Осторожно: много текста (без мата).

Одна моя знакомая уже довольно давно имеет отношения с женатиком. В смысле, с женатым, у которого в аусвайсе есть соответствующий штамп.

Примечательно, что при этом сама она именно себя считает настоящей женой того мужчины. И у нее это вобщем-то не шиза, а вполне себе аргументированное самомнение.

Отношения у них длятся уже примерно 6 лет. Я еще давно ее спрашивала обо всем этом. Сначала она говорила, что ее возлюбленный всё же разведется с женой. Потом спустя время она объясняла мне, что особого смысла в разводе нет, тк возникнет много имущественных и финансовых конфликтов— и поэтому пусть всё остается так, как есть.

Я ее спрашивала: «Неужели тебя устраивает быть скрываемой и тайной любовницей на второстепенных ролях?»

И на это она мне ответила, что вовсе не считает себя чем-то второстепенным. Как она мне пояснила, мужик к ней очень привязан, поэтому ей по мере возможностей удаётся крутить из него верёвки. В частности, с финансовой и материальной стороны вопроса.

Поскольку основная часть дохода у него не «белая», поэтому жена не в курсе о его настоящем финансовом положении. Жена в курсе только про «белую» зарплату, этим и довольствуется. Соответственно, любовнице жирненько перепадает из «серого» дохода.

Я у нее спрашиваю: «А как ты вообще узнала обо всех этих финансовых ракировках?»

Она ответила, что еще давно в их отношениях были ссоры в тч из-за бабла, когда мужик начинал оправдываться необходимостью расходов на официальную жену и всё такое «бла-бла-бла», типа: «Извини, дорогая, я потратил всю зарплату на жену и на семью, и потому в честь 8марта вместо золотых сережек на тебе шампунь».

Как она мне рассказала, после пары подобных финтов она его послала и заигнорила— дескать, «я себя всё же уважаю».

По ее рассказу, они на какое-то время расстались. Она предполагает, что за это время он пытался познакомиться еще с кем-то, но в итоге вернулся к ней —мириться. Тогда-то он и признался ей о «левых» доходах и пообещал впредь не идиотничать.

Я у нее спрашиваю: «А это не выглядит так, будто б он тебя покупает? Ну что вот за шампунь ты не хочешь мудохаться в отношениях, а за золотые сережки уже в принципе не прочь?»

Она ответила, что дело же не в подарках. По ее словам, когда вот тогда он стал настойчиво мириться, она хорошенько его просибурила и, пользуясь всей ситуацией, поставила ему условия— дескать, что согласна на отношения, если эти отношения будут как между  мужем и женой. При этом сама она не считает это ультиматумом, а считает разумным обоснованием самих отношений и даже обоснованием обстоятельств, при которых эти отношения вообще станут возможными. Так она и добилась того, что он стал практически полностью ее содержать и даже некисло так баловать подарками и дорогостоящим «выгулом».

Я у нее спрашиваю: «А тебя не коробит, что вот у него есть официальная жена, что он вообще-то ее тоже трахает?»

На это она мне ответила, что ее это не особо задевает, потому что жену воспринимает не как другую женщину-соперницу, а как некий такой бытовой функционал в доме у этого мужчины. Дескать, вот как будто у него есть в другом месте отдельное жильё, а там находится вот этот универсальный бытовой прибор, который типа робота и просто занимается рутинными домашними делами.

Как она мне сказала дословно: «Ну не буду же я в самом деле ревновать к роботу. Это же просто робот! А любит-то он меня».

Я у нее спрашиваю: «А что насчет детей? Ребенка-то будешь заводить?»

Она ответила, что в принципе ей и так хорошо, и желание завести ребенка не возникает.

Примечательно, что одновременно и параллельно в официальном браке у мужчины подрастает сынишка.

Я спрашиваю: «Так какая же ты жена, если нет совместного ребенка? Вы же в отношениях уже 6 лет. Так долго трётесь, и без детей. Значит, вы всё же любовники».

Она парировала, мол, бывают же бездетные пары, и вообще многие не спешат заводить ребенка, живут по 10 лет и более без всяких детей, причём намеренно и сознательно.

Я ей говорю: «Ну ок, я понимаю. Но тогда для этого должны быть причины. С жильём у тебя проблем нет. С баблом у вас всё с порядке. Здоровье тоже в норме. Карьерой ты не скована, времени у тебя полно, мужик теперь тебя практически полностью содержит. Так почему же чайлдфри?»

Она ответила кратко, что они оба не хотят— что и мужик не поднимает эту тему, и сама она не хочет. И ещё она добавила: «Может, потом как-нить попозжее. А сейчас мне самой это незачем».

Я у нее спрашиваю: «Ты понимаешь, что сын в официальном браке будет вторым после своей матери претендентом на его наследство?»

Она ответила, что всё прекрасно понимает, но это не важно, потому что основная часть его финансов «запрятана». Поэтому типа только от его личного желания зависит, кому это всё достанется. Насколько я поняла, она рассчитывает каким-то образом «наложить лапу», пока у них длятся отношения. Ну и на крайняк еще же можно убедить его составить завещание— чтоб он отписал именно ей все самое «вкусное».

Я у нее спрашиваю: «Ты же понимаешь, что завещание можно оспорить в суде?»

Она ответила, что именно поэтому нужно заполучить прижизненно— например, прямо через то же дарение или переоформить теми же путями, как он сам это делает.

Я ей говорю: «Я б на твоем месте не была так уверена. Ты в фаворе, пока он жив. Плюс учти, что мужикам сын— это всегда приоритетный наследник. И даже если мужик не проявляет к сыну внимания, пока тот еще малолетний мальчишка, то потом, когда пройдут годы, и сын вырастет и станет совершеннолетним, многие из никудышных отцов резко очухиваются и начинают проявлять к уже взрослому сыну повышенное внимание».

Она ответила, что это еще не скоро, и она не планирует так надолго.

Я уже развернулась, чтобы вернуться в дом за ключами от машины и поехать в больницу. Но взгляд упал на дырку в деревянном заборе от выпавшего сучка, из которой на меня смотрел уже знакомый глаз…

— Добрый день, соседушка, — поздоровался Егор, — могу войти? Дело есть.

Я глянула на наручные часы: 06:35. Время плюс-минус есть.

— Добрый день, Егор Васильевич, — ответила я, — заходите.

За забором под башмаками хрустнула ветка, и выпавший сучок в доске забора вернулся на прежнее место.

Невидимая на первый взгляд калитка в заборе открылась, и, осторожно переступая через связующую балку, стараясь не примять траву, вошёл Егор.

Он сразу глянул на место, где вчера стояла тачка с ковром, а потом резко повернулся ко мне.

— Тачку, значит, уже убрала? — хитро улыбаясь, спросил он.

— Ладно, говорите уже. Всё равно всё видели, так? — улыбнувшись, я развела руки.

— Видел-то я, видел. Дело не моё, конечно, но волнуюсь за нас всех. Ты же, как ушла с тачкой на свалку, так и пропала почти на час. Подумал, не случилось ли чего. Я туда. Пришёл, гляжу, а ты чего-то копаешься. Подумал, что ковёр приглянулся. Ну, думаю, мешать не буду, подожду. А ты из этого ковра мужика достала. Подмывало подойти помочь, но ты сама справилась. Подождал, пока тачку во двор закатишь, и домой пошёл.

— Так вот почему мне казалось, что за мной наблюдают, — рассмеялась я. — Ну, хорошо. А что дальше?

— Дальше я гадал, что мне со всем этим делать. Если не зовёшь на помощь, значит, и лезть не нужно. Потом приехала машина, суета в твоём дворе… А когда машина уехала, заглянул к тебе во двор. Не сразу, правда, нужда просто на двор выгнала…

— Ох, Егор Васильевич, — только и смогла сказать я.

— Не перебивай, я ещё не всё рассказал, — нахмурился сосед. — Сперва подумал, что твои гости просто уехали, а ты с этой своей находкой дома осталась. У меня там дальше, — сосед махнул рукой, — ещё один такой глазок в заборе есть. Гляжу, а по двору какой-то мужик ходит. Посмотрел тачку, ковёр пощупал. Дом обошёл, в окна позаглядывал… Шапочка у него на голове ещё такая чёрная, не понять, кто такой. Видать, мужик понял, что в доме никого нет, вышел в калитку и исчез.

— А вот это уже не очень хорошо, — сказала я, почувствовав, как поднялись волоски на руках под рубашкой.

— Но это ещё не всё, — сказал сосед, доставая из нагрудного кармана паспорт. — Вот это я нашёл в брошенной машине в лесу… Как раз накануне твоего приезда. Глянь, никого не напоминает?

Я взяла из мозолистых рук красную книжечку, открыла… и меня, словно кто-то обнял сзади, только что вошедший в жарко натопленный дом с мороза. Дрожащими пальцами я погладила фото мужчины с тёмно-русыми волосами, который смотрел на меня карими глазами.

— Веденеев Руслан Артёмович, — прочитала я вслух... — 33 года… женат. — И где вы говорите, нашли эту машину?

Сосед повернул голову в сторону леса, почесал затылок, а потом выдал:

— Ты бы мне подкинула за информацию. Так, немного, по-дружески, на мешок сахара. Я опару хочу поставить. Курочки у меня. Сгоню сомогоночку и на корма обменяю… А тебя яйцами свежими буду угощать…бесплатно.

— Шантажист и вымогатель, — ответила я, не отрывая глаз от фото в паспорте.

— Нет, Люда, я просто пенсионер, — ответил Егор. — А машина там дорогущая.

— Я дам вам денег на два мешка сахара. Показывайте.

— Ты, давай, выкатывай свою машину, путь не близкий, — кивнул сосед в сторону гаража. — Нам туда ехать придётся.

— Хорошо, — ответила я, — только мне в больницу нужно попасть к восьми утра.

— В больницу? — испуганно отшатнулся сосед. — Так эта кровь на ковре, то, что я думаю? Сильно мужик пострадал?

— Операцию сделали, — ответила я, поднимаясь по ступенькам и входя в дом. — Черепно-мозговая травма и сильный болевой шок с вре́менной потерей памяти. Но всё обошлось…вроде бы... Меня помнит…Заходите.

Он кивнул и, переступив порог, на мгновение замер, бегло окинув взглядом прихожую. Его нос вздрогнул, улавливая тот самый сладковато-металлический запах, который уже въелся в моё сознание, — запах крови, приглушённый мылом и бытовой химией. Он ничего не сказал, но взгляд стал другим — не любопытствующим, а оценочным, отеческим.

Я рванула было в ванную, но он двинулся следом, как тень. Его глаза сразу нашли улики: оцинкованное корыто, где темнела вода над дорогим костюмом, и пластиковый таз — с рубашкой и прочими вещами.

— Погоди, — мягко, но твёрдо остановил он меня. — Не тронь.

— Я просто... Они очень дорогие, — сжалась я, чувствуя себя пойманной школьницей. — Их нельзя просто так...

— Я вижу, что дорогие, — Он потыкал пальцем воздух в сторону корыта... — Шерсть, шёлк. Их, дура, если не знать, только испортить. Холодная вода, специальный порошок... Всё это можно в порядок привести.

Я смотрела на него, и во мне боролись недоверие и безумная надежда. Мне так хотелось спасти эти вещи. Спасти его вещи. Часть того налаженного, роскошного мира, из которого он выпал.

— Ладно, — Егор вздохнул, приняв решение. — Сначала мы с тобой едем смотреть на машину. Вещи я сам в порядок приведу, и здесь... — он повёл носом, — следы отмою. Чтобы духу чужого не осталось. Поняла? Ключи только от дома оставь.

В его словах была такая непоколебимая уверенность, что мне оставалось только кивнуть.

— А ковёр? — вдруг вспомнила я.

— И ковёр потом в одно место уберу. В горную расщелину. Там ему и лежать. Безвозвратно.

— Хорошо, — согласилась я, выходя из ванной. — Ещё нужно собраться. Спала мало, нужно кофе в термос налить, чтобы по дороге за рулём не уснуть. И успеть заехать купить костюм санитарки, чтобы не привлекать внимание в больнице.

— Постой, — остановил мою суету с термосом и банкой кофе Егор, — магазин медицинской одежды откроется в девять, а то и десять. Возьми что-нибудь из шкафа Аллы Ивановны, свекрови своей покойной.

— А…, — обернулась я.

— Ты ничего о своих свёкрах не знаешь?

Я только помотала головой.

— Так, она последние десять лет санитаркой работала. Худющая была, как ты… Отказывалась дома на пенсии сидеть. График удобный и среди людей бывала и дома всё успевала… Эх. Там этот ковид и подхватила.

— Только у меня наличные в машине остались, в бардачке, — сказала я, сняв с крючка сумочку и заглядывая в кошелёк.

— Та, брось. Выедем со двора, тогда и до денег будет. Где кофе? Я тебе термос организую. Иди выбирай себе форму.

Я пришла в себя на пассажирском сиденье. Голова гудела, тело было ватным, непослушным. За окном мелькали огни ночной трассы. Машина неслась куда-то с бешеной скоростью.

— Проснулась, мышка моя серенькая? — его голос прозвучал рядом, сладкий и страшный, как яд.

Я дёрнула ручку двери — она была наглухо заблокирована. Предусмотрительный гад, специально установил этот чёртов детский замок «для моей же безопасности».

— Не суетись. Уже ничто не спасёт тебя от тебя самой. Ты ведь всегда была склонна к депрессиям, да, Людочка? После моей… гибели… — он фальшиво вздохнул, и от этого звука меня передёрнуло.

Лёня говорил спокойно, почти ласково, и каждое слово впивалось в кожу ледяной занозой.

— Я же тебе оставил в наследство квартиру, деньги на счетах. Даже дом своих покойных родителей. Казалось бы, живи да радуйся. Ан нет. Ребёнка твоя утроба не удержала, но это уже твоя вина. Нечего было так сильно себя накручивать на моих похоронах.

Он бил точно в больное, в самое незажившее. Лёня знал все слабые места.

— Но нет! Мало тебе было играть в безутешную вдову! Ну зачем тебе нужно было лезть на свалку и откапывать этот криптокошелёк?! — его голос впервые сорвался на крик, и в нём плескалась настоящая, дикая ярость. — Золотоискательница, твою мать! Если его там закопали, значит, так нужно! Чего было лезть?! Ты всё испортила! Весь мой гениальный план!

Он резко ударил ладонью по рулю, и машина дёрнулась.

— Я так красиво всё подстроил… И мой конец, и его конец… А ты… ты всё раскопала. В прямом смысле. Теперь мне придётся убирать и тебя. К счастью, твоя биография сама просится в некролог. «Не справилась с потерей мужа и ребёнка… Свела счёты с жизнью». Поэтично, не правда ли?

— А вот мы и приехали, Людочка. Это одна из элитных высоток твоего нового парня, — Лёня прыснул от смеха, — чтобы твоё «самоубийство» выглядело логично — от несчастной любви к богатому покровителю. Он ведь твой крипто-покровитель, да?

— Ты ненормальный, — вырвалось у меня, — Розу ты тоже убил?!

— Розу убило нежелание её мужа принять решение о новом перспективном сотрудничестве, — зло бросил Лёня.

Вытащив меня из машины, он с железной хваткой впился мне в руку выше локтя. В ту же секунду я почувствовала холодное круглое дуло, упёршееся мне в бок, под ребра.

— Один звук, одно движение — и первая пуля полетит в голову охранника, — его шёпот был беззвучным, как шипение змеи. — Вторая — в тебя. Не испытывай судьбу. Ты же знаешь, без пистолета и хлороформа ты бы мне здесь же накостыляла. А я этого не люблю.

Только после этого его лицо преобразилось — появилась широкая, беззаботная улыбка, блеск в глазах. Маска идеального участника корпоратива была надета в мгновение ока.

Он толкнул дверь, и мы вошли в просторный холл нового, еще не потерявшего запахи дорогих отделочных материалов здания. На стенах из светлого мрамора мелькали огоньки светильников. Воздух пах лаком, бетонной пылью и деньгами, потраченными с размахом.

— Привет! Мы с корпоратива, девушка забыла ключи от дома, — бросил он охраннику на ресепшене уже обычным, весёлым голосом, не ослабляя хватки и не убирая ствол.

Тот лениво кивнул: «Не прописаны. Проходите, только паспорта оформим».

— Да без вопросов! Сейчас спустимся — всё оформим! Спасибо! — весело парировал Лёня, уже втягивая меня в холл.

Двери лифта закрылись за нами беззвучно. Идиллия спала с его лица мгновенно, как дешёвый грим. Он ткнул кнопку последнего этажа. Лифт с тихим гулом поплыл вверх. Он не смотрел на меня, уставившись на табло с меняющимися цифрами. В его профиле не было ничего человеческого.

— Ну что, мышка… — произнёс он наконец, не оборачиваясь. — Полетаем?

Мы вышли на крышу, и он, держа меня под прицелом, подошел к самому краю.

— Знаешь, Люда, преступники часто возвращаются на место преступления. И я не исключение, — Лёня начал расхаживать по крыше, словно на сцене, размахивая пистолетом. Его голос звучал приглушённо из-за шума ветра. — Понесло меня на ту свалку. Хотел убедиться, что «клад» надёжно спрятан. И что я обнаружил? Вандалы разграбили «гробницу фараона»! — в его тоне звенел сарказм, от которого похолодела спина. — Мало того — саркофаг, коим являлся дорогущий сирийский ковёр из кабинета мультимиллионера, — исчез.

Он сделал театральную паузу, пытливо глядя на меня, ловя мою реакцию.

— Тогда я решил пройтись по улицам, заглянуть во дворы. И, о чудо! Во дворе моих покойных родителей обнаружил тачку, а в ней… — Лёня развёл руками, запрокинул голову и залился неестественным, визгливым смехом. — А в ней — знакомый коврик! Не мог подумать, что ты, такая чистюля, полезешь на свалку. Интересно, что ты там забыла?!

Он резко крикнул последнюю фразу, и эхо разнесло её по ночному городу, будто его безумие заражало само небо.

— Нужно было сразу найти вас обоих и прикончить! Я кинулся во двор исполнять своё накатившее желание. Но дом оказался пуст и заперт. Пришлось убираться, пока меня не обнаружили те два старых хрыча — Егор и Игорь, военные пенсики-неудачники.

Лёня ловко вскочил на парапет, балансируя над пропастью. Меня бросило в жар. Одно неверное движение ветра — и он улетит вниз, увлекая за собой все свои чудовищные тайны.

— Кто мог тебе помогать? Гадать даже не пришлось. Конечно, наш добрый доктор Айболит — Генка со своей дрессированной мартышкой Светочкой! Я рванул в их клинику. Но — облом. За год докторишки успели перевестись. Земля не без добрых людей, — он подмигнул мне, будто мы были заодно. — Я нанял тех же пацанов, что любовно свернули тот самый аппетитный ролл из иранского ковра с начинкой из бизнесмена-киптовалютчика. И они нашли мне звёздную Пушкинскую парочку — Руслана и Людмилу — по следам доброго доктора.

Он кайфовал от самого себя, рассказывая это всё, стоя на самом краю.

— Первый удар решил нанести, сообщив Розе, где находится её непутёвый муж. Но ты уже успела перетянуть его на свою сторону. Как?! Он же при смерти был! А со мной строила из себя паиньку, которая до свадьбы — ни-ни…

— Ты чудовище, — произнесла я с такой ненавистью, словно передо мной и правда стоял не мой муж, которого оплакивала весь год, а кто-то другой, просто очень похожий.

— Я? Да. Чудовище. Наверное, — с совершенно другой интонацией произнес Леня, как безумец, к которому на мгновение вернулся рассудок. — Подстроил смерть брата-близнеца, чтобы бросить свою любимую беременную жену. Безумие — ты можешь сейчас сказать. А знаешь, почему я это сделал? Я же любил тебя, больше жизни. Боготворил…

— Тогда почему? — из моей груди вырвался крик, который эхо размножило и разнесло по всей крыше.

— Хочешь знать? Ну что же, перед смертью имеешь право. Антон или Антонио Мюррей, если быть точнее. Приехал в город по приглашению Руслана Веденеева. Чушь! — Лёня замолчал, поднял голову, а потом резко обернулся. — Это я должен был поступить на службу в эту компанию. Я! Но совершил глупость. Деньги и счастье любят тишину. Да, Людочка? А твой муж — дебил, — Леня ударил себя в грудь, — во время звонка своему единственному брату-близнецу поделился с ним радостью. Сказал, что нашел отличное место и, болван, назвал компанию. В тот же день Антон отправил своё резюме в Веденеевский центр, и его кандидатуру одобрили. И это был первый удар!

Леня спрыгнул с парапета и подошел ко мне так близко, что показалось, будто я слышу биение его сердца.

— Вторым ударом было узнать, что моя любимая жена беременна.

Он снова отошел и отвернулся, но лишь на секунду.

— Что? — прошептала я, и слёзы потекли по щекам, смешиваясь с каплями усиливающегося дождя.

Леня снова подошел ко мне и заговорил, глядя в глаза.

— А ты никогда не задумывалась, почему я настоял на ДНК-тесте? Вообще никаких мыслей в голову не приходило?

Мои губы дрожали, а мозг отказывался верить в то, что слышу.

— Я не обвиняю тебя, Людочка, нет. Всегда был уверен в тебе на все сто...

— Тогда почему? — сквозь слезы выдавила я.

— Ты болела гриппом, второй день. Высокая температура. А я — баран, вместо того чтобы остаться дома и ухаживать за больной женой, укатил в командировку.

Леня отвернулся и отошел, но, сделав два шага, снова повернулся.

— Я хотел заработать, чтобы отвезти нас на тот остров, картинку которого ты повесила над письменным столом. Чтобы там, под шум океанской волны, зачать нашего первенца.

— Но ты вернулся в этот же вечер, — даже не пытаясь поднять руку, чтобы вытереть слезы, произнесла я.

— Нет-нет-нет, моя хорошая. Я вернулся ровно через неделю, согласно купленному обратному билету. И меня сильно удивило, почему ты спрашиваешь, где я нашел ключи от квартиры и свой телефон. А потом еще и узнаю, что моя любимая мышка беременна.

Все, что еще теплилось в моей душе, покрылось инеем. В голове зашумело, а перед глазами пошли круги. Меня качнуло в сторону, и я схватилась за основные антенны.

— Ты хоть бы подумала, как я могу оказаться на пороге нашей квартиры, если несколько часов назад улетел на самолете.

Он приставил пистолет к своему виску, но тут же убрал его.

— Но Антон нашел в себе смелость и признался, что воспользовался тобой в моё отсутствие. Сказал, что у тебя был сильный жар и он не смог устоять. Что это просто случилось.

Мои пальцы, сжимающие основание антенны, заледенели. Уже и правда хотелось самой сброситься с этой крыши от такого позора.

— Мы и правда были сильно похожи. Я не обвиняю тебя и никогда не обвинял. А вот Антону поклялся отомстить. ДНК-тест показал стопроцентное совпадение… не с моим образцом, конечно же. И я задумал его убить, заняв его место.

Снова дулом пистолета Леня провел по своему лицу от виска к скуле.

— Роза была беременна от тебя, — не думая, произнесла я.

— Она могла быть беременна от кого угодно, — снова взорвался Лёня, — учитывая, как легко она раздевалась. Ты просто не знаешь её «послужной» список, не видела. А я видел. Марк Семёнович — отец наш добродетельный — прислал мне накануне, как её сбросили с крыши.

Леня снова взобрался на парапет крыши и развернулся, подставляя лицо под капли дождя, словно пытаясь остудить свою ярость. А потом снова обратил свой взгляд в мою сторону.

— А я ведь собирался вернуться к тебе, Людочка. Не как Леонид — видел, как ты попрощалась со мной на кладбище на годовщину похорон. Как Антон Мюррей. Залечить твои раны, так скажем. Но моя девочка тихо шла, шла, шла и тайну на свалке нашла…

— Ты следил за мной?

— Весь год. Доставщики продуктов каждый раз отзванивались и докладывали мне о твоем плачевном состоянии. Я узнал, где ты делаешь заказы, и нанял пацанов.

Снова спрыгнув с парапета, Леня подошёл ко мне.

— Тебе же вздумалось свозить телефон, свой и даже мой ноутбук, на проверку этому хакеру-шмакеру Захару, который обнаружил и удалил всё моё шпионское ПО. Дезинфекцию решила устроить.

— Откуда мне было знать? — крикнула я ему в лицо. — Ты поступил бесчеловечно.

— Бесчеловечно? — Лёня снова подошел к парапету и поднялся на него. — Ты уже спала с Веденеевым, так? Предала меня второй раз.

— И ты решил сбросить меня с крыши? — перебила я его, собрав всю свою волю в кулак. Внутри всё дрожало, но голос прозвучал твёрдо. — Не боишься, что здесь везде камеры?

— Камеры? — Лёня презрительно фыркнул, обводя рукой периметр крыши. — Не смеши! Это всё дешёвые муляжи! Видишь, даже лампочки…

Он не договорил. Его взгляд внезапно замер, уставившись в одну точку — на камеру, укреплённую на углу парапета. Она смотрела прямо на него. И в этот миг в её чёрном глазу вспыхнула крошечная алая точка. Холодная, безразличная, живая.

Я увидела, как его лицо исказилось. Не страхом — шоком, оскорбленной гордости. Потеряв равновесие от неожиданности, он отшатнулся, его нога по инерции сделала неверный, резкий шаг назад и зацепилась за едва заметный провод, тянувшийся по краю.

Всё произошло в полной тишине. Он не успел издать ни звука. Только его глаза, полные дикого непонимания, встретились с моими на долю секунды. А потом он исчез. Просто растворился в темноте за краем крыши, будто его и не было.

«Офелия! О нимфа! помяни

Грехи мои в своих молитвах.»

(Акт III, сцена 1, Гамлет. Шекспир)

Наступила тишина. Глухая, давящая, гулкая. Ветер, который только что пытался столкнуть меня следом за ним, теперь казался единственным, что ещё было живым на этой крыше.

Нет. Нет. Я тоже жива.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, вдохнула полной грудью ледяной, колючий воздух и заставила ноги оторваться от места. Первый шаг. Второй. Я подошла к той самой камере, из-за которой он сорвался. Её чёрный глаз всё так же смотрел на меня. Безразлично. Но я должна была верить, что за ним кто-то есть. Что этот красный огонёк — не просто лампочка, а моя связь с миром.

Я встала прямо перед объективом, выпрямила спину, отбросила со лба мокрые от дождя волосы.

— Если вы меня видите… если слышите… — мой голос прозвучал хрипло, но я заставила его звучать чётче. — Моё имя Людмила. Я женщина Руслана Веденеева. Он меня сейчас ищет. Очень ищет.

Голос снова дрогнул. Я сглотнула горький ком, подступивший к горлу, и продолжила, выговаривая каждое слово, как заклинание.

— Пожалуйста, позвоните ему. Немедленно. Его номер… 8(918) 34… Скажите, что меня похитили. Что я на крыше. Что я жива, невредима и жду. Жду, когда он заберёт меня отсюда.

Я отвела взгляд от камеры, посмотрела на пустой край парапета.

— Похититель… он был неосторожен. Сорвался. Всё зафиксировано. Эта камера… всё видела.

Я замолчала. Формально я сказала всё, что было нужно. Координаты, обстоятельства, призыв о помощи. Но внутри оставалась пустота, которую нужно было заполнить. Сказать главное.

Я наклонилась к камере ближе, будто это не объектив, а его ухо, и прошептала так тихо, что, наверное, микрофон не уловил. Но я должна была это сказать.

— Руслан… я люблю тебя. Я жду.

И после этих слов что-то щёлкнуло внутри. Паника, сжимавшая горло, отступила. Её место заняла усталая, но твёрдая решимость. Я сделала всё, что могла. Теперь нужно было просто дождаться.