Серия «Писатели о писателях»

В нашей рубрике “Писатели о писателях” мы стараемся отыскивать для вас разные любопытные замечания одних классиков про других своих собратьев по перу. Часто это выглядит очень неожиданно. Вы знали, например, что Александр Блок, прочитав “Дракулу”, целую ночь потом не мог заснуть? Если регулярно следите за этой нашей рубрикой, то заметку на эту тему уже читали.

А сегодня у нас еще два автора, которые редко в читательском сознании стоят рядом друг с другом. А между тем они были хорошо знакомы. Даже больше – считались друзьями и вместе шлялись по барам Филадельфии, теряя счет выпивке. Это Майн Рид и Эдгар По.

Оба тогда были молоды и оба писали стихи. Да, Майн Рид тоже писал стихи! Он публиковал их в местных журналах Godey’s Lady’s Book, Graham’s Magazine и Ladies National Magazine под псевдонимом Бедный школяр. Псевдоним был позаимствован из популярного в начале XIX века одноименного романа Уильяма Карлтона про бедного ирландского мальчика, пробивающего себе дорогу в жизни.

В общем, стихи сблизили Майн Рида с Эдгаром По. А выпивка развязывала языки. И полет воображения своего собутыльника По оценил по достоинству. Позже он выдаст про него следующую фразу:

“Колоссальный, но самый живописный лжец. Он лжет в удивительных масштабах, но с мастерством художника, и именно поэтому я внимательно его слушаю”.

Фразу эту приводит Говард Пол в августовском номере журнала Munsey’s Magazine за 1892 год. Примерно полвека спустя. По крайней мере, это тот источник, который мы сумели найти. Но явно он не пустом месте цитирует – возможно, где-то в записках Эдгара По есть такой фрагмент.

Что имеет в виду автор “Ворона”, которого самого в отсутствии фантазии смог бы упрекнуть разве что полностью лишенный вкуса человек? Да и именно это он и имеет в виду – умение полностью погружаться в вымышленный мир. Погружаться самому и легко увлекать за собой читателя.

Собственно поэтому книги Майн Рида так быстро обрели мировую популярность. На них росли многие поколения, в том числе и в нашей стране. На “Всаднике без головы”, на “Морском волчонке”, на “Оцеоле, вожде семинолов”.

Побольше бы таких “колоссальных лжецов”!

Источник: Литинтерес (канал в ТГ, группа в ВК)

Писатели – люди пристрастные и необъективные. Об этом всегда надо помнить, но почему-то многие воспринимают их как универсальных гуру, которые должны изрекать только абсолютную истину и высокоморальные максимы. И когда обнаруживаются цитаты, скажем так, спорные, то это вызывает шок. Как же так! Гуру сказал что-то не то!

Еще раз. Писатели могут ошибаться и заблуждаться даже там, где речь заходит о сфере их компетенции, то есть о литературном мастерстве. И в качестве прекрасной иллюстрации, хотим вам показать довольно скандальное высказывание мэтра мирового модернизма, ирландского писателя Джеймса Джойса.

Да-да, это автор романа “Улисс”. Романа, который мало кто может прочитать целиком. Но эта характеристика отнюдь не умаляет его достоинств. Книга действительно великая, эпохальная, прорывная и даже гениальная. Но сложная. И в этом плане она находится где-то на противоположном полюсе от “Капитанской дочки”. Внимание, не в плане гениальности, а в плане формальной простоты/сложности.

Пушкинская повесть – это шедевр абсолютной простоты подачи великолепного материала. Содержание у “Капитанской дочки” – многомерное. Литературоведам хватило на два века изучения и хватит еще на столько же.

А вот язык, построение фраз, композиция, вся подача намеренно превращены Пушкиным в нечто абсолютно прозрачное и невесомое. Это как иконопись – форма становится чистой условностью, и сквозь нее как будто сам собой струится внутренний свет.

Впрочем, зачем мы вам про это рассказываем? Вы же в школе это проходили. Это азы понимания пушкинской прозы.

И вот мы встречаем цитату Джеймса Джойса про “Капитанскую дочку”:

“Я не понимаю, как вы можете получать удовольствие от столь скудной пищи – от историй, способных заинтересовать лишь подростков, – рассказов о солдатах, воинских лагерях, предателях, благородных героях и лошадях, мчащихся галопом по безбрежным просторам. Прибавим к этому еще и девицу осьмнадцати лет, спрятанную в надежном месте, из которого ее, можете не сомневаться, преспокойно освободят в надлежащий момент. Я знаю, что русские восхищаются Пушкиным, но, если не ошибаюсь, это относится главным образом к его поэзии, о которой я не могу судить, потому что не знаю русского. Однако я вспоминаю, что когда-то читал в переводе прозу Пушкина. Это была “Капитанская дочка” – душещипательная история, которая смогла бы понравиться третьекласснику. Я считаю, что в этой вещи нет ни грана интеллекта, и не понимаю, как вы можете предпочитать Пушкина другим русским писателям, например, Толстому, который сделал почти то же самое, однако в гораздо более широком масштабе, или тому же Чехову”.

Прочитали? Вознегодовали в глубине души? Все верно, Джойс вообще ничего не понял про пушкинскую прозу. Можно списать это на трудности перевода. Но скорее всего дело не в этом, а в абсолютной противоположности художественного метода.

Как мы уже говорили, у Джойса он другой – максимально насыщенный, усложненный, наполненный миллионом отсылок, работой с контекстом и с метатекстом. Не зря ведь его называют “отцом модернизма”. Не совсем корректно, но все-таки.

А писатель, когда он настолько погружен в совершенствование своего художественного метода, зачастую оказывается даже более слеп и глух к другим классикам, чем обычный читатель. Он их просто не может воспринимать объективно. В отличие от нас с вами.

Маяковский ругался с Есениным. Шарлотта Бронте в грош не ставила Джейн Остин. Набоков называл Достоевского довольно посредственным писателем. А Бунин вообще считал, что в русской литературе среди его современников нет никого достойного, он один как перст.

И это не мешает нам ценить их всех. И Маяковского, и Есенина, и Шарлотту Бронте, и Джейн Остин, и Набокова с Достоевским, и Бунина, и Джеймса Джойса. И, разумеется, Александра Сергеевича, наше все.

Источник: Литинтерес (канал в ТГ, группа в ВК)

Кажется, что эти два русских писателя из разных эпох. И чуть ли не из двух разных миров. Но Владислав Крапивин – это ведь не только далекое советское детство, это и девяностые годы, и нулевые. У него есть рассказы и повести, написанные уже совсем-совсем в наше нынешнее время. Например, повесть “Ампула Грина” вышла из-под его пера в 2007 году, а в 2011 году он выпустил роман-сказку “Пироскаф “Дед Мазай”.

Так что нет ничего удивительного в том, что Крапивин читал Сергея Лукьяненко. Тем более, что у Лукьяненко есть повесть, напрямую связанная с крапивинским творчеством. Она называется “Рыцари Сорока Островов”. Это одно из его ранних произведений, опубликованное издательством “Terra Fantastica” в 1992 году.

Книге предпослан эпиграф, взятый из повести Крапивина “Оранжевый портрет с крапинками”:

“…дети могут воевать со взрослыми. Взрослые тоже воюют с детьми, они одичали. Но дети не воюют с детьми ни на одной планете — они еще не посходили с ума!”

Полемизируя с мэтром, Сергей Лукьяненко ставит эксперимент – придумывает такие условия, в которых именно дети вынуждены воевать с детьми. Воевать насмерть, обагряя руки кровью. А некоторые ожесточаются до того, что идут на самое запредельное насилие и подлость. Не все, к счастью. Многие убивают без всякой охоты, в честном бою. Но все-таки убивают.

По сюжету, мальчишек и девчонок по всему миру похищают пришельцы и переносят в некое пространство с сорока маленькими островами, соединенными мостами. На каждом острове стоит замок. Каждый остров – отдельная страна, населенная десятком ребят. Вот вам деревянные мечи. которые умеют превращаться в стальные во время схватки. Нужно суметь захватить все сорок островов, тогда получишь главный приз – возвращение домой. И это – единственный способ вернуться.

И длится такая жестокая игра даже не годами – десятилетиями. Ребята гибнут. Редко кто доживает хотя бы до семнадцати. Но им на смену приходят все новые и новые юные бойцы, похищенные пришельцами и заброшенные в этот безжалостный мир.

Книга получила премию “Меч Руматы” за лучшее произведение в жанре героико-романтической и приключенческой фантастики. Награда вполне заслуженная, поскольку написана повесть действительно хорошо. Лукьяненко умеет писать, этого у него не отнять.

А что интересно, сам Крапивин думал по поводу такого ответа на его творчество? Об этом он сам рассказал в интервью Юрию Никитину в декабре 1993 года:

Ю.Н. Что вы думаете относительно “Рыцарей Сорока Островов” и других вещей Лукьяненко?
В.К. Знаете, есть такое модное слово в современной политике – неоднозначно. Что-то мне в этой книге нравится, что-то мне не нравится. Мне, всё-таки, основная идея этой книги кажется чересчур жестокой. Не сам показ того, что дети могут воевать с детьми и могут быть жестокими, – это и так на каждом углу, – а то, что автор (у меня такое впечатление, может, это против его воли) преподносит это как явление логичное и вполне естественное. А мне все-таки кажется, – я вот тут согласен с мнением любимого мной, к сожалению, в этом году умершего Радия Погодина, – он говорил на каком-то выступлении… Я, говорит, зная, что такие вещи могут быть, все-таки не смогу писать о том, как, скажем, пятиклассник повалил второклассника и бьет его ногами. Хотя знаю, что это есть, и никуда не денешься, но для моего героя это противоестественно. Поэтому я ничего не могу сказать.
Ю.Н. А как вы считаете, как бы развивалась ситуация, если бы такие условия были действительно созданы?
В.К. Как бы развивалась ситуация? Видите, мне очень трудно говорить об этом, потому что, если бы возникла такая ситуация, я поставил бы туда своих героев, а не его героев, и мои герои повели бы себя иначе.

Да, Крапивин бы такое писать не стал, это правда. И если бы даже придумал мир Сорока Островов с их чудовищной Игрой, то сделал бы все, чтобы ситуация переломилась в самом начале повести. Его герои, скорее, сами бы с пустыми руками вышли навстречу свистящему удару меча.

Но разве в реальности нет тех, кто ударил бы? И разве нет тех, кто ударил бы с наслаждением? С другой стороны, литература ведь должна давать примеры другого пути, поднимать человека над собой? Или наоборот – она должна отражать нас самих, ставить зеркалом перед нашим собственным носом, помогая сделать вывод?

На самом деле, никто никому ничего не должен, конечно. В литературе есть разные жанры, есть разные писатели, есть разные идеи. И это хорошо, что в ней могут существовать и Крапивин, и Лукьяненко, и много других хороших писателей, которые могут спорить друг с другом, а могут соглашаться. Главное, чтобы они были.

Источник: Литинтерес

“Мне случалось видеть женщин, которые знали наизусть все стихи поэта, даже вычеркнутые цензурой и не вошедшие в два его тома”, – удивляется Дюма.

Ну ладно, женщины, мужчины… А что он сам думал о Лермонтове, интересно? Что ж, судя по записям Дюма, он был весьма высокого мнения о нашем гении:

“Лермонтов, о котором я уже говорил, — это ум, равный по силе и масштабу Альфреду де Мюссе, которого он очень напоминает как в написанных им стихах, так и в написанной им прозе. Он оставил два тома стихов, среди которых называют поэму “Демон”, “Терек”, “Спор Казбека и Шат-Эльбруса” и множество других замечательных стихотворений.

В прозе его сходство с Альфредом де Мюссе еще больше. “Печорин, или Герой нашего времени” — родной брат “Сына века”, однако, по моему мнению, он лучше построен и имеет более прочную основу, а потому ему суждена более долгая жизнь”.

Альфред де Мюссе – это один из ведущих французских поэтов-романтиков первой половины XIX века, который умер буквально за год до путешествия Дюма в Россию. Замечание Дюма насчет сходства “Героя нашего времени” с книгой Мюссе “Исповедь сына века” довольно тонкое. Литературоведы не сомневаются в том, что Лермонтов знал это произведение и даже сознательно сделал отсылку к нему в названии.

Приведем, например, характерную цитату из работы “Лермонтов и французская литература” Ларисы Вольперт, доктора филологических наук:

“Поэт, как отмечалось, ни разу не упомянул Мюссе, однако знакомство Лермонтова с его романом сомнения не вызывает. Примечательно, что первоначальный вариант названия лермонтовского романа — «Один из героев начала века» (6, 649), — прямо перекликался с названием романа Мюссе La confession d’un enfant du siècle (русский перевод — Исповедь сына века, — не совсем адекватен, точнее было бы — Исповедь одного из детей века). Все авторы исповедальных романов отдавали себе отчет, что рисуют типологический портрет целого поколения, но лишь Мюссе и Лермонтов (в предисловии к роману) это прямо обозначили, включив в «поколение» и себя”.

При этом Дюма опять же прав – произведение Лермонтова более заостренное и многогранное, оно производит на читателя более сильное впечатление. И, действительно, до сих пор вызывает массу эмоций, его читают и перечитывают, оно продолжает жить в нашем современном обществе. Тогда как роман Мюссе все-таки стал уделом литературоведов.

А вы согласны с мнением Дюма?

Источник: Литинтерес