Рокфеллер с пятью пересаженными сердцами — уже не человек.
Он — набор запчастей, собранный из денег. Он победил в игре подмен, потому как сердце можно заменить, а счёт в банке — нет. Сердце — расходник. Деньги — вечность.
Своё первое сердце он сжёг к сорока. Гонка, адреналин, бессонные ночи — он просто выжал его досуха. Врачи сказали: «Нужно менять». Он удивился: «Разве так можно?» Можно. Оказалось, всё можно.
Второе сердце было от молодого парня, которого сбил поезд. Рокфеллер не спросил его имя. Зачем? Это ведь только насос. Третье — от женщины. Четвёртое — от донора с другого континента. После пятого он сбился со счёта. Они просто приходили и уходили, как картриджи в принтере.
Тело тоже пришлось менять. Кожа обвисла; никакая хирургия не могла убрать морщины. Тогда ему сделали искусственную кожу — вечно гладкую, без пор, без запаха. Она не потела, не краснела, не покрывалась мурашками. Она просто служила — идеальная обёртка для пустоты.
Под ней не осталось ничего, кроме бумажек.
Он загрузил своё сознание в облако. На всякий случай. Никогда не знаешь, что может случиться с телом. Теперь он мог жить вечно. В капсуле. На пути к Марсу.
Он купил корабль и забронировал все места. Ещё когда на Земле было не слишком страшно. Просто на всякий случай. А потом случилось то, что должно было случиться: война всех против всех. Ядерные грибы. Зима. Тишина.
Города рассыпались в пыль. Леса поднялись из пепла. Те, кто не бежал, убивали друг друга за банку тушёнки, а потом остановились — потому что не осталось ни банок, ни сил. Из лесов вышли голые — те, кто всегда был там. Они не строили цивилизаций. Они просто ждали, пока цивилизации сгниют.
Они не знали и Рокфеллера. Они бы не приняли его, даже если бы знали. Им не нужны были его счета, сердца, облака... Им нужна была правда. А правда не имеет памяти. Она не хранится в архивах и не ищет свидетелей. Она не требует, чтобы её запоминали - она просто есть.
Рокфеллер тем временем летел в пустоту.
Капсула двигалась по инерции. Связь с Землёй умерла на второй день после старта — сначала помехи, потом тишина. Он не пытался её восстановить. Зачем? Там больше нечем было поживиться.
Он сидел в герметичном кресле. Искусственная кожа истончалась — но он не чувствовал. Облачное сознание перебирало алгоритмы: проверить запасы, скорректировать курс, пересчитать актив.
Его больше не было. Но счётчик продолжал тикать.
Он не думал о Земле. Он вообще перестал думать. Мысли заменились расписанием. Желания — диагностикой. Память — бэкапами, которые никто никогда не откроет.
Жизнь превратилась в бесконечную смерть.
Без конца. Без боли. Без облегчения. Процесс, застывший в герметичной капсуле, летящей в пропасть.
Но такие, как он, не исчезают. Такие не отключаются. Такие ждут, даже когда ждать нечего. Потому что у них нет ничего, кроме ожидания. Внутри — пустота. Снаружи — вакуум. Идеальный баланс.
Он не вернётся, чтобы смотреть на Землю. Ему не нужны воспоминания, запахи, сожаления. У него никогда этого не было. Но если сканеры однажды уловят сигнал — ресурсы, энергию, хоть что-то, что можно урвать, — он развернёт корабль.
И вернётся только за одним.
Не потому что помнит. А потому что хищник не умеет иначе.
