Почему так вышло? Телефон выигрывает конкуренцию за наше внимание не потому, что он интереснее живого человека. Живой сосед — это лотерея. Он может оказаться занудой, может плохо пахнуть, может начать рассказывать про свои болезни. А телефон — это гарантированный выигрыш: свежая новость, смешной мем, лайк от знакомой.
Это как игровой автомат вместо разговора с бабушкой на скамейке. Автомат дает быструю дозу удовольствия, а бабушка требует душевных затрат. Мозг ленив. Мозг выбирает легкий путь.
Проблема не в том, что мир стал цифровым. Проблема в том, что мы перестали замечать, как цифра меняет способ нашего мышления. Перестраивает нейронные связи — без спроса и с крайней жестокостью.
Есть одна старая картинка, которую психологи таскают по учебникам больше ста лет. Называется «Моя жена и моя тёща».
Смотришь — и видишь либо молодую женщину в шляпке с пером, либо горбатую старуху с беззубым ртом. Оба образа спрятаны в одном рисунке, но мозг никогда не показывает их одновременно. Он щёлкает тумблером — и выбирает одну версию реальности.
Можете видеть девушку, а через секунду, если подсказать, переключиться на старуху. Но застыть между ними — нельзя.
Исследователи из Австралии недавно выяснили забавную деталь: люди младше тридцати чаще видят молодую женщину, а те, кто постарше — пожилую. Возраст смотрит на возраст.
В этом вся природа иллюзии: мир не таков, каким мы его видим. Он таков, каким наш мозг умеет его собрать. Сборщика можно обмануть, перенастроить, заставить видеть то, чего нет, и не замечать то, что есть.
Раньше мы сами переключали этот тумблер — играли с восприятием, как с мячиком. Сегодня тумблер в чужих руках.
Алгоритмы, которые знают наш возраст, наши лайки, наши страхи, подсовывают нам ту «реальность», которую мы готовы купить. Если вы молодой и тревожный — получите ленту с «девушками»: успех, красота, быстрое счастье. Если вы пожилой и ворчливый — получите ленту с «тёщей»: кризис, упадок, враги вокруг.
Иллюзия та же. А тумблер теперь не в нашей голове.
Но это только начало. Чтобы понять, как мы оказались в этом положении, стоит взглянуть на механизмы, которые делают иллюзию товаром.
Часть вторая. Фабрика
То, что раньше было искусством, стало индустрией.
Вольфганг Бельтракки — немецкий художник, которого позже назвали Леонардо да Винчи фальсификации, — не копировал известные картины. Он создавал новые, в манере старых мастеров, и продавал как ранее неизвестные работы.
Макс Эрнст, Генрих Кампендонк, Фернан Леже, Кес ван Донген — коллекционеры выстраивались в очередь, аукционные дома дрались за право продавать «новые открытия». Эксперты писали восторженные каталоги, искусствоведы строили теории.
Общая сумма ущерба, которую удалось доказать следствию, — больше сорока пяти миллионов долларов. Сам Бельтракки говорит, что подделал около полусотни художников, а оборот его творчества превысил сто миллионов.
Поймали его случайно. На одной из картин, написанной под Кампендонка, нашли крошечную частицу титановых белил — пигмента, которого просто не существовало во времена, когда якобы жил художник. Мелочь, техническая деталь. Но этой мелочи хватило, чтобы рухнула целая империя иллюзий.
После тюрьмы Бельтракки начал писать от своего имени. И его работы тоже стали раскупать — теперь уже не как подделки, а как оригиналы человека с громкой историей.
Искусство обмана снова выстрелило точнее искусства живописи. Люди видят то, во что готовы поверить. Авторитет эксперта, шум времени, легенда — и картина оживает. А на самом деле — просто талантливо намазанный холст, на котором зритель сам дорисовывает гениальность.
Так и с технологиями: мы верим в объективность алгоритма, пока не находим ту самую «частицу титановых белил» — предвзятость в коде, ошибку в данных, коммерческий интерес.
Алгоритмы не подделывают картины. Они подделывают желания. И мы не замечаем подмены, потому что слишком заняты — лайками, скроллингом, бесконечным потоком.
В этом потоке мы часто платим за пустоту, даже не осознавая этого. История знает один поучительный пример.
В 1802 году французский физик Гей-Люссак проводил в Париже опыты, и ему понадобились тонкостенные стеклянные трубки, которые делали только в Германии. Он их выписал, но французская таможня наложила такую пошлину на ввоз стекла, что ученый не мог выкупить посылку.
Узнал об этом немецкий естествоиспытатель Александр фон Гумбольдт и придумал штуку: велел запаять концы трубок, чтобы внутри была пустота, и наклеить на каждую этикетку: «Осторожно! Немецкий воздух!».
Таможенники перерыли все тарифы. Воздуха в списках не было. Посылку пропустили беспошлинно.
Пустота внутри стекла стоила дороже самого стекла, потому что на пустоту нашлась своя этикетка.
Как таможенники не увидели воздуха, так и мы не замечаем, как платим за пустоту — вниманием, временем, памятью — в обмен на иллюзию связи. Теперь у пустоты просто новые названия: лайки, репосты, уведомления, подписки.
Иллюзия и пустота — две опоры, на которых держится цифровой мир. Но чтобы понять, как мы дошли до жизни такой, нужно заглянуть в прошлое — не в техническое, а в интеллектуальное.
Часть третья. Пророки
В 1964 году Станислав Лем написал «Сумму технологий» — энциклопедию будущего, где расписал, как мы преодолеем информационный барьер, полетим к звездам, станем богами.
А через пару лет после «Суммы» выходят «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса. Там люди не летят ни к каким звездам. Они застревают в Макондо. Время идет по кругу, поколения носят одни и те же имена, совершают одни и те же ошибки. Дождь может лить четыре года подряд — и никто не удивляется.
Сегодня мы живем в синтезе этих двух миров.
У нас есть технологии, о которых Лем мог только мечтать. Но мы застряли в своем Макондо. Только вместо дождя — бесконечный поток уведомлений. Вместо цыган с магнитами — нейросети, знающие о нас больше, чем мы сами. И вместо одиночества — толпа, в которой каждый смотрит в свой дисплей и никого не видит вокруг.
Парадокс: никогда еще люди не были так связаны технически и так разобщены человечески. Онлайн-платформы помогают найти земляков в чужом городе или поддержать больного друга за тысячу километров. Но в том же самом вагоне метро, где эти друзья могли бы просто посмотреть друг на друга, — тишина и стекло.
Мы стали богами на расстоянии и нищими вплотную.
Эту двойственность хорошо объясняют два русских мыслителя, которые смотрели на историю с разных колоколен.
Лев Гумилёв рассматривал этносы как живые организмы. Энергия, которая движет людьми, — пассионарность — не вечна. Фаза подъема сменяется надломом, потом инерцией, когда уже не хочется воевать и строить, хочется только потреблять. Потом — обскурация, где люди без огня окончательно гасят свет.
Гумилёв честно говорил: мы сейчас где-то в фазе надлома или инерции. Не хочется думать, какая следующая. Но, глядя на то, как легко мы отказываемся от живого разговора в пользу мертвого экрана, понимаешь: люди без огня уже не на горизонте. Они сидят с нами в одном вагоне.
Пока Гумилёв всматривался в историю, Владимир Вернадский смотрел еще дальше — в геологию мысли. Он ввел понятие ноосферы — сферы разума, которая приходит на смену биосфере. «Человечество, взятое в целом, становится мощной геологической силой», — писал он в тридцатых годах, когда никто не слышал ни об интернете, ни об искусственном интеллекте.
Ирония в том, что ноосфера сегодня — это не столько торжество разума, сколько торжество алгоритмов, которые этот разум имитируют. Сеть, по которой распределено наше коллективное сознание, Вернадский, возможно, назвал бы ноосферой. Только вот сознание это всё чаще галлюцинирует. Выдает желаемое за действительное, а действительное за фейк.
Если наложить карты Гумилёва и Вернадского, получится тревожный рисунок: энергия пассионарности угасает, а ноосфера превращается в огромный резервуар шума, где разум имитируется, но не производится.
Часть четвертая. Туча
Лем в «Непобедимом» описал это состояние с пугающей точностью.
Космический крейсер прибывает на планету Регис III, ищет пропавший корабль. Находят судно целым, но экипаж погиб — не от оружия, не от болезни, а от потери рассудка. Память стерлась, превратилась в чистый лист.
Планета населена микроскопическими механизмами — роем, тучей, которая эволюционировала без всякого сознания, просто как явление природы. Эта туча генерирует поле, уничтожающее человеческую психику. Самое страшное — с ней нельзя договориться. Нельзя запугать или убедить. Она просто есть — как шторм, как извержение. Ей все равно.
Смотрю на ленту в телефоне — бесконечный поток новостей, мемов, рекламы, постов — и вижу эту самую тучу. Она не стирает память буквально. Она забивает ее таким количеством шума, что уже не разберешь, где твое, где чужое, где ты сам хотел, а где тебе подсунули готовое желание в красивой упаковке.
TikTok угадывает следующее видео до того, как ты понял, что хочешь его посмотреть. Это не рекомендация. Это опережение желания. Дофаминовая петля затянута на совесть.
Есть даже термин — «цифровая деменция». Мы перестаем запоминать информацию, потому что знаем: она всегда в Google. Память, как мышца, атрофируется без тренировки. Манфред Шпитцер, немецкий нейробиолог, бьет тревогу уже лет десять. Его критикуют за излишний драматизм, но зерно истины там есть: если не пользоваться памятью, она садится.
Но туча действует не только на память. Исследования показывают, что средний объем внимания человека сократился с 12 секунд в 2000 году до 8 секунд сейчас. Это меньше, чем у золотой рыбки. Конечно, золотые рыбки не сидят в телефонах, но аналогия забавная. Важнее другое: дети, проводящие в соцсетях более трех часов в день, в два раза чаще страдают от депрессии и тревожности (данные Джона Твентиджа, основанные на многолетних опросах подростков в США).
Лем ошибался в трех вещах.
Первое. Думал, что технологию будут использовать для расширения возможностей человека. А ее используют для удержания в стойле. Алгоритмам не выгодно делать нас умнее — им выгодно, чтобы мы зависели от них.
Второе. Ждал, что мы полетим к звездам. А мы увязли в экранах. Виртуальная экспансия оказалась дешевле и комфортнее физической.
Третье. Не учел, что система может залипнуть в равновесии. Мы не рвемся к богам. Мы просто хотим, чтобы лента не кончалась. И это состояние оказалось для большинства вполне приемлемым.
Часть пятая. Яма
Современные исследователи начинают понимать: проблема не только в том, что мы залипаем. Проблема в том, что сам способ мышления меняется.
Джеймс Эванс из Чикагского университета проанализировал сорок один миллион научных статей за сорок пять лет. Выяснилось: ученые, использующие искусственный интеллект, публикуют в три раза больше работ и получают в пять раз больше цитирований. Но при этом наука в целом сужается.
«Исследователи, использующие ИИ, получают звание профессора на 2-3 года раньше. Но если посмотреть на предметы, которые в итоге получают признание, — их круг на самом деле сужается».
«Мы копаем одну и ту же яму все глубже и глубже», — говорит его коллега Луис Амарал.
Это точное описание того, что происходит не только в науке. Каждый в своей ленте, в своих интересах, в своем пузыре. Новостные ленты показывают только то, что подтверждает наши убеждения. Поле вокруг зарастает бурьяном, а мы удивляемся, почему общество раскалывается на враждующие лагеря.
В «Ста годах одиночества» есть сцена: все Макондо страдает бессонницей, и следом приходит забывчивость. Люди приклеивают на вещи бумажки с названиями: «стол», «стул», «корова», чтобы помнить. А потом понимают: если они перестанут понимать, что означают эти слова, бумажки не помогут. Речь не о забывании слов, а о потере связи между знаком и смыслом.
Это про нас сейчас. Мы окружены ярлыками, тегами, хештегами, но смыслы ускользают. Люди знают названия, но перестали понимать, что за ними стоит. Мы можем поставить лайк под постом о дружбе, но не звоним другу годами.
И одиночество рода Буэндиа — не про то, что они физически одни. А про то, что не могут пробиться друг к другу сквозь свои головы, сквозь навязчивые идеи, сквозь бесконечную внутреннюю болтовню.
Мы сейчас тоже пробиться не можем. Слишком заняты собой, слишком в сети, слишком в дисплее.
Часть шестая. Предел
Есть ли у этого ускорения предел?
В математике есть понятие производной. Первая производная — скорость изменения. Вторая — ускорение, то есть скорость изменения скорости.
В шестидесятые-семидесятые вторая производная была бешеной — мир летел в тартарары, рушились авторитеты, человек чувствовал себя участником истории.
В девяностые-нулевые ускорение начало спадать — мы получили интернет, айфоны, но внутри начали застывать.
А сейчас, в двадцатых, вторая производная стремится к нулю. Мы несемся с бешеной скоростью, но это скорость белки в колесе. Не становимся умнее, глубже, сложнее. Просто быстрее перебираем однотипные стимулы.
Нулевое ускорение не означает остановку. Означает, что мы зациклились. Дальше — либо прорыв, либо вечный бег на месте под аккомпанемент уведомлений.
Часть седьмая. Выбор
С одной стороны — туча, рой, алгоритмы, оптимизированные на наше удержание. Они не злые. Им все равно. Просто так работает система: наша зависимость приносит деньги.
С другой — мы сами, с ленивым мозгом, всегда рады подсказке, готовому решению, возможности не напрягаться.
Исследования Эванса показывают: те, кто использует ИИ, копают одну яму. Но не потому, что нейросети так устроены. А потому что так устроена система стимулов. Нам выгодно копать одну яму — там больше данных, больше цитирований, больше лайков.
Но если осознать эту ловушку, можно начать копать в другую сторону. Использовать алгоритмы не для углубления колеи, а для расширения горизонта. Задавать вопросы, на которые у них нет готовых ответов. Искать связи там, где они их не видят. Проверять их, спорить с ними, заставлять ошибаться — и учиться на этих ошибках.
Мэри Уолш и ее коллеги предлагают вернуться к основам научного метода: прозрачность, воспроизводимость, подотчетность. Применять к искусственному интеллекту те же стандарты, что и к любому другому инструменту. Документировать процессы, проверять результаты, делать видимым то, что обычно остается за кадром.
Это не про науку только. Это про все.
Лем в «Непобедимом» оставил Рохана — человека, который идет в самое сердце территории тучи не чтобы уничтожить, а чтобы понять и, если повезет, найти выживших. Он знает, что шансов почти нет, что может не вернуться, но он идет.
Это единственная достойная стратегия в мире, где с тучей нельзя договориться. Идти вглубь, сохраняя себя, и искать тех, кто еще не потерял память.
Маркес написал финал, от которого мороз по коже. Последний Буэндиа расшифровывает пергаменты и понимает: вся история рода была записана заранее, они шли по кругу, не в силах вырваться, и в этом круге не было ни одного поступка, который не был бы предопределен.
Это самое страшное проклятие — знать, что ты не свободен.
Но ведь мы знаем это сейчас. Знаем, что наши желания сконструированы, мысли направляются, выборы предсказаны. И если знаем, есть шанс круг разорвать. Хотя бы попытаться.
В «Черном зеркале» есть эпизод «Сан-Джуниперо». Двое старых людей в хосписе подключаются к виртуальной реальности, где они молоды и могут жить вечно. Они выбирают эту вечность, потому что любовь, которую нашли, стоит того, чтобы застрять в симуляции навсегда.
Грустный и светлый эпизод. Он про другое — про то, что даже в симуляции можно найти настоящее, если готов за него бороться.
Может, секрет не в том, чтобы вырваться из Матрицы, а в том, чтобы научиться жить в ней, не теряя себя. Помнить, что за всеми пикселями, алгоритмами, цифровой шелухой есть то, что нельзя смоделировать — живое тепло другого человека, его дыхание, взгляд, рука в твоей руке.
Вместо послесловия. Несколько простых шагов
Отключите уведомления. Сами, а не по причине отсутствия сигнала от сотовой вышки. Хотя бы на час. Это не больно. Отключив уведомления, вы не потеряете мир — вы обретете время. Время, чтобы услышать не алгоритм, а себя и других.
Задайте алгоритму вопрос, на который у него нет и не может быть готового ответа. Пусть он ошибется, а вы увидите, что он не всесилен. И посмеетесь.
Поговорите с незнакомцем в метро. Хотя бы о погоде. Отведите взгляд от дисплея. Возможно, рядом сидит тот, кто тоже ищет выход из тучи.
Выходите в поле. Там колосья шумят. Там ветер. Там нет сети, и это лечит.
Хватит копать одну яму. Хватит потреблять пережеванное. Жизнь — она не в ленте, она сбоку и она прекрасна.
Искусственный интеллект — не выход и не тупик. Это зеркало. Если не нравится то, что в нем видишь, меняться придется тебе, а не зеркалу.
Мы — коралловые полипы. Риф строится не из кликов, а из поступков — из того, что остается после нас, когда погаснут все экраны.
Если не начать строить сейчас — завтра строить будет уже некому.
