЕГОМ, БЛЯ*Ь, И МОЖЕШЬ НЕ ПОДМЫВАТЬСЯ!!!

Все отсеки содрогнулись. Мы, караси, вжались в переборки. Мимо, сшибая углы, с бледными лицами и «обрезами» в руках неслись механики. Они понимали: это расстрел. И вот тут вскрылась физика процесса. Виновником торжества был, конечно, Али. Наш улыбчивый зомби. Ночью, в полубреду от хронического недосыпа, он пошел продувать систему.

Схема для трюмного простая, как лом: закрыл клапана приема от унитазов, открыл кингстон за борт, дал воздух. Но мозг Али уже спал. Он закрыл клапан от нашего, «матросского» гальюна. А вот кингстон за борт он не открыл. Зато клапан командирского гальюна (или его магистраль) остался незапертым. И Али дал воздух. Он дал обычное рабочее давление — 7 атмосфер.

Для толстой стали корпуса это ерунда. Но для дерьма в трубе 7 атмосфер — это страшная сила. Жидкость несжимаема. Ей нужно куда-то идти. Путь в море закрыт. Путь в «дучку» гальюна экипажа закрыт. Остался один путь. На командирский «трон». И 7 атмосфер тихо, методично, через холодную нержавейку, выдавили всё накопленное экипажем добро в самое элитное помещение корабля.

Али отмывал это всё вместе с остальными. На него орали матом. А он стоял в этой жиже, черпал её обрезом и улыбался. Своей страшной, застывшей, перекошенной улыбкой человека, который с помощью семи атмосфер и одной ошибки уравнял Командира с народом. Маслопупы-срочники били его ночью. Синяков на лице не было, но «штормило» его ещё несколько дней.

Но знаете, в чем главная хохма этой драмы? У неё случился самый настоящий, голливудский, чтоб его, happy end! Али, наш улыбчивый узбекский камикадзе, не просто выжил. Он дотянул свою лямку до самого победного ДМБ, собрал чемодан и уехал в свой родной аул — живым, здоровым и, представьте себе, абсолютно нормальным!

И вот сейчас я думаю: это ж из какой легированной стали был отлит этот парень? Пройти через ад БЧ-5, через хронический недосып «карасёвки», через ежедневные зуботычины и под занавес устроить Командиру фекальное джакузи... Да любой другой на его месте давно бы съехал с катушек! Стал бы маньяком, начал бы кидаться на людей с разводным ключом или тихо вздернулся бы на шланге ВВД где-нибудь в трюме.

А он — нет! Он переварил этот стресс, как акула гвозди. Он не озлобился, не свихнулся, не стал Чикатило местного разлива. Он просто стоял по колено в... истории, черпал её ведром и вынужденно улыбался. Видимо, эта его сломанная улыбка работала как лучший в мире бронежилет. Он преодолел невзгоды службы, даже не переставая улыбаться.

Сабир! Друг мой, если каким-нибудь образом этот текст дойдёт до тебя, мой тебе низкий поклон! Здоровья тебе и всяческого счастья!

Видите параллельные полосы на плавниках этих горбатых китов? Это следы зубов косаток. Эти хищники успешно охотятся на телят в местах размножения ближе к экватору, отделяя их от самок. Шрамы от нападений у выживших китов остаются на всю жизнь. Косатки могут нападать и на взрослых горбачей, но данных об убийствах взрослых особей мне найти не удалось.

Первые две фото в подборке это один и тот же хвост с двух сторон. Его, как и плавники трех последующих китов, я снял в этом сезоне, и процентное соотношение между общим количеством освидетельствованных в этом году горбатых китов (51 кит) и количеством раненых косатками (4 кита) составило 7.8%, тогда как в прошлом году я снял всего двух китов (последние 2 фото) со следами зубов косаток, но общее количество освидетельствованных мной в прошлом году горбатых китов за летний сезон было всего лишь семь, но фактически их приходило больше, я просто исследовал меньшую акваторию, когда киты были, да и киты не всегда показывали хвосты, чтобы их сфотографировать.

В более ранние годы приличной фототехники у меня не было, поэтому о какой-то статистике по нашему Мурманскому побережью можно говорить только с этого сезона. Благодаря уже двум отличным фотоаппаратам с разными объективами, в этом сезоне мне удалось увеличить выборку до 48 особей горбатых китов (и ещё 3 при разборе стороннего контента) и приблизиться к цифре, полученной за много лет исследователями у побережья Норвегии, где 7.9% горбатых китов из выборки тысяч особей были со следами атак косаток. К слову у восточных берегов Канады пострадавших от косаток китов насчитали 21%.

У нашего Мурманского побережья им спокойно, так как косатки у нас очень редки и случаев нападений на китов пока никто не фиксировал. Зато у нас иногда их травмируют винтами катеров, но об этом я позже покажу целый видеоролик со своими кадрами, который ещё монтирую.

Будем ждать нового сезона. Интересно, сколько китов придёт к нам кормиться в 2026 году и получится ли мне к весне расширить парк фототехники для ещё более эффективных съёмок в хорошем качестве, позволит ли погода погулять по морю в поисках морских гигантов, не закроют ли бухту Чалмпушка в Росляково, как закрыли бухту Кут для Снежногорцев... Будем надеяться, что рубрика китовых новостей выйдет ещё много раз, поэтому если интересно, обязательно подписывайтесь)) Больше постов с животными и новостями про китов у меня в группе vk.com/murmancoast, а на Пикабу я начал публиковаться недавно. В общем если интересно, смотрите)