Кто следующий попадёт под атаку?

Либерализм — в первую очередь свобода экономическая. Свобода торговли. Политическая свобода — не более чем частный случай свободы экономической.

Либерализм придумали торгаши.

Почему же либерализм предполагает географическое неравенство, деление людей на свободных и несвободных, с господством свободных над несвободными?

Попробую объяснить ситуацию в историческом ключе.

В древности (до развития железных дорог и тем более до развитой сети обычных дорог) главным транспортом была вода. Поэтому богатые метрополии всегда образовывались в прибрежных регионах с развитой береговой линией. Своё богатство либералы объясняют своей гениальностью и умением строить институты, но на самом деле всё наоборот: институты у них сами собой произрастают для защиты географически обусловленного богатства.

Сухопутный транспорт дорогой. Поэтому в глубине континента обмен плодами труда на дальние расстояния невозможен. А на средние он не особо и осмысленен — у всех примерно одинаковые условия, произрастают примерно одни и те же сельхозкультуры, из которых получаются примерно одни и те же продукты переработки.

Но есть ещё реки. Реки текут из глубины континента на побережье. Транспорт вниз по течению — дешёвый, транспорт вверх по течению — дорогой (нужны бурлаки). Соответственно, единственная схема торговли, которая может сформироваться между прибрежной метрополией и территорией в глубине континента — экспорт ресурсов (большие объёмы) в обмен на предметы роскоши (малые объёмы), сделанные с использованием самых разных полученных отовсюду ресурсов (поэтому на местах, где локальный ассортимент ресурсов ограничен, сделать их нельзя).

Это, в свою очередь, взращивало и укрепляло в глубине континента эксплуататорские элиты. Ведь предметов роскоши мало, и они слишком дороги, чтобы мотивировать большие коллективы ресурсодобытчиков. Но их вполне достаточно, чтобы мотивировать эксплуататоров, которые силой заставляли бы других трудиться (почти безвозмездно) над добычей ресурсов, а предметы роскоши оставляли бы себе.

Ну а прибрежным метрополиям, чтобы не иметь перебоев в поставках ресурсов, выгодно поддерживать эксплуататорские режимы и помогать им подавлять восстания. Плюс, добавляется такой экспортный товар как оружие высокого качества.

Так вот и повелось, что прибрежные метрополии эксплуатируют свои колонии в глубине континента. И считают, что так и надо, и что те сами виноваты.

Это и есть ваш любимый либерализм.

США долгое время были рабовладельческой страной. Что нисколько не мешало им считать себя самой либеральной страной. Потому что эксплуатация — это самая суть либерализма, его образующая.

Когда появились железные дороги, они стали угрозой этой древней схеме. Обе мировые войны — фактически, попытка эксплуатируемых выйти из-под ига либерализма и обрести свободу. Но это уже совсем другая история.

5 марта исполнилось ровно 80 лет в того момента, как Уинстон Черчилль произнёс свою эпохальную речь в Фултон, считающуюся отправной точкой Холодной войны. Война эта, хоть и затронула практически весь мир, далеко не сразу пришла в каждый из его уголков. Её путь в Африку оказался довольно долгим, как и путь двух основных участников войны — СССР и США.

Активное участие СССР в борьбе национально-освободительных движений стран Азии и Африки против колониального владычества в наши дни кажется чем-то самим собой разумеющимся. Солнце встаёт утром на востоке, Земля вращается вокруг Солнца, а Советский Союз помогает братским народам в их праведной борьбе, вооружая негров Анголы и Мозамбика, отправляя военных специалистов во Вьетнам и принимая многочисленных студентов на учёбу в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Всё это, несомненно, имело место, но далеко как не сразу. Очень долгое время аренами, на которых антиколониальная деятельность СССР была максимально активна и эффективна, были западная пресса и отчёты западных разведок, многократно преувеличивавших масштабы этой деятельности. И сохранялась такая ситуация практически до самого конца 1950-х годов. Реальный же масштаб военной помощи и военно-технического сотрудничества СССР с государствами, не входившими в круг ближайших союзников и не расположенными в традиционных зонах, был чрезвычайно ограниченным. В основном речь идёт про страны ОВД, Китай, Северную Корею, Монголию и страны Ближнего и Среднего Востока, вроде Египта. Меняться ситуация начала в самом начале 1960-х годов. В какой-то мере рубежом оказались 1960-1961 годы, когда Холодная война, до того фактически ограниченная двумя потенциальными театрами военных действий — европейским и дальневосточным, — в течение очень короткого времени пришла на Чёрный континент.

Если в Азии СССР чисто геополитически был вынужден придерживаться основных направлений имперской ещё внешней политики, то Африка была на его дипломатических картах, скажем так, белым пятном. Исключение составляли в основном арабские страны Северной Африки, но это было скорее частью ближневосточного направления, чем самостоятельным африканским. С Чёрной же Африкой всё было очень сложно. Вообще первый всплеск интереса к этому региону пришёлся ещё на конец 1920-х годов, но продлился недолго. Основная работа тогда велась по линии Коминтерна, который просто не мог не заинтересоваться проблемой угнетения чернокожих народов империалистическими колонизаторами. В начале 1930-х годов в Коммунистическом университете трудящихся Востока (собственно, главном учебном заведении Коминтерна) была создана Кафедра Африки, с которой вся отечественная научная африканистика и началась.

Правда, эффективность африканского направления КУТВ с будущим УДН и рядом не стояла — африканских студентов было немного: сказывалась откровенная вторичность в сравнении с Азией, особенно с Китаем, выходцы из которого традиционно составляли более половины всех учащихся. В Африке Коминтерн работал в основном с английскими колониями, что не удивительно — единственной коммунистической партией на континенте была Коммунистическая партия Южной Африки. Именно из Южно-Африканского Союза было большинство африканских студентов — целых 15 человек. В целом же очень показательным представителем африканского контингента учащихся был одновременно и самый известный африканский студент КУТВ — будущий первый президент Кении Джомо Кениата. В КУТВ он попал уже с вполне сформировавшимися убеждениями — Кениате было уже слегка за сорок, он имел и опыт политической борьбы на родине, и участия в Антиимпериалистической лиге, и колледж в Англии закончить успел. Так что преподаватели, скорее всего, вполне справедливо писали в досье африканца, что негр он, конечно, хорошо образованный, но стоит на националистических и мелкобуржуазных позициях, а идеями коммунизма проникаться не желает. Удивительного тут мало, учитывая самомнение данного гражданина, а точнее на тот момент подданного британской короны. При рождении он звался Нгенги ва Камау, после крещения стал Джонстоном Камау, а дальше уже придумал себе имя, под которым стал известен. Джомо на языке кикуйю «сияющее копьё», Кениата — «свет Кении». То есть потенциальный коммунистический лидер скромно так звался сияющим копьём, несущим свет Кении. В будущем московский вояж Кениаты имел весьма печальные последствия для многих его соотечественников, но к какой-то особой дружбе Кении с СССР так и не привёл.

Вёл свою работу на африканском направлении и Профинтерн, причём она, что занятно, имела ярко выраженный расовый характер — в рамках организации был создан Международный профсоюзный комитет негритянских рабочих. Главными направлениями его работы были США и Вест-Индия. В США именно американские негры из-за их довольно тяжёлого экономического и социального положения считались одной из самых перспективных групп для распространения коммунистических идей и для активной профсоюзной борьбы — в них видели тот самый пролетариат, которому нечего терять, кроме своих цепей. То же самое касалось и колоний Вест-Индии, где как раз шло активное формирование первых профсоюзов, в основном нефтяников. Именно на них и было рассчитано печатное издание комитета — журнал «Негритянский рабочий» (The Negro Worker). На территории типа Гренады или Тринидада и Тобаго журнал ввозить было запрещено, так что издатели пытались обходить это наивным, но вполне работавшим способом — часть тиража выпускали с нейтральными обложками, не имевшими ничего общего с содержанием. По большей части маскировались под миссионерские журналы, видимо, предполагая, что таможенники сочтут их зубодробительной скукотищей и от досмотра воздержатся.

А затем наступил 1937 год, и Коминтерну стало просто-напросто не до Африки. Наряду с разгромом других секций под каток репрессий попало и африканское направление. Несколько представителей Коммунистической партии Южной Африки, находившихся в Москве, были арестованы. В марте 1938 года были расстреляны братья Пол и Морис Рихтеры, а в 1941 году в лагере умер Лазарь Бах, занимавший должность генерального секретаря КПЮА в 1933-1935 годах. Собственно, с поста секретаря он был вынужден уйти, когда его вызвали в Москву, после чего его уже просто не выпускали из СССР до самого ареста. С разгромом Коминтерна хоть какая-то активность СССР непосредственно в отношении Африки заглохла. Всю работу с Чёрным континентом отдали на откуп коммунистических партий метрополий, то есть фактически от неё окончательно устранились практически на последующие два десятилетия.

До 1945 года СССР африканским делам не мог уделять внимания по вполне понятным причинам, но и после Великой Отечественной войны ситуация поменялась мало. Огромную роль здесь играла личная позиция Сталина и его скептический настрой к новому поколению африканских политиков, которые выступали против колониального владычества западных стран. Иосиф Виссарионович вполне резонно отмечал, что от коммунизма они весьма далеки, и называл из «буржуазными реформистами». По сути, так оно и было — большинство из них были представителями или мелкой буржуазии, или национальной интеллигенции, то есть точно не тех слоёв населения, на которые СССР стремился опираться. Это не особо изменилось и спустя пару десятилетий. Того же Патриса Лумумбу хоть и сделали иконой антиколониального движения, но даже после смерти в коммунисты записывать не стали — слишком уж явно он придерживался националистических позиций в политике и либеральных в экономике. Сталин прямо указывал Молотову в 1946 году, что нет в Африке пока таких сил, ради сотрудничества с которыми следовало бы дополнительно обострять отношения с западными странами: «Но не надо быть левее лидеров этих территорий. Эти лидеры, как тебе хорошо известно, в своем большинстве продажны и заботятся не столько о независимости своих территорий, сколько о сохранении своих привилегий в отношении населения этих территорий. Время еще не созрело для того, чтобы ломать нам копья из-за судьбы этих территорий и ссориться ради этого со всем миром. В том числе и с продажными лидерами».

Единственным серьёзным исключением стал вопрос бывших итальянских колоний. Причём СССР включился в полноценную борьбу за получение подмандатной территории в Африке. И если в Триполитании хотя бы придумали какое-то мифическое национально-освободительное движение, на которое предполагалось опереться (хотя никакого движения, конечно, не было), то в отношении Эритреи и Итальянского Сомали и речи об этом не шло — Союзу просто хотелось заполучить геополитически важную точку, дающую выход к Индийскому океану и важнейшим морским путям. Ради такого вкусного куска пирога СССР даже готов был пожертвовать своим имиджем бескомпромиссного борца с колониализмом, если бы вдруг дело выгорело. Правда, в это явно не очень верили и в самом ведомстве Молотова, так что больше использовали вопрос итальянских территорий в качестве предмета торга, но рубились до последнего. Прошло семь международных форумов, три сессии Генассамблеи ООН, советская делегация аж пять раз меняла позицию в зависимости от обстановки, то требуя часть владений для себя, то предоставления им полной независимости, то вообще оставить их в полном составе у Италии (когда были надежды на победу Пальмиро Тольятти и итальянских коммунистов на выборах). В конечном итоге это настолько надоело остальным участникам переговоров в лице США, Великобритании, Франции и, собственно Италии, что они пошли на нарушение договора и решили вопрос без участия СССР, обговорив сроки предоставления независимости Ливии и Сомали, а также передачи Эритреи Эфиопии. Потом СССР заполучил и военно-морские базы сначала в Сомали, а позже в Эфиопии, и огромную головную боль в виде номинально союзной Ливии со своенравным и неуправляемым полковником Каддафи во главе.

В начале 1950-х СССР в основном сосредоточился на Северной Африке, причём и здесь советские позиции до середины десятилетия нельзя назвать прочными. Да, советские представители в ООН выступают за свободу стран Магриба, но реальное присутствие Союза начнёт ощущаться заметно позднее. Тот же ливийский вопрос был окончательно закрыт в 1951 году после провозглашения её независимости, на котором СССР последовательно настаивал, но отношения с новым государством были прохладно-вежливыми — дипломатические отношения установили, а вот базы в Ливии остались западные. Даже с будущим большим другом Советского Союза Гамалем Насером заладилось не сразу. По началу и его, и вообще революцию 1952 года восприняли очень скептично, Хрущёв прямо высказывался по его поводу: «В первое время после переворота и прихода к власти полковника Насера мы не могли определить, какое направление во внешней и внутренней политике будет взято новым руководством. Мы склонялись к тому, что это, видимо, один из военных переворотов, к которым мы уже привыкли по Южной Америке и ничего особенного от него не ожидали. Да у нас другого выхода не было, как ожидать, какое направление будет взято этим новым правительством». Только летом 1955 года, после весьма успешного визита советской делегации, началось то тесное сотрудничество, которое сделало СССР непосредственным участником ближневосточных конфликтов и привело к потере огромного количества средств, техники и прочей материальной части.

При этом даже в Северной Африке сильнее всего в этот период советское присутствие ощущалось на страницах западной прессы — те же французы настолько активно обвиняли СССР в организации беспорядков в Тунисе в 1952 году, что противостояние вылилось в две недели бурных перепалок на трибуне ООН. Англичане же пошли ещё дальше и обнаружили коммунистическое влияние в восстании мау-мау. Английская пропаганда создала набор симулякров на радость Бодрийяру, рассказывая как поднявшиеся под влияние коммунистической пропаганды группировки мау-мау устраивали дикие оргии с каннибализмом и скотоложеством на месте сожжёных деревень и ферм, жителей которых заживо расчленяли, а координировал всё этот тот самый Джомо Кениата. Восставшие кикуйю, которых массово лишали земли и средств к существованию, конечно, ангелами не были, и кровь трёх десятков белых поселенцев и двух тысяч африканцев действительно на них была, но они никогда не называли себя мау-мау, тщательно задокументированные масштабы их реальных деяний на порядок меньше, влияние Кениаты было преувеличено в разы, а в качестве коммунизма на глобус натянули сову традиционных общинных структур. СССР в поддержку восставших, естественно, высказался, но это было всё его взаимодействие с ними. Логика действий англичан вполне понятна — по меркам середины 1950-х годов подавление восстания африканцев с широким применением пыток, практически бессудных казней, массовыми депортациями и с заездом джентльменов-ветеранов, вроде знаменитого Джека Черчилля, фактически поохотиться на негров смотрелось уже как-то не комильфо. Апелляция к тому, что дикари же, работала уже не очень, так что пришлось объявить их худшими исчадиями ада — коммунистами. Впрочем, никто в это толком не поверил — маккартизм маккартизмом, но даже американцам коммунистические ячейки горных районах Кении представлялись с трудом и на их решимость демонтировать британскую колониальную империю повлияли ровным счётом никак.

Во многом именно начавшая сыпаться британская система послужила приглашением для активного захода СССР в Африку. Все колонизаторы не только по разному вели дела в своих колониях, но и по разному же из них уходили. Англичане придерживались последовательного легализма — создание колонии всегда сопровождалось заключением пусть и формальных, но юридически безупречных договоров с представителями местных элит, которые чаще всего толком и не понимали, под чем подписываются. В дальнейшем колонизаторы весьма активно привлекали местные элиты к управлению, тем самым позволяя себе значительно сократить административный аппарат, по сути опираясь на уже имеющиеся структуры и стоя над ними. Свой уход и предоставлении колонии независимости непременно сопровождался организацией выборов и передачей власти новому легитимному правительству. При этом зачастую на этих выборах побеждали не самые комплиментарные Великобритании силы — например, панафриканисты вроде Кваме Нкрумы или Джомо Кениаты. Появление на карте мира независимых, но ещё не определившихся с дальнейшим путём развития стран, вроде Ганы в 1957 году и Гвинеи (Конакри) в 1958 году, было воспринято Советским Союзом как окно возможностей на Чёрном континенте.

При этом готовность к прыжку в это окно у СССР была, прямо скажем, посредственная. Первый из африканских отделов МИД был создан только в 1958 году, Институт Африки в составе Академии наук СССР — в 1959 году, в этом же году расширили подготовку африканистов в Ленинградском университете и начали в Московском. Создавались многочисленные комитеты по работе с африканскими странами, выпускались книги об Африке и африканских авторов, открывались корпункты советских газет, на страницах советской прессы появились новости об африканских делах. Из Африки приезжали как отдельные визитёры, так и целые делегации — сталинский скептицизм ушёл в прошлое, и СССР занялся поиском проводников своего влияния на континенте, прекрасно при этом понимая, что большинство из них от коммунистических идей весьма далеки. Изменения добрались и до самых вершин советской иерархии — в  ЦК КПСС сектор Ближнего Востока был преобразован в сектор Ближнего Востока и Африки, который потом вполне логично разделили на отдельные сектор Африки и сектор Ближнего Востока и Северной Африки. Советский Союз в авральном порядке открывал для себя Африку.

Ровно тем же самым занимались и американцы. В составе ЦРУ отдел Ближнего Востока и Африки существовал с конца 1940-х годов, но его африканские дела тоже были африканскими весьма условно — как и СССР, они ограничивались в основном Северной Африкой, вроде операции «Fat Fucker», целью которой был египетский король Фарук I, всем своим видом соответствующий названию мероприятия. Собственно африканский отдел выделили только в ноябре 1959 года, во многом в результате реакции отчасти на действия СССР, отчасти на попытки понять, как он будет действовать. Холодная война уже стояла перед дверью Чёрной Африки, прислушиваясь к далёкому шуму приближающихся ветров перемен, но кто-то должен был разрешить ей войти. И в «Год Африки» такие люди нашлись очень быстро.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.
Резервный канал в телетайпе.

Участники Берлинского конгресса в массе своей приветствовали решение о передаче бассейна Конго в руки «Международной Ассоциация Конго»: кто-то сам был бенефициаром этого решения, а кто-то поддался красивой риторике соратников Леопольда и канцлера Бисмарка. Больше всего поражены, как это ни парадоксально, были бельгийцы. Леопольд II давно уже понял, что подавляющая часть его сограждан не испытывает особого энтузиазма от его колониальных инициатив, поэтому старался привлекать поменьше внимания к своим действиям. Для бельгийцев в массе своей оказалось шоком обретение их королём далеко за морем владений, во много десятков раз превосходящих размером саму Бельгию. И не сказать, чтобы шокированы они были приятно.

Нет, восторги, конечно, тоже были. Например, Анри Вауэрманс, председатель Антверпенского отделения Национального географического общества, окрестил короля ни много ни мало Леопольдом Африканским, сравнивая его с такими великими фигурами как Готфрид Бульонский и Балдуин Фландрский (Константинопольский), приравняв тем самым антирабовладельческие и цивилизационные инициативы к крестовым походам. Большинство же отнеслись гораздо более сдержанно. Во-первых, были вполне обоснованные опасения, что такая серьёзная международная авантюра может поставить под вопрос нейтральный статус Бельгии, дающий ей хоть какую-то защиту от возможной агрессии. Во-вторых, неизбежно возникал финансовый вопрос – колонизация Конго представлялась дорогим предприятием, а в самой Бельгии хватало нерешённых вопросов. Особенно эта тема задевала социалистов и часть либералов, считавших африканскую инициативу короля угрозой для только хоть как-то начавшего улучшаться уровня жизни бельгийских рабочих и крестьян. Самой же главной проблемой стала статья 62 действовавшей тогда конституции. Согласно ей, для того, чтобы возглавить какое-то иное государство, кроме Бельгии, король должен получить одобрение в виде двух третей голосов в парламенте. Леопольд не был бы самим собой, если бы не имел заранее заготовленных способов решения.

Ещё осенью 1884 года он фактически спровоцировал смену правительства в стране – на фоне разгорающейся «школьной войны» между либералами, отстаивающими светское государственное образование, и католиками, выступающими за церковные католические школы, король отправил в отставку наиболее непримиримых католиков Виктора Якобса и Шарля Вуста. После этого было вынуждено уйти в отставку и всё остальное правительство Жюля Малу, убеждённого противника конголезских инициатив Леопольда. К моменту проведения Берлинского конгресса премьер-министром весьма кстати уже был Огюст Бернарт, являвшийся членом бельгийского комитета АМА. Леопольд II и Бернарт ещё очень долго будут работать вместе, история их взаимоотношений полна взлётов и падений от почти дружбы до почти вражды, но весной 1885 года у короля точно не было лучшего союзника по вопросу Конго. И монарх, и премьер-министр всячески подчёркивали, что Конго не станет частью Бельгийского королевства, это будет исключительно личная уния, в которой единственной связью будет собственно сам Леопольд II. В качестве примера успешной работы подобной схемы приводились соседние страны, где король Нидерландов Виллем III был одновременно и герцогом Люксембурга.

Другим важным доводом было укрепление престижа династии, весьма важное в условиях усиления республиканских идей, вылившихся в серьёзные социальные волнения. Кроме того, отказ парламента выглядел бы позором для короля в глазах всего мира. Лет через 15-20, скорее всего, это уже не казалось бы настолько большой проблемой, но пока это время ещё не настало. Ещё один вопрос, волновавший общественность, Леопольд решил просто и изящно. Когда речь зашла о том, каким образом он предполагает не только носить две короны, но и держать ответ перед двумя парламентами, король легко это парировал – не будет никакого второго парламента, поскольку он намерен возглавлять Конго как полновластный самодержец. Доводов против по сути не осталось и, посопротивлявшись для вида, либералы под руководством Вальтера Фрейр-Орбана поддержали закон о второй короне для Леопольда. Тем более, и во многом это стало решающим фактором, сопротивляться было уже поздно – бельгийскому монарху оказалось проще получить одобрение своих колониальных инициатив от великих держав, являющихся яростными соперниками, чем от собственных политиков и бизнесменов. 28 апреля 1885 года обе палаты парламента дали монарху разрешение возглавить одновременно два государства на принципах личной унии.

Наряду с утверждённым Берлинской конференцией свободным судоходством на реке Конго, бельгийский парламент заложил серьёзную мину под предприятие короля. Леопольду было запрещено обращаться к Бельгии за военной или финансовой помощью в случае затруднений в Конго. Страна пыталась всячески дистанцироваться от сомнительных инициатив короля, и то, как его предприятие будет выживать – это его личное дело. Таким образом, решение парламента заранее закрыло для Леопольда II не только возможность вкладывать государственные деньги, но очень сильно ограничило в кадровом вопросе, не давая официально использовать в колонии бельгийских военных, юристов и администраторов. Бельгийские политики исходили из трёх предпосылок: что никакого отношения происходящее к Бельгии не имеет; что африканские дела её никак не касаются; что со всеми вызовами король справиться сам и страну они как не затронут. Как сказал по этому поводу экс-премьер Жюль Малу: «Неплохо, что у нашего короля есть любимое хобби, позволяющее выплеснуть излишнюю энергию». Все три предпосылки в конечном итоге оказались ошибочными.

1 августа 1885 года было объявлено, что территория, которая была признана за «Международной Ассоциацией Конго» на Берлинской конференции, отныне будет именоваться Свободное государство Конго (англ. Congo Free State, фр. État indépendant du Congo). Нигде в документах конференции это название ни разу не упоминалось, переименование было очередным трюком Леопольда. Как всегда, хитроумный король старался запутать общественность – с одной стороны статус государства был заметно выше статуса некой ассоциации, а с другой – это был реверанс в сторону США, где изначально речь шла о неком независимом государстве в Африке. С этого времени официальное имя короля звучало как Леопольд II, король бельгийцев, суверен Свободного государства Конго. Уникальный пример ситуации, когда в Европе один монарх возглавлял европейское государство, будучи ограничен парламентом и конституцией, и то же время имел абсолютную власть в государстве на Африканском континенте.

Подобная ситуация выглядит как свидетельство силы короля, но на самом деле была скорее, наоборот, свидетельством его слабости. Не сумев убедить политические и деловые круги Бельгии в необходимости заморских территорий, Леопольд был вынужден заниматься колониальными делами в виде частного предприятия. Ему приходилось создавать дымовые завесы, прикрываться гуманитарными и филантропическими мотивами, скрывать информацию и лгать не только чужим правительствам, но и своей стране. Чехарда международных и частных ассоциаций могла существовать до того момента, пока на берегах Конго не обосновался Пьер де Бразза – что такое интересы частной организации, пусть и европейского монарха, против интересов Французской Республики? Вместо частного предприятия пришлось создавать частное государство, располагая при этом очень ограниченными ресурсами.

Леопольду пришлось согласиться на зону свободного судоходства под внешним давлением и на разделение финансов и юрисдикций с Бельгией под внутренним.

Из-за отсутствия возможности ввести таможенные пошлины Леопольд в будущем будет сильно ограничен в финансах – да, Конго обладало богатейшими запасами весьма актуальных на тот момент природных ресурсов. Викторианская эпоха требовала огромное количество слоновой кости для изготовления клавиш музыкальных инструментов, бильярдных шаров, игральных костей, домино, трубок и дамских украшений. Древесная смола копал шла на изготовление различных дорогих лаков. Росли в Конго и ценные породы деревьев, пригодные для изготовления дорогой мебели и отделки интерьера.

Первой проблемой с освоением всех этих богатств были дороги. Ещё когда создавались самые первые планы освоения Конго, Стэнли обозначил, что для успешной деятельности нужны порт на побережье и железная дорога, которая соединит его с основным судоходным участком реки. Тридцать километров береговой линии Леопольд получил по решению Берлинской конференции, а вот железную дорогу пока только предстояло построить, что было сложнейшей задачей как по финансам, так и по кадрам. Другой проблемой, требующей значительных финансовых и кадровых ресурсов, были обосновавшиеся на востоке страны работорговцы. Рабство, борьба с которым декларировалась в числе главных поводов создания африканского предприятия короля Леопольда, было распространено на всей территории Конго, но одно дело – бороться с ним в местных общинах или даже в небольших королевствах, и совсем другое – это противостояние с крупными торговыми конгломератами суахили-арабов, которые обладали многотысячными хорошо вооружёнными отрядами и продавали рабов в страны Ближнего Востока.

Остроту кадровой проблемы хорошо иллюстрирует тот факт, что в первые годы существования число европейцев в СГК обычно исчислялось несколькими сотнями, перевалив за тысячу только к середине 1890-х годов, причём бельгийцев среди них не всегда набиралась и половина. Джозеф Конрад в своих произведениях хорошо, хоть и немного гипертрофированно изобразил как этническую пестроту этого персонала, так и общий уровень его пригодности к выполняемой работе, который чаще всего был, мягко говоря, невысоким. Где-то до 1887 года значительную часть сотрудников составляли набранные ещё Стэнли англичане, которых потом постепенно старались заменять на бельгийцев или скандинавов.

Обширные просторы, часто занятые непроходимыми джунглями и болотами. Многочисленные раннефеодальные королевства и рабовладельческие псевдогосударства, не желающие терять свои зоны влияния. Слабо развитая или вообще отсутствующая дорожная сеть. Отсутствие у значительной части населения понимания, что такое вообще государство, как в нём жить и как с ним взаимодействовать. С такими вводными, помноженными на перспективы огромных финансовых вложений, кадровый дефицит и полное отсутствие колониального опыта, предстояло столкнуться бельгийскому королю, который воплотил свою мечту и получил землю за морем. Леопольд I имел опыт создания с нуля независимого государства, но на хорошо освоенных землях в центре Европы. Его сыну, Леопольду II, предстояла ещё более сложная задача – построить государство с нуля в землях, где его в европейском понимании никогда не существовало.

Заходите на телеграм-канал автора, там тоже много интересного.