Берегите тепло в сердце, котиков в доме, уют в душе. Ведь без этого мир пуст, в душе тоскливо и на сердце неуютно.
(Моя новая работа. Холст на подрамнике 30×30. Смешанная техника: гуашь, цветной уголь и пастель. Покрытие: художественный лак).
И почему он стоит дохуллион денег?
Ну , как говорится
На самом деле ответ очень простой - потому что товарищ Малевич (кстати наш, родной, советский, польского происхождения правда, но это ладно) первый кто догадался написать такое полотно и представить его аж в далеком 1915 году на выставке под названием "0,10". И причем выставить его ни как "Битва негров глубокой ночью" , а прям как черный квадрат.
Прям просто черный.
Прям просто квадрат.
Вот он, родненький.
Как бы на этом статью можно было бы и завершить, но давайте попытаемся понять что сподвигло художника на такое откровение? Ведь важно понимать что вне зависимости от того нравится вам "Черный квадрат" или нет, Малевича стоит уважать хотя бы за то, что люди до сих пор спорят говно это или шедевр.
Давайте начнем сначала.
Прям с самого начала.
Искусство развивалось еще с тех времен, когда наши предки рисовали на стенах в пещерах мамонтов , соплеменников, инопланетян (ну которые им помогали пирамиды строить, ну вы знаете). Потом люди освоили живопись красками.
Пришелец смотрит на тебя как на г*вно
Ну как освоили.
Если посмотреть на картины тех лет, то в них отчетливо прослеживаются библейские мотивы, ибо помочь художнику не умереть с голоду на тот момент могла, как правило, только церковь. Да и платила она как сдельщикам на заводе - чем больше краски потратил, тем больше денег получил. Потому художники тех лет от таких дел радостно клали болт на всякие там богохульные пропорции, перспективу и вот это все. Никто такими мелочами не заморачивался.
А потом пришел товарищ Леонард. Тогда еще не черепашка-ниндзя и не паблик во Вконтакте. И очень удачно он попал под народную волну идеи , что мол не тварь я дрожащая , а право имею. Если кто не знает , то в Средние века мейнстримом было думать что Б-г это наше все, а человек - это грязь из-под ногтей. Но в эпоху Возрождения все стало совсем не так. Начал активно набирать обороты культ тела и все такое прочее. Так что если хотите блеснуть эрудицией можете при виде накаченных младенцев на картинах смело говорить: "О , это эпоха Возрождения" . Не ошибетесь.
Так вот Леонардо да винчи начал заморачиваться с написанием портретов. И прям делал успехи. Любой фотограф подтвердит. То есть живопись начала передавать все более и более реальную картину мира.
А потом товарищ Рембрандт начал так изображать окружающую действительность, без этих ваших гламурных девиц с горностаями, что ребятам искусствоведам пришлось придумывать новую эпоху в искусстве. Так что если увидишь картины, где обычные люди занимаются своими делами, и все действо происходит в темных тонах, вероятнее всего это #Барокко.
Собственной персоной.
И вот в один прекрасный момент этих картин стало тааааак много, что любой новоиспеченный художник сразу же растворился бы в этом всем многообразии. И вся его оставшаяся жизнь свелась бы к тому чтобы писать портреты богатым шишкам или продавать пейзажи где-нибудь на площадях с такими же бедолагами как он сам.
Нужен был новый подход.
И им стал импрессионизм.
Если говорить вкратце, то импрессионисты делали все так, как их учили в академии. Так, но с точностью до наоборот. Они писали как правило очень быстро, оттого и мазки получались довольно таки небрежными, да и та самая реалистичность уже отошла на второй план. Но это было неважно, важно было заставить человека испытать эмоции через некую воздушность картин, легкости повествования если так можно выразиться, интересных цветовых решений (что по-моему мнению и является прорывом в живописи того времени), сюжетов , где люди счастливы и довольны. Люди на картинах лежат на траве/катаются на лодках/гуляют в парках? Импрессионизм.
Идея , что человек должен увидеть нечто такое что заставит его ох*еть, начала приобретать новые формы. Требовался очередной новый подход. Реальность на картинах уже была никому неинтересна, да и зачем стараться когда товарищ Нисефор принес в этот грешный мир технологию фотографии.
И тут на сцену выходит модернизм.
Причем в прямом смысле этого слова. Но об этом чуть позже.
Новый подход заключался в том, чтобы удивить зрителя казалось бы своей простотой. Чем проще - тем лучше. Если Вы видите картины, которые будто бы рисовал пятилетний ребенок, а стОит она как мост , который ремонтируют уже третий год, знайте это что-то из этой оперы. И если Вы думаете , что такое каждый может написать то Вы глубоко заблуждаетесь. На тот момент это было что-то сродни теории относительности Эйнштейна. То есть то, что сломало всем мозг.
Не все зрители конечно поняли такой подход, но еще хуже было тем самым художникам, которые на самом то деле вполне себе знали все академические приемы написания картин, но, ломая свое представление о прекрасном, свои привычки, выдавали что-то вроде "Женщины с граблями".
Та самая женщина с (сюрприз, сюрприз) граблями.
И вот тут мы подходим к самому интересному.
Была такая опера "Победа на солнцем", где Малевич работал как декоратор, и собственно "Черный квадрат" впервые был представлен там. Сама "фишка" сего мероприятия была в преставлении мира примитивными фигурами.
Я б на такое сходил.
И позже эту концепцию Малевич с единомышленниками представят на той самой выставке, где "Черный квадрат" станет в верхнем углу, где как принято во всех домах того времени, всегда была икона.
Так что сделал то Малевич наш Казимир? То есть по сути он замкнул круг. Круг развития живописи. Квадратом. Поставил точку. Люди начинали с примитивных форм, ими же и закончили. Нуль , так сказать , форм. Этим он и смог занести себя в анналы истории - наплевав на все устоявшиеся каноны представить идею в первозданном , чистом виде. Казимир сделал так, что люди , как я уже написал в начале статьи, до сих пор обсуждают его главную картину и до сих пор про нее спорят. Если быть точнее про них, так как вообще-то квадратов 4 штуки, но это уже как говорится , совсем другая история.
Итог: Малевич - классный мужик, а ты нет.
Шутка.
Ты тоже классный, особенно если ты все понял и не будешь больше судить любое искусство не зная контекста. Потому как думать что я один умный, а все остальные дураки - подход очень неправильный. Особенно если учитывать , что "Черный квадрат" прямо или косвенно оказал влияние не только на живопись, но и на другие сферы жизни будь то литература, кино, дизайн в конце концов. Согласись что глупо говорить что Бах или Моцарт это такое себе, потому что ты это не понимаешь, при условии что так или иначе они стали прародителями твоего любимого Моргенштерна. Ну или еще кого похуже.
Лежу у стены, и смотрю на ковер.
Мне 5 лет, у меня тихий час.
Целую вселенную скрывает его узор. Щекочет мой мозг через открытый глаз.
До-модернизм умирает вместе с Богом, модернизм рождается с верой в прогресс и умирает вместе с этой верой, забирая с собой в могилу все идеалы, все ценности, все правила. Когда погибает вера во что-либо, появляется постмодернизм.
Что есть после-постмодернизм и после-постмодернист? После-постмодернизм – это возрождение веры в самом широком значении этого слова, но эта вера с оглядкой на то, что по умолчанию все лишено смысла. Априори есть только спорная воля, спорная свобода и равнодушная вселенная. После-постмодернист – это Пёс-призрак Джармуша, человек, утративший веру во все идеалы и правила, но берущий на вооружение руководство самураев «Хагакуре», так как только путь самурая может дать смысл его жизни и структурировать ее.
Вера после-постмодерниста существенно отличается от веры в классическом понимании этого слова. Вера после-постмодернизма – это «как если бы я верил». Вера после-постмодерниста – это кастанедовская концепция «должен верить», когда вера не господствует, но является осознанным выбором, и ты несешь всю полноту ответственности за то, во что веришь, ты понимаешь, зачем ты веришь, при этом ты принимаешь изначальную бессмысленность всего происходящего с тобой.
Вера после-постмодерниста – это и вера Охлобыстина: «…У меня нет веры, но я понимаю, что без нее жить нельзя… У меня нет веры, но от чего-то я знаю: точно настоящий смысл моей жизни и заключается в утверждении того, во что я так и не смог поверить. Иначе никак нельзя объяснить, почему я иду в церковь и молюсь, а я иду в церковь и молюсь, иду и молюсь».
Вера после-постмодерниста может быть разной, но это всегда необходимость изнутри, а не господство извне.
30 апр 2014
Работаю над заказом для галереи художников и показываю, что получилось.(Это не выставка, поэтому без приглашений.)
Модернизм, немного кубизма, максимальное вдохновение и, конечно же, котики. Такая она, моя новая работа. Первая из серии картин, которые уже скоро уедут в галерею. Не реклама, не продажа, поэтому без ссылок и названий. Просто делюсь результатами.
В далеком-предалеком студенчестве зачитывался романами Фолкнера и Маркеса.
Я просто получал наслаждение от их богатого и сложного языка, замысловато сконструированных длинных, иногда на две страницы, предложений (особенно у Фолкнера), хитросплетений сюжета, необычности стиля изложения.
Попробовал их перечитать сейчас, будучи уже в зрелом, даже перезрелом возрасте)
Это фиаско, братаны)
Начал со «Сто лет одиночества». С трудом продравшись через первые сто страниц, я вдруг понял, что окончательно запутался в перипетиях сюжета, десятках персонажей и вообще не помню, о чем шла речь в начале повествования. Бросил. За Фолкнера решил даже не браться.
Видимо, сложные книги требуют молодых мозгов. Насколько я знаю, средний возраст пикабушников меньше 30-ти лет. Если кто не читал — самое время ознакомиться с творчеством этих великих писателей.
Дерзайте, вдруг понравится!)
Роман ирландского писателя Джеймса Джойса, опубликованный в 1922 году, давно стал символом литературной сложности. Он регулярно попадает в списки самых недочитываемых книг за всю историю человечества. Причем чаще всего он не просто попадает туда, а возглавляет такие списки.
Впрочем, если вы хотя бы заглянули в “Улисса”, вы уже опередили очень и очень многих. У джойсовского талмуда такая репутация, что даже весьма продвинутые читатели просто не хотят его открывать. Мало того, считают эту книгу… скажем так, сплошным надувательством. Мол, зачем нужно вообще писать роман, комментарии к которому можно издать отдельным толстенным томом.. А без комментариев он вообще не воспринимается.
Честно говоря, сейчас ругать Джойса – это мода. Попинал великого ирландца и чувствуешь себя крутым знатоком, разоблачившим мировой заговор. При этом не нужно читать его произведение, не нужно приводить никаких литературоведческих аргументов. Простой рецепт, которому, к сожалению, так соблазнительно последовать.
Но если оказаться чуть-чуть серьезнее и поинтересоваться, а чем собственно интересен “Улисс”, то можно открыть для себя целую вселенную.
Книга рассказывает нам про один день из жизни дублинского агента по рекламе Леопольда Блума, превращенный в эпическое путешествие сквозь время, культуру и человеческое сознание. Точная дата – 16 июня 1904 года. Почему именно эта дата? В этот день Джойс впервые встретил свою будущую жену Нору Барнакль. И увековечил его.
Название “Улисс” (латинское имя Одиссея) тоже дано не просто так. Писатель взял структуру “Одиссеи” Гомера, состоящей из 24 песен о странствиях царя Итаки, и переодел античный миф в потрепанный пиджак обывателя. Только в “Улиссе” глав меньше – 18.
Леопольд Блум превратился в еврея-аутсайдера, торгующего рекламой в газетах. Его жена Молли изменяет ему со своим импресарио (она оперная певица). Образ верной Пенелопы, ждущей своего мужа долгие годы, вывернут наизнанку. Плюс там есть еще и Телемах, сына Одиссея. Это молодой интеллектуал Стивен Дедал, альтер эго самого Джойса.
Все главы романа носят античные названия, связанные с “Одиссеей”. При этом первоисточник иронично переосмыслен. В главе “Циклопы”, например, пещера циклопов подана как ирландский паб, посетители которого увлеченно спорят о политике и прочем, демонстрируя потрясающую узость мышления. Они одноглазы в переносном смысле, не признают иных точек зрения.
В главе “Аид” Блум бродит по кладбищу, думая о самоубийстве отца и смерти своего маленького сына. Джойс показывает, что современный Аид – это экзистенциальная пустота в человеческой душе.
Кстати, а вы знали, что книгу Джойса практически сразу объявили непристойной? Поводом стала глава “Навсикая”. Отсылка прозрачная – в “Одиссее” так звали царевну феаков, которая однажды отправилась со служанками на берег стирать одежду и случайно встретила там Одиссея.
Блум на пляже наблюдает за девушкой по имени Герти, которая как бы случайно показывает ему свое нижнее белье. А он… хм… доводит себя до разрядки. Описано это все весьма завуалировано. Вот как, например, подана кульминация через метафору фейерверка:
“Ах! и лопнула римская свеча, и донесся вздох, словно Ах! и в экстазе никто не мог удержаться, Ах! Ах! и оттуда хлынул целый поток золотых нитей”.
И разумеется, все прекрасно поняли, о чем идет речь. Это вызвало ярость цензоров. В США тиражи конфисковывали и сжигали (реально!), в Англии до 1930-х годов роман не издавали.
Но главное оружие “Улисса” – не сюжет, не игры с мифологией, а стилистический хаос. Каждая глава написана в новой форме. “Сирен” Джойс строит как музыкальную фугу, в которой обрывки разговоров в баре сливаются в какофонию, имитируя пение мифических сирен. “Быки Солнца” превращаются в пародию на эволюцию английского языка: от древних гимнов до студенческого сленга.
Большое впечатление на читателей произвел финальный монолог Молли Блум – 40 страниц без знаков препинания, где женский поток сознания смешивает воспоминания, обиды и признания:
“О море море пурпурное иногда как огонь и роскошные закаты и фиговые деревья в садах Аламеды да и все причудливые улочки и розовые и голубые и желтые аллеи роз и жасмин и герань и кактусы и Гибралтар где я была девушкой и Горным цветком да когда я заколола волосы розой как делают андалузские девушки или алую мне приколоть да и как он целовал меня под Мавританской стеной и я подумала не все ли равно он или другой и тогда я сказала ему глазами чтобы он снова спросил да и тогда он спросил меня не хочу ли я да сказать да мой горный цветок и сначала я обвила его руками да и привлекла к себе так что он почувствовал мои груди и аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу да…”
Джойс издевался над читателем? Нет. Он верил, что мысль не течет гладко – она рвется, скачет, впитывает уличный шум, рекламу, обрывки стихов. Не он первый придумал технику потока сознания. Но именно в “Улиссе” эта техника была доведена до совершенства.
Интересно, что именно в наше время язык Джойса становится максимально актуальным. Его “поток сознания” по факту стал прообразом инфошума наших соцсетей, где мысли льются без фильтров. Да и вообще, бесконечные аллюзии на поп-культуру, политику и науку делают роман чем-то вроде современного “ТикТока”. Так что даже странно, что сейчас в его адрес льется столько негатива.
Если подытоживать, то “Улисс” – это грандиозный литературный эксперимент со стилями, с лейтмотивами, с подтекстами и нюансами. Именно поэтому тут требуются многочисленные комментарии, которые позволяют глубже погрузиться в творение Джойса.
Но если вам от литературы нужен только сюжет, тогда да – “Улисса” вам открывать не стоит никогда в жизни.
Источник: Литинтерес (канал в ТГ, группа в ВК)
Атеизму нужна своя доза смирения.
Когда кто-то начинает критиковать религию с позиций воинствующего научного позитивизма, у меня возникает ощущение дежавю. Как будто передо мной не современный человек, а интеллектуал конца XIX — начала XX века, который с подростковым пылом открыл для себя Дарвина, Фрейда и Конта (один из основоположников позитивизма и социологии) и теперь искренне верит, что их методы — универсальный ключ ко всем тайнам бытия.
Но мы живём не в XIX веке. Серьёзный разговор о религии, Боге и духовном опыте невозможен на языке науки столетней давности, игнорируя всю философскую мысль XX и XXI веков.
Да, модернистский проект стремился разобрать традиционные религиозные основания "по кирпичику". Однако сам этот проект был вскрыт и деконструирован философией постмодерна, которая показала: любые системы — включая научные — не абсолютны. Они относительны, зависят от языка, культуры и исторического контекста.
От Витгенштейна (границы моего языка означают границы моего мира) до Хайдеггера (язык — дом бытия) философы пришли к выводу: мы не столько познаём объективную реальность "как она есть", сколько живём внутри языковых и культурных матриц, которые эту реальность для нас конструируют.
Религиозный и научный способы описания мира — это разные "языковые игры" (в терминах Витгенштейна). Каждая игра строится по своим правилам, использует свой словарь и отвечает на свой круг вопросов. Научный дискурс блестяще объясняет, как устроены физические процессы, но он принципиально не приспособлен для ответа на вопросы "зачем?" и "что это значит?" — а это сфера этики, метафизики, экзистенциальных поисков.
Проблема "воинствующего атеиста" часто в том, что он, подобно инквизитору, объявляет свой словарь единственно верным: "Если ваши категории не совпадают с моими, значит, вы заблуждаетесь". Но его научный инструментарий просто не предназначен для решения целого ряда фундаментальных вопросов:
~ Этического: Почему, в конце концов, нельзя есть младенцев? (Наука может описать последствия, но не даст морального императива).
~ Экзистенциального: В чём смысл жизни?
~ Онтологического: Почему вообще существует нечто, а не ничто?
~ Гносеологического: Как мы вообще что-либо познаём и можем ли быть в этом уверены?
Когда философ или богослов спрашивает о природе добра и зла, о смысле страдания, о свободе воли, наука либо молчит, либо даёт редукционистские описания (например, сводя любовь к биохимии), которые явно недостаточны для полноты человеческого опыта.
Таким образом, конструктивный диалог между религией и наукой возможен только тогда, когда мы признаем условность и ограниченность любого словаря. Когда мы уважаем различие языковых игр и понимаем, что не все вопросы мироздания укладываются в рамки одной, даже самой успешной, парадигмы.
