Катехизис Катарсиса

Когда король Леопольд II мечтал заполучить в свои руки обширные африканские владения, скорее всего он не полностью отдавал себе отчёт в том, насколько это будет сложная работа. Зачастую колониальное предприятие представляется очень упрощённо – негры работают на плантации, а потом несут тюки с готовой продукцией в порт и грузят всё на пароходы, идущие в метрополию. Белым колонизаторам в это время остаётся одобрительно посматривать, считать прибыли и иногда устраивать карательные экспедиции в районы постоянного проживания отдельных племён, почему-то не желающих участвовать в этом празднике жизни. Но в реальности всё чаще всего оказывается гораздо сложнее.

Главной проблемой раннего этапа освоения земель было то, что существование Свободного государства Конго (СГК) в это время было довольно эфемерным. В 1885-1890 годах численность европейцев на территории размером со всю Западную Европу в основном колебалась в пределах 500-1000 человек, из которых бельгийцы составляли хорошо если половину. Власть Леопольда над огромными провинциями обеспечивало от трёх-четырёх сотен сотрудников в Нижнем Конго до пары-тройки десятков агентов в восточных регионах, примыкающих к Великим Озёрам. Кадровый дефицит был характерной ситуацией для большинства африканских колоний, но в СГК он принял максимально острые формы. Во-первых, сам по себе масштаб колонии – у англичан в соседней в Кении людей было не сильно больше, первые годы там тоже было несколько сотен колонистов, и только к Первой мировой войне их количество увеличилось до пары тысяч. Но при этом Кения в четыре с лишним раза меньше Конго по площади и на конец XIX века раз в пять-семь меньше по населению. Во-вторых, за большинством колоний стоял мощный административный аппарат в метрополии, решавший многие организационные вопросы, что снимало часть нагрузки с управленцев на местах. У СГК метрополии просто-напросто не было, поскольку оно было личным владением бельгийского короля. Да, у Леопольда было некоторое количество персонала в Бельгии, но ни по численности, ни по располагаемым ресурсам его возможности и близко не стояли рядом с колониальными министерствами Великобритании или Франции.

Правительство СГК, созданное декретом Леопольда, представляло собой три департамента – финансов, внутренних дел, иностранных дел и юстиции. При этом опять-таки сложилась необычная ситуация, когда правительственные органы де-юре суверенного государства располагались в столице другого государства, да ещё и находящегося на соседнем континенте. При этом де-факто Бельгия всё равно не становилась полноценной метрополией. Королю Леопольду II нельзя отказать в резкостном таланте создания поразительные коллизий в международном праве. Правовой стороне вопроса он вообще уделял очень большое внимание и прекрасно понимал, что новому владению нужны законы, поэтому привлёк для их написания элиту бельгийского юридического корпуса. Понятное дело, что официально задействовать в Конго судейские и прокурорские кадры Бельгии король не мог в силу наложенных парламентом ограничений, но писать в свободное время законы для другого государства никто не запрещал. Причём писать реально хорошо – в основе уголовного законодательства современной Демократической Республики Конго до сих пор лежит леопольдовский уголовный кодекс 1888 года.

Департамент иностранных дел в целом имел очень широкие полномочия. Кроме вопросов внешних отношений в его ведение входили: внешняя и внутренняя торговля, почтовая служба, судоходство, портовая служба, миграционные потоки, организация судов, надзор за религиозными учреждениями и многие другие дела. Финансовый департамент заведовал сбором налогов и пошлин, организацией денежной системы, вопросами бюджета. В сферу деятельности департамента внутренних дел входили местное управление, образование, медицина, вооружённые силы и тому подобные вопросы. Главный управляющий назначался королевским декретом. Любой новый закон СГК выносился на обсуждение комиссии из главного управляющего и глав департаментов, а после их одобрения его уже подписывал король.

В первые годы своего существования СГК имело довольно простую структуру – вся территория была разделена на области, возглавляемые комиссарами, которые подчинялись губернатору. Столицей страны было город Бома, расположенный в Нижнем Конго. В дальнейшем эта структура серьёзно усложнилась – в 1887 году была учреждена должность генерал-губернатора, обладающего широчайшими полномочиями. Его распоряжения имели силу закона, и при необходимости он мог даже приостановить исполнение королевского декрета. Леопольд понимал, что при отсутствии телеграфной связи и задержке в доставке распоряжений порядка двух недель, у высшего руководства СГК должна быть возможность принятия экстренных решений по важным вопросам. Кроме генерал-губернатора был образован Высший совет из председателя и пяти советников, которых назначал лично король. Совет первое время представлял собой своего рода модульную административную систему. Во-первых, в него обязательно входили трое бельгийцев и трое представителей других наций, так что Леопольд всегда мог сослаться на исполнение им положений Берлинской конференции и наличие международного контроля. Во-вторых, совет имел ещё и функции суда высшей инстанции. Три члена совета составляли Апелляционный суд, а все шесть вместе – Кассационный. В дальнейшем эти функции развели по разным структурам и создали отдельно Апелляционный суд, Кассационный суд и Государственный совет, лишённый судебных функций. Усложнилось и административное деление – СГК было разделено на четыре огромные провинции: Касаи, Экваториальную, Восточную и Катангу. Каждую провинцию возглавлял губернатор. В состав провинций входили в общей сложности 22 области, возглавляемые комиссарами. В свою очередь области делились на 179 территорий во главе с правительственными агентами, а уже агентам были подчинены местные вожди, руководившие одной или несколькими деревнями. Учитывая общее число европейцев в стране, можно сделать вывод, что на большей части территорий, часто имевших площадь, сравнимую с Фландрией или Валлонией, их находилось буквально один-два человека. При этом на каждого агента возлагалось одновременно административное, экономическое и полицейское управление территорией, да ещё и судебные вопросы в придачу.

Официально СГК обладало полноценной судебной системой, включавшей суды нескольких инстанций:

– Суд первой инстанции, который находился в Бома, разбирал гражданские дела между европейцами и африканцами.

– Уголовные дела находились в ведении территориальных судов, которых в общей сложности было три. При этом занимались эти суды только делами, в которых хотя бы одной из сторон был европеец. Дела, в которых были задействованы только африканцы, были как и прежде подсудны местным вождям и решались в соответствии не с европейским правом, а с местным традиционным.

– Апелляционный суд в Бома рассматривал апелляции по делам территориальных судов и суда первой инстанции.

При этом Леопольд смог обеспечить СГК действительно профессиональным судейским корпусом. В Конго работали несколько опытных бельгийских судей, выносивших вполне компетентные судебные решения. Проблемой, как водится, была численность этого корпуса – её едва хватало на Нижнее Конго, а в остальных провинциях в лучшем случае время от времени проводились выездные заседания, в остальное же время решения выносили или правительственные агенты, или командиры армейских подразделений. В 1887 году эту практику окончательно узаконили после введения полицейских магистратов, которым изначально была поставлена задача разбирать различные мелкие правонарушения, но фактически они занимались любыми делами на своей территории. Ещё одной задачей магистратов был контроль за традиционными судами, для чего создавались резиденции, где вожди должны вершить правосудие под наблюдением чиновников СГК, но опять-таки всё часто упиралось в отсутствие подготовленных кадров для этой работы. Да и с компетенциями были проблемы – у большинства агентов за спиной была в лучшем случае оконченная школа, поэтому часто они судили местных жителей, руководствуясь не законами СГК и даже не теми обрывками бельгийских законов, что знали понаслышке, а просто своим взглядом на те или иные проступки. Естественно, это приводило к многочисленным случаям произвола, конфликтам и крайнему субъективизму, из-за которого на соседних станциях за одинаковые проступки один агент ограничивался не особо крупными штрафами, а другой без раздумий прибегал к самым жёстким мерам.

Для осуществления этих мер у агента обычно в подчинении был небольшой отряд Общественных сил (фр. Force Publique) – военизированной организации СГК, которая представляли нечто среднее между армией и жандармерией. С учётом нейтрального статуса Конго, Леопольд не хотел привлекать лишнее внимание других европейских государств созданием официальных вооружённых сил, поэтому основной задачей Общественных сил декларировалось выполнение полицейских функций и обеспечение общественного порядка, – отсюда и их необычное название. При этом они довольно быстро стали представлять собой одну из самых мощных армий на Африканском континенте. Подробнее вопросы формирования, структуры и применения вооружённых сил СГК будут рассмотрены в следующих статьях.

Хотя европейская администрация со всеми её институтами и представляла тонкий слой поверх исторически сложившихся структур региона реки Конго, но для полноценного существования подобных структур что колония, что независимое государство должны иметь источники доходов, и вот с этим были очень серьёзные проблемы, основу которых заложила Берлинская конференция. Свободная торговля, провозглашённая в бассейне реки Конго, не позволяла Леопольду установить таможенные пошлины на ввозимые товары. Таким образом, его частное государство лишилось наиболее простого и вместе с тем эффективного способа пополнения бюджета. Ещё одним вариантом получения дохода могли быть подати с местного населения, но тут была другая проблема, характерная для многих африканских колоний – с местных жителей по большом счёту нечего было взять. Денег у них просто-напросто не было, и многие народы даже не понимали самой их сути. Вызвавшая в своё время восторг у Леопольда система принудительных культур требовала значительного времени на внедрение. В Голландской Ост-Индии, имевшей гораздо более высокий уровень социального и экономического развития, ушло больше десяти лет, пока она заработала в полной мере. При этом, если для Явы или Суматры это по большому счёту был шаг назад, то для многих земель Конго это было бы полностью в новинку. Кроме того, требовалось провести серьёзные аграрные исследования и выяснить пригодность почвы и других природных условий того или иного региона, прежде чем обязать население выращивать ту или иную культуру. Традиционная же продукция местного сельского хозяйства в виде коз, ямса и маниока на мировом рынке практические не была востребована. Единственной культурой, у которой был серьёзный экспортный потенциал и которую уже выращивали в Конго, были кусты кофе канефора, дающие зёрна сорта робуста. Это растение, произрастающее в диком виде в районе реки Ломами, конголезцы начали выращивать за пару десятилетий до начала европейской экспансии под влиянием приходящих с востока суахили-арабов.

На большей части территории СГК оставалась только одна форма подати, которую можно было взять с населения – трудовая. Некоторое количество местных жителей привлекалось к инфраструктурным проектам – прокладывали просеки и дороги через них, наводили мосты, расчищали участки леса, строили посты и пристани. Другие участвовали в сборе природных ресурсов, таких как слоновая кость, смола копал и пальмовое масло, которые и должны были по замыслу Леопольда дать основной доход от колонии. Третьих привлекали для транспортировки различных грузов в качестве носильщиков. Но тут тоже не обошлось без проблем – наиболее актуальным ресурсом Конго была слоновая кость, широко востребованная на рынке. За многие века накопились целые залежи бивней, как в результате охоты на слонов, так и от животных, умерших естественным путём. Вывоз кости был ограничен из-за низкой транспортной доступности, что позволило ей копиться долгое время. Основная сложность заключалась в том, что богаче всего этим ресурсом были восточные районы, одновременно хуже всего доступные для европейцев и лучше всего доступные для суахили-арабов. Их в основном интересовал другой товар, более дорогой, более распространённый и более простой для сбора – чернокожие рабы, но и слоновой костью они, конечно же, тоже не брезговали. Таким образом, они лишали СГК одновременно ценного ресурса и рабочих рук для его сбора и переноски. Острое столкновение интересов в регионе Великих озёр было лишь вопросом времени, поскольку затрагивались не только финансовые, но и репутационные интересы – Леопольд не только хотел заполучить желанную слоновую кость, но и обещал ещё на Берлинской конференции приложить все усилия для искоренения рабства, которое между тем продолжало процветать на востоке Конго.

Таким образом, в первые годы существования СГК сложилась по своему уникальная система – из-за дефицита как финансовых, так и кадровых ресурсов предприятие, которое Ленин приводил в качестве примера империалистического колониального хищничества, обрело ярко выраженные феодальные черты. Молодое государство представляло собой частное владение монарха, обладающего властью абсолютного самодержца. Территория государства покрылась сетью укреплённых постов-замков, возглавляемых правительственными агентами. При этом агенты имели подчинённые только им вооружённые отряды и были уполномочены представлять на местах власть короля, в том числе вершить суд и расправу на подвластной территории. Население которой в свою очередь было обязано платить натуральный оброк на содержание поста и государства, а также отрабатывать барщину. Подобный архаичный характер колонизации парадоксальным образом сыграл на руку бельгийцам – в Конго к моменту их прихода сложился определённый вакуум властных структур. Крупные раннефеодальные государства, такие как королевство Конго, фактически прекратили существование, а более мелкие были подчинены европейцами, например, королевства Лунга, Куба или Йеке. Система, выстроенная агентами Леопольда, мало чем отличалась от ранее существовавших местных структур и была большинству конголезских народов вполне привычна. При этом тот уровень насилия и эксплуатации населения в первые годы также мало чем отличался от, условно говоря, фонового для этих мест. И это касаемо тех африканцев, что вообще с европейцами как-то заметно взаимодействовали, для значительной же части народов жизнь вообще не поменялась.

Главной проблемой этой мягкой колонизации было то, что она была глубоко убыточна для своего организатора – Леопольда II. Каждый год Конго требовало вливания миллионов франков, возвращая обратно лишь десятки тысяч. Такая ситуация короля категорически не устраивала, и он был полон решимости её поменять коренным образом.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.
Резервный канал в телетайпе.

Пост написан человеком

Доброе утро, Пикабу! Это @Woolfen, и я пишу о Риме и не только. В интернетах можно нередко встретить мнение, что: вот в римской республике к власти приходили только наиболее компетентные люди, а в империи - лояльные императору, поэтому она то и рухнула. Однако всё это утверждение вцелом ложно. Ну кроме факта того, что империя рухнула (правда только на западе). Хотя и тут можно парировать, что республика то тоже рухнула и стала той самой империей... Короче, давайте разберемся в вопросе отбора кадров в римский период.

Когда мы приступаем к разговору о Республике (5 - 1 века до н.э.), то сразу стоит вспомнить, что это было государство аристократическое. До начала 4 века до н.э. в нем в принципе к власти были допущены только патриции, а с 4 еще и верхушка городских плебеев. Во 2 веке до н.э. начали очень медленно допускать до власти и знатных муниципалов, а к концу самой республики еще и чуть-чуть элиты италиков. Т.е. просто саму по себе возможность быть избранным на выборах имела всегда крайне узкая прослойка - меньше процента от всего гражданского коллектива.

Более того этот нобилитет (аристократия) имел и непропорциональное влияние на выборные процедуры. Кроме того, что фактически сами нобили определяли кого в свой элитарный клуб пускать - имея возможность отсеять любого кандидата на выборы, так еще и вес их голосов был значительно больше, нежели у прочего населения. Т.е. выборы сами по себе были уже не очень равные и честные.

При этом даже если бы выборы были максимально честными - это вообще не значит, что на них побеждали бы максимально компетентные для своей должности люди. Уж не в 2026 году утверждать обратное, глядя кого заносит на высшие посты государств мира. Все потому что электоральные процедуры это не соревнование в компетенциях управления, а в способности убедить публику в их наличии. А кроме того это соревнование числа влиятельных друзей и сторонников, размера клиентелы, способности привлекать финансовые ресурсы для “подкупа” избирателей, демагогии и популизма. История Рима знает немало примеров того, как на высшие должности, даже в кризисные периоды, попадали люди мягко говоря сомнительных талантов.

Все же римская аристократия состояла не из уберменшей, которых с детства готовили управлять страной, а из обычных людей с совершенно разными талантами. Например, можно вспомнить совершенно бесталанного Бибула, которого в консулы протащил его тесть Катон. Или консулов 71 года до н.э. Корнелия Лентула и Ауфидия Ореста, которые и избрались то потому что никто больше не хотел командовать в войне со Спартаком, а самих консулов сенат просто испугался отправлять на войну, отлично понимая вероятный исход. Или целую плеяду консулов времен войны с кимврами и тевтонами, которые одерживали отрицательные победы.

В то же время в имперский период система отбора кадров заметно поменялась. Положение императора на троне зависело от четкой работы госаппарата по извлечению средств на финансирование армии. Для чего, как бы это ни было странно, были нужны в первую очередь компетентные кадры, способные ответственно выполнять возложенные на них функции и не вредить положению правителя. Да, императоры были главными, кто был заинтересован в работе госаппарата. Коррупция, воровство, некомпетентность были вредны для правителей и с ними обычно боролись, если они начинали мешать. А лояльный дурак, если он открыто вредил, рисковал не меньше, нежели нелояльный умник-оппозиционер.

При этом, естественно, что обеспечить занятие всех должностей исключительно компетентными кадрами не было возможности. И не только потому что компетентных мало. Ведь есть еще и политика - император правил не столько силой оружия, сколько угрозой её применения и способностью обеспечить интересы всех групп влияния. А значит приходилось идти на уступки - делать политические назначения, закрывать глаза на очевидные косяки и недостаточную лояльность. Аристократия была все еще нужна чтобы управлять государством. Однако именно в имперский период были созданы механизмы постоянного пополнения её состава.

В первую очередь таковым была армия, где осуществлялся вполне меритократический отбор по разным наборам качеств: чтобы стать центурионом из солдата нужно было демонстрировать одни, а чтобы трибуном легиона или и вовсе его командующим - иные. И те, кто мог с нижних ступеней дослужиться до верхних - это были действительно отборные кадры, имевшие представление о том как управлять людьми. Они вполне заслуженно получали свой всаднический или сенаторский статус. В дальнейшем они могли принести пользу уже и на гражданской службе. А в 4 веке к этому социальному лифту добивались бюрократия и церковь.

При этом, если для поступления на службу в чиновники или церковники нужно было получить довольно дорогое образование (но посильное для детей некоторых ремесленников в 4 веке), то в армию порог входа был крайне низкий - туда могли поступать представители самых социальных низов и даже люди варварского происхождения. Все эти три института давали возможности для значительного улучшения своего социального статуса и служили постоянным источником притока новых людей в римские элиты. Т.е. имперская система сделала элиты Рима как никогда более открытыми.

Если в середине 1 века до н.э. Цицерон - римлянин, аристократ, но родившийся в муниципии, гордился, что был одним из немногих “новых людей”, кто смог стать консулом. То всего через сто лет выходец из римских крестьян Веспасиан (которому постоянно об этом напоминали) станет сенатором, а потом императором. В республиканскую эпоху схожая карьера была попросту невозможна, в имперский - станет нормой. Если в 1-2 н.э. веках ставшие императорами военачальники все же чаще всего были представителями провинциальной аристократии, то уже с 3 века это почти всегда будут люди низкого происхождения. Едва ли найдется хоть одно государство древности, где должность главы государства была бы столь открыта.

И это заметно выделяет Рим. Да, империя всегда оставалась государством преимущественно аристократическим - хорошее происхождение открывало для его обладателей многие двери. Но в то же самое время аристократом можно было стать, заслужив этот статус своим потом и кровью, показав себя достаточно полезным и компетентным.

Причем относилось это в том числе и к правителям - вокруг трона всегда было много амбициозных и талантливых военных, готовых выхватить власть из неспособных удержать её рук. Что было силой и слабостью империи одновременно. Потому что создавало постоянные риски скатывания в гражданку. Но в то же самое время - обеспечивало Рим постоянным притоком новых талантливых кадров. Без них империя могла бы не пережить и 3 век.

Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat!

Также читайте мои тексты первым на других ресурсах:

ВК
Телеграм

5 марта исполнилось ровно 80 лет в того момента, как Уинстон Черчилль произнёс свою эпохальную речь в Фултон, считающуюся отправной точкой Холодной войны. Война эта, хоть и затронула практически весь мир, далеко не сразу пришла в каждый из его уголков. Её путь в Африку оказался довольно долгим, как и путь двух основных участников войны — СССР и США.

Активное участие СССР в борьбе национально-освободительных движений стран Азии и Африки против колониального владычества в наши дни кажется чем-то самим собой разумеющимся. Солнце встаёт утром на востоке, Земля вращается вокруг Солнца, а Советский Союз помогает братским народам в их праведной борьбе, вооружая негров Анголы и Мозамбика, отправляя военных специалистов во Вьетнам и принимая многочисленных студентов на учёбу в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Всё это, несомненно, имело место, но далеко как не сразу. Очень долгое время аренами, на которых антиколониальная деятельность СССР была максимально активна и эффективна, были западная пресса и отчёты западных разведок, многократно преувеличивавших масштабы этой деятельности. И сохранялась такая ситуация практически до самого конца 1950-х годов. Реальный же масштаб военной помощи и военно-технического сотрудничества СССР с государствами, не входившими в круг ближайших союзников и не расположенными в традиционных зонах, был чрезвычайно ограниченным. В основном речь идёт про страны ОВД, Китай, Северную Корею, Монголию и страны Ближнего и Среднего Востока, вроде Египта. Меняться ситуация начала в самом начале 1960-х годов. В какой-то мере рубежом оказались 1960-1961 годы, когда Холодная война, до того фактически ограниченная двумя потенциальными театрами военных действий — европейским и дальневосточным, — в течение очень короткого времени пришла на Чёрный континент.

Если в Азии СССР чисто геополитически был вынужден придерживаться основных направлений имперской ещё внешней политики, то Африка была на его дипломатических картах, скажем так, белым пятном. Исключение составляли в основном арабские страны Северной Африки, но это было скорее частью ближневосточного направления, чем самостоятельным африканским. С Чёрной же Африкой всё было очень сложно. Вообще первый всплеск интереса к этому региону пришёлся ещё на конец 1920-х годов, но продлился недолго. Основная работа тогда велась по линии Коминтерна, который просто не мог не заинтересоваться проблемой угнетения чернокожих народов империалистическими колонизаторами. В начале 1930-х годов в Коммунистическом университете трудящихся Востока (собственно, главном учебном заведении Коминтерна) была создана Кафедра Африки, с которой вся отечественная научная африканистика и началась.

Правда, эффективность африканского направления КУТВ с будущим УДН и рядом не стояла — африканских студентов было немного: сказывалась откровенная вторичность в сравнении с Азией, особенно с Китаем, выходцы из которого традиционно составляли более половины всех учащихся. В Африке Коминтерн работал в основном с английскими колониями, что не удивительно — единственной коммунистической партией на континенте была Коммунистическая партия Южной Африки. Именно из Южно-Африканского Союза было большинство африканских студентов — целых 15 человек. В целом же очень показательным представителем африканского контингента учащихся был одновременно и самый известный африканский студент КУТВ — будущий первый президент Кении Джомо Кениата. В КУТВ он попал уже с вполне сформировавшимися убеждениями — Кениате было уже слегка за сорок, он имел и опыт политической борьбы на родине, и участия в Антиимпериалистической лиге, и колледж в Англии закончить успел. Так что преподаватели, скорее всего, вполне справедливо писали в досье африканца, что негр он, конечно, хорошо образованный, но стоит на националистических и мелкобуржуазных позициях, а идеями коммунизма проникаться не желает. Удивительного тут мало, учитывая самомнение данного гражданина, а точнее на тот момент подданного британской короны. При рождении он звался Нгенги ва Камау, после крещения стал Джонстоном Камау, а дальше уже придумал себе имя, под которым стал известен. Джомо на языке кикуйю «сияющее копьё», Кениата — «свет Кении». То есть потенциальный коммунистический лидер скромно так звался сияющим копьём, несущим свет Кении. В будущем московский вояж Кениаты имел весьма печальные последствия для многих его соотечественников, но к какой-то особой дружбе Кении с СССР так и не привёл.

Вёл свою работу на африканском направлении и Профинтерн, причём она, что занятно, имела ярко выраженный расовый характер — в рамках организации был создан Международный профсоюзный комитет негритянских рабочих. Главными направлениями его работы были США и Вест-Индия. В США именно американские негры из-за их довольно тяжёлого экономического и социального положения считались одной из самых перспективных групп для распространения коммунистических идей и для активной профсоюзной борьбы — в них видели тот самый пролетариат, которому нечего терять, кроме своих цепей. То же самое касалось и колоний Вест-Индии, где как раз шло активное формирование первых профсоюзов, в основном нефтяников. Именно на них и было рассчитано печатное издание комитета — журнал «Негритянский рабочий» (The Negro Worker). На территории типа Гренады или Тринидада и Тобаго журнал ввозить было запрещено, так что издатели пытались обходить это наивным, но вполне работавшим способом — часть тиража выпускали с нейтральными обложками, не имевшими ничего общего с содержанием. По большей части маскировались под миссионерские журналы, видимо, предполагая, что таможенники сочтут их зубодробительной скукотищей и от досмотра воздержатся.

А затем наступил 1937 год, и Коминтерну стало просто-напросто не до Африки. Наряду с разгромом других секций под каток репрессий попало и африканское направление. Несколько представителей Коммунистической партии Южной Африки, находившихся в Москве, были арестованы. В марте 1938 года были расстреляны братья Пол и Морис Рихтеры, а в 1941 году в лагере умер Лазарь Бах, занимавший должность генерального секретаря КПЮА в 1933-1935 годах. Собственно, с поста секретаря он был вынужден уйти, когда его вызвали в Москву, после чего его уже просто не выпускали из СССР до самого ареста. С разгромом Коминтерна хоть какая-то активность СССР непосредственно в отношении Африки заглохла. Всю работу с Чёрным континентом отдали на откуп коммунистических партий метрополий, то есть фактически от неё окончательно устранились практически на последующие два десятилетия.

До 1945 года СССР африканским делам не мог уделять внимания по вполне понятным причинам, но и после Великой Отечественной войны ситуация поменялась мало. Огромную роль здесь играла личная позиция Сталина и его скептический настрой к новому поколению африканских политиков, которые выступали против колониального владычества западных стран. Иосиф Виссарионович вполне резонно отмечал, что от коммунизма они весьма далеки, и называл из «буржуазными реформистами». По сути, так оно и было — большинство из них были представителями или мелкой буржуазии, или национальной интеллигенции, то есть точно не тех слоёв населения, на которые СССР стремился опираться. Это не особо изменилось и спустя пару десятилетий. Того же Патриса Лумумбу хоть и сделали иконой антиколониального движения, но даже после смерти в коммунисты записывать не стали — слишком уж явно он придерживался националистических позиций в политике и либеральных в экономике. Сталин прямо указывал Молотову в 1946 году, что нет в Африке пока таких сил, ради сотрудничества с которыми следовало бы дополнительно обострять отношения с западными странами: «Но не надо быть левее лидеров этих территорий. Эти лидеры, как тебе хорошо известно, в своем большинстве продажны и заботятся не столько о независимости своих территорий, сколько о сохранении своих привилегий в отношении населения этих территорий. Время еще не созрело для того, чтобы ломать нам копья из-за судьбы этих территорий и ссориться ради этого со всем миром. В том числе и с продажными лидерами».

Единственным серьёзным исключением стал вопрос бывших итальянских колоний. Причём СССР включился в полноценную борьбу за получение подмандатной территории в Африке. И если в Триполитании хотя бы придумали какое-то мифическое национально-освободительное движение, на которое предполагалось опереться (хотя никакого движения, конечно, не было), то в отношении Эритреи и Итальянского Сомали и речи об этом не шло — Союзу просто хотелось заполучить геополитически важную точку, дающую выход к Индийскому океану и важнейшим морским путям. Ради такого вкусного куска пирога СССР даже готов был пожертвовать своим имиджем бескомпромиссного борца с колониализмом, если бы вдруг дело выгорело. Правда, в это явно не очень верили и в самом ведомстве Молотова, так что больше использовали вопрос итальянских территорий в качестве предмета торга, но рубились до последнего. Прошло семь международных форумов, три сессии Генассамблеи ООН, советская делегация аж пять раз меняла позицию в зависимости от обстановки, то требуя часть владений для себя, то предоставления им полной независимости, то вообще оставить их в полном составе у Италии (когда были надежды на победу Пальмиро Тольятти и итальянских коммунистов на выборах). В конечном итоге это настолько надоело остальным участникам переговоров в лице США, Великобритании, Франции и, собственно Италии, что они пошли на нарушение договора и решили вопрос без участия СССР, обговорив сроки предоставления независимости Ливии и Сомали, а также передачи Эритреи Эфиопии. Потом СССР заполучил и военно-морские базы сначала в Сомали, а позже в Эфиопии, и огромную головную боль в виде номинально союзной Ливии со своенравным и неуправляемым полковником Каддафи во главе.

В начале 1950-х СССР в основном сосредоточился на Северной Африке, причём и здесь советские позиции до середины десятилетия нельзя назвать прочными. Да, советские представители в ООН выступают за свободу стран Магриба, но реальное присутствие Союза начнёт ощущаться заметно позднее. Тот же ливийский вопрос был окончательно закрыт в 1951 году после провозглашения её независимости, на котором СССР последовательно настаивал, но отношения с новым государством были прохладно-вежливыми — дипломатические отношения установили, а вот базы в Ливии остались западные. Даже с будущим большим другом Советского Союза Гамалем Насером заладилось не сразу. По началу и его, и вообще революцию 1952 года восприняли очень скептично, Хрущёв прямо высказывался по его поводу: «В первое время после переворота и прихода к власти полковника Насера мы не могли определить, какое направление во внешней и внутренней политике будет взято новым руководством. Мы склонялись к тому, что это, видимо, один из военных переворотов, к которым мы уже привыкли по Южной Америке и ничего особенного от него не ожидали. Да у нас другого выхода не было, как ожидать, какое направление будет взято этим новым правительством». Только летом 1955 года, после весьма успешного визита советской делегации, началось то тесное сотрудничество, которое сделало СССР непосредственным участником ближневосточных конфликтов и привело к потере огромного количества средств, техники и прочей материальной части.

При этом даже в Северной Африке сильнее всего в этот период советское присутствие ощущалось на страницах западной прессы — те же французы настолько активно обвиняли СССР в организации беспорядков в Тунисе в 1952 году, что противостояние вылилось в две недели бурных перепалок на трибуне ООН. Англичане же пошли ещё дальше и обнаружили коммунистическое влияние в восстании мау-мау. Английская пропаганда создала набор симулякров на радость Бодрийяру, рассказывая как поднявшиеся под влияние коммунистической пропаганды группировки мау-мау устраивали дикие оргии с каннибализмом и скотоложеством на месте сожжёных деревень и ферм, жителей которых заживо расчленяли, а координировал всё этот тот самый Джомо Кениата. Восставшие кикуйю, которых массово лишали земли и средств к существованию, конечно, ангелами не были, и кровь трёх десятков белых поселенцев и двух тысяч африканцев действительно на них была, но они никогда не называли себя мау-мау, тщательно задокументированные масштабы их реальных деяний на порядок меньше, влияние Кениаты было преувеличено в разы, а в качестве коммунизма на глобус натянули сову традиционных общинных структур. СССР в поддержку восставших, естественно, высказался, но это было всё его взаимодействие с ними. Логика действий англичан вполне понятна — по меркам середины 1950-х годов подавление восстания африканцев с широким применением пыток, практически бессудных казней, массовыми депортациями и с заездом джентльменов-ветеранов, вроде знаменитого Джека Черчилля, фактически поохотиться на негров смотрелось уже как-то не комильфо. Апелляция к тому, что дикари же, работала уже не очень, так что пришлось объявить их худшими исчадиями ада — коммунистами. Впрочем, никто в это толком не поверил — маккартизм маккартизмом, но даже американцам коммунистические ячейки горных районах Кении представлялись с трудом и на их решимость демонтировать британскую колониальную империю повлияли ровным счётом никак.

Во многом именно начавшая сыпаться британская система послужила приглашением для активного захода СССР в Африку. Все колонизаторы не только по разному вели дела в своих колониях, но и по разному же из них уходили. Англичане придерживались последовательного легализма — создание колонии всегда сопровождалось заключением пусть и формальных, но юридически безупречных договоров с представителями местных элит, которые чаще всего толком и не понимали, под чем подписываются. В дальнейшем колонизаторы весьма активно привлекали местные элиты к управлению, тем самым позволяя себе значительно сократить административный аппарат, по сути опираясь на уже имеющиеся структуры и стоя над ними. Свой уход и предоставлении колонии независимости непременно сопровождался организацией выборов и передачей власти новому легитимному правительству. При этом зачастую на этих выборах побеждали не самые комплиментарные Великобритании силы — например, панафриканисты вроде Кваме Нкрумы или Джомо Кениаты. Появление на карте мира независимых, но ещё не определившихся с дальнейшим путём развития стран, вроде Ганы в 1957 году и Гвинеи (Конакри) в 1958 году, было воспринято Советским Союзом как окно возможностей на Чёрном континенте.

При этом готовность к прыжку в это окно у СССР была, прямо скажем, посредственная. Первый из африканских отделов МИД был создан только в 1958 году, Институт Африки в составе Академии наук СССР — в 1959 году, в этом же году расширили подготовку африканистов в Ленинградском университете и начали в Московском. Создавались многочисленные комитеты по работе с африканскими странами, выпускались книги об Африке и африканских авторов, открывались корпункты советских газет, на страницах советской прессы появились новости об африканских делах. Из Африки приезжали как отдельные визитёры, так и целые делегации — сталинский скептицизм ушёл в прошлое, и СССР занялся поиском проводников своего влияния на континенте, прекрасно при этом понимая, что большинство из них от коммунистических идей весьма далеки. Изменения добрались и до самых вершин советской иерархии — в  ЦК КПСС сектор Ближнего Востока был преобразован в сектор Ближнего Востока и Африки, который потом вполне логично разделили на отдельные сектор Африки и сектор Ближнего Востока и Северной Африки. Советский Союз в авральном порядке открывал для себя Африку.

Ровно тем же самым занимались и американцы. В составе ЦРУ отдел Ближнего Востока и Африки существовал с конца 1940-х годов, но его африканские дела тоже были африканскими весьма условно — как и СССР, они ограничивались в основном Северной Африкой, вроде операции «Fat Fucker», целью которой был египетский король Фарук I, всем своим видом соответствующий названию мероприятия. Собственно африканский отдел выделили только в ноябре 1959 года, во многом в результате реакции отчасти на действия СССР, отчасти на попытки понять, как он будет действовать. Холодная война уже стояла перед дверью Чёрной Африки, прислушиваясь к далёкому шуму приближающихся ветров перемен, но кто-то должен был разрешить ей войти. И в «Год Африки» такие люди нашлись очень быстро.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.
Резервный канал в телетайпе.

Пост написан человеком

Доброе утро, Пикабу! Это @Woolfen, и обычно я пишу о Риме. Но сегодня исполняется 80 лет событию от которого принято отсчитывать старт Холодной войны и было бы странно об этом не написать. 5 марта 1946 года в городке Фултон бывшим премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем перед студентами была прочитана одна из важнейших лекций в истории 20 века: «Опоры мира», больше известная у нас, как "фултонская речь", а за рубежом - «Iron Curtain» speech. Условия в которых данная речь создавалась были необычными - Британская империя умирала и спасти её могли только американцы.

Состояние экономики Великобритании после Второй мировой войны можно описать только, как “на грани катастрофы”. Хотя сам остров не очень сильно пострадал от боевых действий по сравнению с континентом, экономика Британской империи за 6 лет конфликта была разрушена. Страна до войны обладавшая самыми большими золотовалютными запасами в Европе к 1943 году все их исчерпала. И это не фигура речи, не преувеличение - в казначействе осталось меньше 1% средств от довоенного состояния. Большая их часть была потрачена на закупки вооружений и материалов в первые годы Второй мировой. Грядущее банкротство Британии в случае продолжения закупок за свои деньги было одним из доводов для введения США ленд-лиза, снимавшего часть финансового бремени с Лондона.

Однако даже так к концу войны Лондон накопил огромный долг в 27 млрд. фунтов стерлингов (250% ВВП) при том, что первый послевоенный бюджет 1946 года верстался исходя из доходов казны всего в 3,3 млрд. фунтов. Только выплата процентов по долгу требовала ежегодно пол миллиарда фунтов. Промышленность и сельское хозяйство оказались неспособны обеспечить нужды страны из-за чего значительно вырос дефицит внешней торговли (в 5-10 раз относительно 1938 года). Население столкнулось с нехваткой продовольствия и топлива, из-за чего после окончания войны правительство вынуждено было расширить карточную систему снабжения! Отменят её только в начале 50-х. Возникли проблемы с электроснабжением - в домах простых британцев свет был по графикам. Многие дома были разрушены в ходе бомбардировок и так и не восстановлены, наблюдалась нехватка общественного и личного транспорта. А впереди была демобилизация экономики.

Данные взяты из “BANK FOR INTERNATIONAL SETTLEMENTS. SEVENTEENTH ANNUAL REPORT”, 1947 (https://www.bis.org/publ/arpdf/archive/ar1947_en.pdf)

Ситуация была довольно мрачная. И на этом фоне прошли первые послевоенные выборы, где герой войны Черчилль с треском проиграл и правительство сформировал лейборист Клемент Эттли. Программа Эттли была своеобразным ответом на мрачную картину настоящего - в сильно потрепанной войной стране он решил построить государство всеобщего благосостояния! Для этого необходимо было значительно расширить системы поддержки населения: социальные службы, медицину и образование. Государственное субсидирование занятости должно было обеспечить работой всех демобилизуемых и помочь переходу к экономике мирного времени. С целью создания более контролируемой ситуации в промышленности государство национализировало целые её сектора, в которых мог сработать переход на частичное планирование. И хотя опыт этот был подсмотрен у СССР, но предприятия выкупались у собственников. Все это, разумеется, требовало огромных трат.

А ведь Британии приходилось еще и удерживать на плаву остальную колониальную империю, тоже столкнувшуюся с последствиями мировой войны. Стерлинговая зона - пространство свободной беспошлинной торговли метрополии и её доминионов, находилась в упадке из-за спада торговли и нехватки ликвидности (свободных средств).

Кроме того требовалось поддерживать зависимые и союзные режимы (в Европе - Грецию и Турцию) и тратить средства на оккупацию Германии, не только на собственных военных, но и на снабжение гражданских немцев. А еще ведь необходимо было обеспечивать военное присутствие в доминионах и ядерное оружие разрабатывать: кроме того, что это просто напросто очень дорого, так и американцы не горели желанием помогать. И хотя в публичных отчетах правительство делало вид, что все в порядке, на деле страна буквально находилась на грани экономической катастрофы.

Один из ключевых экономистов страны Джон Мейнард Кейнс, еще в начале войны видел несоответствие бюджетных возможностей и необходимостей, и с 1939 года предвещал, что рано или поздно британская экономика надорвется, если что-то не сделать. Во время войны он активно участвовал в выбивании экономической помощи из США. И вместе с послом Галифаксом активно давил не только на военные и политические резоны - ведь если в Британии разразится бюджетный кризис, то она может сдаться Гитлеру, но и на моральный долг США. С 1943 года он начал предсказывать неминуемый кризис уже послевоенной Британии, когда помощь от США закончится. А потому требовалось выбить из США денег уже на послевоенное существование - других методов выживания он не видел.

Поэтому сразу же после того, как американцы отменили ленд-лиз, начались активные переговоры на тему вариантов экономической помощи Британии. Кейнс и другие британские переговорщики пытались выбить беспроцентный займ, для чего даже апеллировали к тому, что это просто моральный долг США, как сильной страны, помочь своему союзнику, принесшему на алтарь победы куда большие жертвы

Американцы, хоть и неплохо наварились на войне, сами были в не самой лучшей ситуации - в стране росла инфляция, происходила болезненная демобилизация экономики. В благотворительность играть никто не захотел, да и морального долга за собой перед Британией конгрессмены не видели. Поэтому Лондону предлагали коммерческий займ под довольно умеренный процент - всего 2% годовых. Однако дьявол крылся в деталях.

Американцы увидели в договоре с Британией свой шанс продавить империю над которой никогда не заходит солнце на смягчение протекционизма внутри “стерлинговой зоны”. Поэтому в довесок к кредиту шло требование свободной конвертируемости фунта в доллары и смягчения торговых барьеров. Что это значило? Что теперь внутри стерлинговой зоны можно будет торговать за доллары и при этом Британия еще и обязывалась бы поддерживать определенный резерв средств для операций конвертации. Проще говоря - часть кредита шла бы на то, чтобы обеспечить американским коммерсантам свободную торговлю в империи.

Это был настоящий экономический блицкриг. Часть английских политиков считали, что лучше вместо этого сосредоточиться на поддержании внутриимперской торговли и уже с её доходов восстанавливать страну. Но даже на это не было денег, так что пришлось скрипя зубами в декабре 1945 года заключить Англо-американское долговое соглашение о предоставлении кредита на 3,75 миллиарда долларов (2,2 миллиарда фунтов). Что характерно, соглашение не понравилось не только британцам, но и американским конгрессменам и те затянут его ратификацию аж до лета 1946, считая его недостаточно выгодным!

При этом, забегая немного вперед, этот кредит вообще не решит ни одну из проблем. Англичане на переговорах убедили американцев, что выделенных денег им хватит до 1950 года и они пойдут на восстановление экономики. На деле значительная часть денег были влиты тут же в поддержание функционирования стерлинговой зоны. Причем такой ход планировался сразу, но американцам об этом не сообщили. Уже в 1947 вся кредитная линия будет исчерпана, поэтому в том же году министр иностранных дел Бевин во время обсуждения контуров будущего плана Маршалла будет настойчиво обрабатывать американцев потратить все деньги на… Британскую империю. Мол только сильная Британия сможет вместе с США добиться устойчивого мира и процветания в Европе. А Европу восстановим потом, когда сами в плюс выйдем.

И вот в этом контексте речь лидера оппозиции Черчилля в Фултоне в марте 1946 года приобретает совсем иное восприятие. Это была речь вызванная в первую очередь катастрофическим экономическим положением империи. Красная угроза была в ней способом продать американской общественности идею необходимости союза США и Британии. Потому что без этого шага шансов спасти Британскую империю и её интересы попросту не было. В самой речи не было ничего такого что не обсуждалось бы кулуарно в предыдущие годы, однако впервые это было озвучено не дипломатическим языком максимально сглаженных формулировок, а ярко и броско. Уж в чем, а в умении красочно выражать свои мысли, Черчиллю не отказать.

Стоя здесь в этот тихий день, я содрогаюсь при мысли о том, что происходит в реальной жизни с миллионами людей и что произойдет с ними, когда планету поразит голод. Никто не может просчитать то, что называют «неисчислимой суммой человеческих страданий». Наша главная задача и обязанность — оградить семьи простых людей от ужасов и несчастий еще одной войны.

Я уже говорил о Храме Мира. Возводить этот Храм должны труженики из всех стран. Если двое из этих строителей особенно хорошо знают друг друга и являются старыми друзьями, если их семьи перемешаны и, цитируя умные слова, которые попались мне на глаза позавчера, «если у них есть вера в цели друг друга, надежда на будущее друг друга и снисхождение к недостаткам друг друга», то почему они не могут работать вместе во имя общей цели как друзья и партнеры? Почему они не могут совместно пользоваться орудиями труда и таким образом повысить трудоспособность друг друга? Они не только могут, но и должны это делать, иначе Храм не будет возведен либо рухнет после постройки бездарными учениками, и мы будем снова, уже в третий раз, учиться в школе войны, которая будет несравненно более жестокой, чем та, из которой мы только что вышли.

Мем "Дай" образца 1946 года

Перед отъездом в США Черчилль уведомил сопартийцев и Эттли об общем посыле речи и он не встретил критики. Обе партии были вынуждены принять, что без помощи США Британии не удержать империю. Поэтому речь о необходимости союза двух стран воспринималась, как благо. Проблема была в том, что конкретные формулировки о красной угрозе в итоге оказались куда жестче, чем ожидалось. Лейбористы усмотрели в них угрозу новой военной конфронтации в Европе, чего Британия в нынешнем состоянии точно не вывезла бы.

Поэтому Эттли пришлось откреститься от Фултонской речи, а его сопартийцы и часть британской прессы стали обвинять Черчилля в попытке вернуться в парламент на волне разжигания страха новой войны. В то же время эта речь не повлияла на отношения Лондона и Москвы: они и так были напряженными из-за многочисленных противоречий, однако обе страны поддерживали экономическое сотрудничество. Прямой конфронтации с коммунистами Британия в тот момент не хотела и всеми силами публично пыталась от нее отпетлять.

Однако для британской дипломатии Фултонская речь стала манной небесной. Хотя она и вызвала в США тоже противоречивую реакцию, но явно показала наличие в стране и особенно в администрации Трумэна довольно сильных опасений в отношении СССР. Будете смеяться, но в то же самое время, при обсуждении выделения кредита звучали обвинения в адрес британских лейбористов в излишней левизне и криптокоммунизме. И грех было не воспользоваться страхами американских политиков чтобы выбить из США побольше.

Так британцы просто явочным порядком прекратят помощь Турции и Греции и заявят американцам, что теперь сдерживание там коммунизма их проблема - у Британии нет на это денег. Т.е. спустя 2 года после дипломатической победы Черчилля с его процентным соглашением о разделе зон влияния в Европе, Британия из-за финансовых неурядиц просто все бросит. Похожим образом американцам пришлось брать на себя расходы на поддержание порядка в британской оккупационной зоне в Германии, потому что бриты хотели любой ценой от нее избавиться. А если туда не придет американский солдат и доллар, то это сделает советский солдат и рубль.

Да, это было очень похоже на таскание горячих каштанов чужими руками. Но в условиях все более серьезного взаимного недоверия между США и СССР это сработало. Порезав на чем можно расходы, набрав у США кредитов и ссуд британцы таки сумеют вылезти из той экономической задницы, в которой были. Правда, потеряв по пути половину империи. Но тут уж выбирать не приходилось.

Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat!

Также читайте мои тексты первым на других ресурсах:

ВК
Телеграм

Участники Берлинского конгресса в массе своей приветствовали решение о передаче бассейна Конго в руки «Международной Ассоциация Конго»: кто-то сам был бенефициаром этого решения, а кто-то поддался красивой риторике соратников Леопольда и канцлера Бисмарка. Больше всего поражены, как это ни парадоксально, были бельгийцы. Леопольд II давно уже понял, что подавляющая часть его сограждан не испытывает особого энтузиазма от его колониальных инициатив, поэтому старался привлекать поменьше внимания к своим действиям. Для бельгийцев в массе своей оказалось шоком обретение их королём далеко за морем владений, во много десятков раз превосходящих размером саму Бельгию. И не сказать, чтобы шокированы они были приятно.

Нет, восторги, конечно, тоже были. Например, Анри Вауэрманс, председатель Антверпенского отделения Национального географического общества, окрестил короля ни много ни мало Леопольдом Африканским, сравнивая его с такими великими фигурами как Готфрид Бульонский и Балдуин Фландрский (Константинопольский), приравняв тем самым антирабовладельческие и цивилизационные инициативы к крестовым походам. Большинство же отнеслись гораздо более сдержанно. Во-первых, были вполне обоснованные опасения, что такая серьёзная международная авантюра может поставить под вопрос нейтральный статус Бельгии, дающий ей хоть какую-то защиту от возможной агрессии. Во-вторых, неизбежно возникал финансовый вопрос – колонизация Конго представлялась дорогим предприятием, а в самой Бельгии хватало нерешённых вопросов. Особенно эта тема задевала социалистов и часть либералов, считавших африканскую инициативу короля угрозой для только хоть как-то начавшего улучшаться уровня жизни бельгийских рабочих и крестьян. Самой же главной проблемой стала статья 62 действовавшей тогда конституции. Согласно ей, для того, чтобы возглавить какое-то иное государство, кроме Бельгии, король должен получить одобрение в виде двух третей голосов в парламенте. Леопольд не был бы самим собой, если бы не имел заранее заготовленных способов решения.

Ещё осенью 1884 года он фактически спровоцировал смену правительства в стране – на фоне разгорающейся «школьной войны» между либералами, отстаивающими светское государственное образование, и католиками, выступающими за церковные католические школы, король отправил в отставку наиболее непримиримых католиков Виктора Якобса и Шарля Вуста. После этого было вынуждено уйти в отставку и всё остальное правительство Жюля Малу, убеждённого противника конголезских инициатив Леопольда. К моменту проведения Берлинского конгресса премьер-министром весьма кстати уже был Огюст Бернарт, являвшийся членом бельгийского комитета АМА. Леопольд II и Бернарт ещё очень долго будут работать вместе, история их взаимоотношений полна взлётов и падений от почти дружбы до почти вражды, но весной 1885 года у короля точно не было лучшего союзника по вопросу Конго. И монарх, и премьер-министр всячески подчёркивали, что Конго не станет частью Бельгийского королевства, это будет исключительно личная уния, в которой единственной связью будет собственно сам Леопольд II. В качестве примера успешной работы подобной схемы приводились соседние страны, где король Нидерландов Виллем III был одновременно и герцогом Люксембурга.

Другим важным доводом было укрепление престижа династии, весьма важное в условиях усиления республиканских идей, вылившихся в серьёзные социальные волнения. Кроме того, отказ парламента выглядел бы позором для короля в глазах всего мира. Лет через 15-20, скорее всего, это уже не казалось бы настолько большой проблемой, но пока это время ещё не настало. Ещё один вопрос, волновавший общественность, Леопольд решил просто и изящно. Когда речь зашла о том, каким образом он предполагает не только носить две короны, но и держать ответ перед двумя парламентами, король легко это парировал – не будет никакого второго парламента, поскольку он намерен возглавлять Конго как полновластный самодержец. Доводов против по сути не осталось и, посопротивлявшись для вида, либералы под руководством Вальтера Фрейр-Орбана поддержали закон о второй короне для Леопольда. Тем более, и во многом это стало решающим фактором, сопротивляться было уже поздно – бельгийскому монарху оказалось проще получить одобрение своих колониальных инициатив от великих держав, являющихся яростными соперниками, чем от собственных политиков и бизнесменов. 28 апреля 1885 года обе палаты парламента дали монарху разрешение возглавить одновременно два государства на принципах личной унии.

Наряду с утверждённым Берлинской конференцией свободным судоходством на реке Конго, бельгийский парламент заложил серьёзную мину под предприятие короля. Леопольду было запрещено обращаться к Бельгии за военной или финансовой помощью в случае затруднений в Конго. Страна пыталась всячески дистанцироваться от сомнительных инициатив короля, и то, как его предприятие будет выживать – это его личное дело. Таким образом, решение парламента заранее закрыло для Леопольда II не только возможность вкладывать государственные деньги, но очень сильно ограничило в кадровом вопросе, не давая официально использовать в колонии бельгийских военных, юристов и администраторов. Бельгийские политики исходили из трёх предпосылок: что никакого отношения происходящее к Бельгии не имеет; что африканские дела её никак не касаются; что со всеми вызовами король справиться сам и страну они как не затронут. Как сказал по этому поводу экс-премьер Жюль Малу: «Неплохо, что у нашего короля есть любимое хобби, позволяющее выплеснуть излишнюю энергию». Все три предпосылки в конечном итоге оказались ошибочными.

1 августа 1885 года было объявлено, что территория, которая была признана за «Международной Ассоциацией Конго» на Берлинской конференции, отныне будет именоваться Свободное государство Конго (англ. Congo Free State, фр. État indépendant du Congo). Нигде в документах конференции это название ни разу не упоминалось, переименование было очередным трюком Леопольда. Как всегда, хитроумный король старался запутать общественность – с одной стороны статус государства был заметно выше статуса некой ассоциации, а с другой – это был реверанс в сторону США, где изначально речь шла о неком независимом государстве в Африке. С этого времени официальное имя короля звучало как Леопольд II, король бельгийцев, суверен Свободного государства Конго. Уникальный пример ситуации, когда в Европе один монарх возглавлял европейское государство, будучи ограничен парламентом и конституцией, и то же время имел абсолютную власть в государстве на Африканском континенте.

Подобная ситуация выглядит как свидетельство силы короля, но на самом деле была скорее, наоборот, свидетельством его слабости. Не сумев убедить политические и деловые круги Бельгии в необходимости заморских территорий, Леопольд был вынужден заниматься колониальными делами в виде частного предприятия. Ему приходилось создавать дымовые завесы, прикрываться гуманитарными и филантропическими мотивами, скрывать информацию и лгать не только чужим правительствам, но и своей стране. Чехарда международных и частных ассоциаций могла существовать до того момента, пока на берегах Конго не обосновался Пьер де Бразза – что такое интересы частной организации, пусть и европейского монарха, против интересов Французской Республики? Вместо частного предприятия пришлось создавать частное государство, располагая при этом очень ограниченными ресурсами.

Леопольду пришлось согласиться на зону свободного судоходства под внешним давлением и на разделение финансов и юрисдикций с Бельгией под внутренним.

Из-за отсутствия возможности ввести таможенные пошлины Леопольд в будущем будет сильно ограничен в финансах – да, Конго обладало богатейшими запасами весьма актуальных на тот момент природных ресурсов. Викторианская эпоха требовала огромное количество слоновой кости для изготовления клавиш музыкальных инструментов, бильярдных шаров, игральных костей, домино, трубок и дамских украшений. Древесная смола копал шла на изготовление различных дорогих лаков. Росли в Конго и ценные породы деревьев, пригодные для изготовления дорогой мебели и отделки интерьера.

Первой проблемой с освоением всех этих богатств были дороги. Ещё когда создавались самые первые планы освоения Конго, Стэнли обозначил, что для успешной деятельности нужны порт на побережье и железная дорога, которая соединит его с основным судоходным участком реки. Тридцать километров береговой линии Леопольд получил по решению Берлинской конференции, а вот железную дорогу пока только предстояло построить, что было сложнейшей задачей как по финансам, так и по кадрам. Другой проблемой, требующей значительных финансовых и кадровых ресурсов, были обосновавшиеся на востоке страны работорговцы. Рабство, борьба с которым декларировалась в числе главных поводов создания африканского предприятия короля Леопольда, было распространено на всей территории Конго, но одно дело – бороться с ним в местных общинах или даже в небольших королевствах, и совсем другое – это противостояние с крупными торговыми конгломератами суахили-арабов, которые обладали многотысячными хорошо вооружёнными отрядами и продавали рабов в страны Ближнего Востока.

Остроту кадровой проблемы хорошо иллюстрирует тот факт, что в первые годы существования число европейцев в СГК обычно исчислялось несколькими сотнями, перевалив за тысячу только к середине 1890-х годов, причём бельгийцев среди них не всегда набиралась и половина. Джозеф Конрад в своих произведениях хорошо, хоть и немного гипертрофированно изобразил как этническую пестроту этого персонала, так и общий уровень его пригодности к выполняемой работе, который чаще всего был, мягко говоря, невысоким. Где-то до 1887 года значительную часть сотрудников составляли набранные ещё Стэнли англичане, которых потом постепенно старались заменять на бельгийцев или скандинавов.

Обширные просторы, часто занятые непроходимыми джунглями и болотами. Многочисленные раннефеодальные королевства и рабовладельческие псевдогосударства, не желающие терять свои зоны влияния. Слабо развитая или вообще отсутствующая дорожная сеть. Отсутствие у значительной части населения понимания, что такое вообще государство, как в нём жить и как с ним взаимодействовать. С такими вводными, помноженными на перспективы огромных финансовых вложений, кадровый дефицит и полное отсутствие колониального опыта, предстояло столкнуться бельгийскому королю, который воплотил свою мечту и получил землю за морем. Леопольд I имел опыт создания с нуля независимого государства, но на хорошо освоенных землях в центре Европы. Его сыну, Леопольду II, предстояла ещё более сложная задача – построить государство с нуля в землях, где его в европейском понимании никогда не существовало.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.