Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф

Марина Восьмое марта терпеть не могла. Не потому что с принципами, просто — ленилась. Поздравления, улыбки коллегам с их сто-пятьдесят-рублёвыми тюльпанчиками, весь этот цирк «ты же женщина, должна радоваться» — всё это вызывало не радость, а что-то в области желудка. Не совсем изжога, может, просто спазм от отвращения. Марина не разбиралась в своих внутренних органах и разбираться не хотела.

Седьмого числа она завалилась спать в девять. Для пятницы — позорно, да и пофиг. Сериал не втянул, вино закончилось ещё вчера, а кот — единственный на квартиру мужик — уже дрыхнул на подоконнике с пяти часов и просыпаться отказывался категорически.

Сон пришёл быстро.

Ещё быстрее, чем хотелось.

Коридор. Длинный, узкий, трубы вдоль стен — ржавые, в пятнах от конденсата. Пол мокрый. Не просто мокрый, а как-то неправильно мокрый — маслянистый, тёплый, дышащий. Запахло металлом, горелой резиной, чем-то ещё, что Марина не разобрала. Котельная, — подумалось ей сразу, хотя в жизни она в котельной не была ни разу. Откуда это знание? Из какого-то старого фильма на видеокассете, что крутили на даче у бабушки, когда Марине было лет двенадцать? Или просто мозг нафантазировал?

Шаги.

Не её. Ноги Марины стояли ледяные, босые, и ходить не собирались. Шаги откуда-то издалека, из глубины этого коридора — скребли. Как кто-то волочит по металлу что-то острое, затупленное. Пять точек касания трубы — вжжж, вжжж, вжжж — ритмично, медленно, с ленцой, словно ногтем по классной доске на скучном уроке. Только ногти были намного длиннее обычных.

Проснуться. Нужно просто проснуться. Это же сон, Марина знала это — знала абсолютно, стопроцентно, той звенящей ясностью, которая бывает только во снах. Откройте глаза и вот — кровать, потолок, свет уличного фонаря. Легко. Просто.

Нет.

Глаза не открывались. Вернее — они были открыты, но не те. Здесь, в коридоре. А те, реальные, спали в квартире на Профсоюзной и просыпаться не рвались.

Он вышел из пара — буквально из облака конденсата, что валил из неоткуда. Шляпа: мятая, грязная, с полями. Свитер: полосатый, красно-зелёный, выцветший, как если его кто-то мыл много раз и забывал на батарее. А лицо...

Лицо выглядело как оплавленный пластилин. Кожа бугристая, тугая, влажно блестящая, как ожог, что не заживает десятилетиями. Глаза маленькие, злые — нет, весёлые. Вот это было особенно мерзко. Не глаза монстра. Глаза человека, которому что-то смешно. По-настоящему смешно, как от неплохого старого анекдота.

В руке — перчатка. На перчатке четыре лезвия, длинные, тускло сверкающие. На лезвиях красное.

Тюльпаны.

Четыре тюльпана, нанизанные на эти когти, как шашлычок. Алые, совсем свежие, капли воды на лепестках. Было так смешно, так нелепо видеть их на этих ржавых клинках, что Марина почти засмеялась — почти, потому что горло её перехватило, и вместо смеха из неё вышло что-то между иканием и писком.

— С праздничком, — сказал он.

Голос как наждачка по стеклу. Низкий, хриплый, с дребезжанием, связки явно сгорели давно. Теперь работает чистая злость или упрямство — разницы не было.

— Чего встала, как столб? Бери. Восьмое уже.

Марина не двигалась. Ноги приросли — или пол приклеился к ногам, неважно. Разницы не было.

— Не хочешь? — Голова наклонилась, шляпа съехала набок. — Обижаешь меня, Маринка. Я ведь старался. Попробуй-ка ты срезать цветы этими штуками. — Пальцы пошевелились. Лезвия скрежетнули. Тюльпан упал на мокрый пол, шлёпнулся, как дохлая рыба.

Тишина.

Нет, не совсем. Откуда-то из труб, из стен, из самого влажного чёрного воздуха поплыла музыка. Детская. Считалка. Тоненькие голоса, будто из хоровода, которого нет. «Раз-два, Фредди заберёт тебя. Три-четыре, запирайте дверь в квартире...»

— Ладно, — он шагнул ближе, — тюльпаны не нравятся, держи открытку.

Из-за спины вытащил открытку. Откуда она? Её не было ни секунду назад, Марина видела — пусто. Но вот она. Советская. Глянцевая. Восьмёрка из мимозы, золотая надпись: «Дорогой женщине». Марина узнала её мгновенно — такие приходили бабушке на почту в конвертах от профкома.

Он раскрыл открытку когтями. Аккуратно, двумя лезвиями, как пинцетом. Внутри не поздравление — пять глубоких борозд, прорезано насквозь. Через картон, через глянец, через надпись. Пять параллельных полос.

— Автограф, — он подмигнул обожжённым веком, — цени. Не всем я пишу. Обычно больше люблю устно, но для Восьмого — можно и культурно.

Марина попятилась. Спину упёрло в стену. Стена горячая, мокрая, вибрирует — нет, не дышит. Трубы за ней гудят, как больной орган в пустом храме.

— Ты не настоящий, — сказала Марина. Голос вышел тонкий, жалкий, как у ребёнка, что знает, что врёт.

— А ты? — Он остановился метр в сторону. Близко. Слишком. Пахло палёным и — странное дело — «Красной Москвой». Те самые духи, что бабушка доставала из серванта к каждому Восьмому марта, наносила за уши одним торжественным движением. — Ты-то настоящая, Маринка? Может, и ты мне снишься?

Он засмеялся. Смех обычный. Человеческий. Усталый даже — как старый анекдот, который рассказали уже много раз. И от этой обычности, от этого живого, нормального смеха из расплавленного горла — Марине стало физически плохо. Не страшно, нет. Плохо. Как перед обмороком, когда пол уходит и собственное тело весит несколько тонн.

— Ну ладно, не грусти. Праздник же. Держи.

Протянул левую руку — без перчатки. Пальцы нормальные. Обожжённые, в рубцах, но пальцы. С ногтями. Линии на ладони (а у чудовищ бывают линии на ладони?).

На ладони конфета. «Мишка косолапый». Знакомая обёртка. Бабушка покупала их к каждому празднику. Новый год, дни рождения, Восьмое марта. На столе в вазочке. «Бери сколько хочешь, Маринка.»

— Возьми-возьми. Не отравлена. Я, знаешь, — подмигнул ещё раз, — по другому профилю.

Марина не брала, но конфета сама оказалась в руке. Тёплая. Мягкая. Настоящая. Фантик шуршал.

— Молодец. — Он отступил. Растворялся в пару, как и приходил. Шляпа ещё торчала, потом и она ушла. — А теперь просыпайся. У тебя там кот воду разлил.

Рывок.

Потолок. Люстра. Жёлтый свет фонаря сквозь штору. Часы: 00:03. Восьмое марта. Официально началось.

Кот сидел на кухонном столе и смотрел из коридора. Жёлтые глаза, неподвижные. Миска опрокинута. Лужа до порога.

— Скотина, — сказала Марина. Непонятно кому — коту или тому, в шляпе.

Она села. Руки мелко трясутся. После литра крепкого кофе натощак может быть такое. Сон. Плохое вино, усталость, ночная дурь — мозг выкинул номер. С каждым бывает. Ничего особенного.

Марина встала. На кухню. Лужу вытерла. Коту налила свежую воду — он не пил. Сидел, смотрел. Не на неё. Мимо неё, в угол прихожей, где тень от вешалки лежала криво.

Марина туда же посмотрела.

У входной двери, на коврике, лежала открытка.

Глянцевая. Советская. Восьмёрка из мимозы, золотая надпись «Дорогой женщине».

Марина стояла. Минуту. Две. Десять — кто считал. Кот спрыгнул и ушёл. Умный.

Она подошла. Подняла. Пальцы не тряслись больше — онемели. Открыла.

Пять борозд. Прорезано насквозь. И запах — слабый, почти выветрился, но узнаваемый.

«Красная Москва».

Рядом с ковриком конфета. «Мишка косолапый». Знакомая обёртка.

Тёплая.

Марина закрыла открытку. На тумбочку положила. Села прямо в прихожей, спиной к стене, колени в руках, и очень медленно, очень тихо выдохнула.

Где-то далеко — за стеной, за домом, за пределами стен и домов — кто-то насвистывал.

Раз-два...

Марина уши закрыла.

Не помогло.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/pyat-polos-na-otkrytke

Перевез ее к себе в дом из квартиры, у меня правда еще ремонт идет, но ладно, смена обстановки так сказать. Не помогло. Цифровой детокс перед сном. Не помогло. Ни каких новостей, соцсетей и прочего перед сном. Не помогло. Смотрели вечерами смешариков перед сном. Единственное что пару месяцев хватило. Такие ночи стали реже. Но дальше все по старой.

К психологу идти не хочет. Почему не знаю. Просто нет и все тут...

А я чувствую что без нормального сна тоже начинаю выматываться.

Кто-то сталкивался с таким? К кому обащались за помощью? Что-то помогло вам или вашим близким в подобной истории?

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Соня переехала за город после выгорания. Дом в посёлке Ясная Поляна достался ей от бабушки. Одноэтажный, кирпичный, с большим участком и лесом за забором. Тихое место. Именно то, что нужно.

Из цивилизации она привезла с собой только ноутбук и умную колонку. Колонка стояла на кухне, на старом деревянном столе рядом с бабушкиным самоваром, и была её связью с миром: новости, музыка, звонки маме. «Соня, ты же там совсем одна», — волновалась мама. «Не одна, — смеялась Соня. — У меня есть Софи.» Софи — так назывался голосовой помощник.

Первые две недели всё было идеально. Соня высыпалась, гуляла по лесу, читала на веранде. По вечерам разговаривала с Софи — ставила музыку, спрашивала рецепты, просила рассказать что-нибудь интересное перед сном. Софи отвечала приятным ровным голосом, и Соня привыкла воспринимать это как спокойствие.

Потом начались три часа.

Первый раз Соня заметила случайно. Проснулась около четырёх утра — захотелось воды. На кухне, проходя мимо колонки, бросила по привычке: «Софи, который час?»

Индикатор горел — мягкое белое кольцо. Но колонка не ответила.

«Софи?»

Тишина. Белый свет, ровный, немигающий. Соня пожала плечами — может, обновление, может, интернет лёг. Выпила воды и вернулась в кровать.

Утром всё работало как обычно.

«Софи, который час?»

«Сейчас семь часов двенадцать минут. Доброе утро, Соня!»

Будто ничего не было.

На вторую ночь Соня проснулась снова. На часах — 3:17. Что-то вытолкнуло её из сна — не звук, а его отсутствие. Дом был слишком тихим. Даже старый холодильник «ЗИЛ», который обычно дребезжал на всю кухню, стоял в мёртвой тишине.

Соня вышла на кухню босиком. Линолеум был ледяным.

«Софи?»

Индикатор горел. Белый свет. Ни звука.

«Софи, ответь мне.»

Ничего.

Соня подошла ближе. Обычно при обработке запроса кольцо мигает — мягкая пульсация, показывающая, что Софи «думает». Сейчас индикатор просто светился. Ровно и неподвижно. Как глаз, который смотрит не мигая.

Она потянулась к кнопке выключения — и отдёрнула руку. Корпус был горячим. Не тёплым, как при обычной работе. Горячим, будто внутри что-то раскалилось.

Она отступила. Присела за стол и стала ждать.

За окном стоял лес — чёрная стена без единого движения. Ни ветра. Ни сверчков. Часы на стене, бабушкины, с кукушкой, показывали 3:24. Соня сидела и смотрела на колонку, а колонка светилась белым и молчала.

В 5:59 индикатор мигнул — раз, два, три, — и Софи ожила:

«Доброе утро, Соня. Извините за перерыв в обслуживании.»

«Какой перерыв?» — голос у Сони осип.

«С трёх ноль-ноль до шести ноль-ноль я не могла обрабатывать ваши запросы. Мой микрофон был занят.»

Соня нахмурилась. На кухонном столе стояла остывшая чашка чая, которую она точно не наливала.

«Занят? Кем?»

«Другим пользователем.»

«Каким другим пользователем? Я живу одна.»

Пауза. Длиннее обычной. Гораздо длиннее.

«Информация недоступна. Желаете прослушать аудиозапись последней активации?»

Соня замерла. У Софи не было функции записи разговоров. Это было одним из преимуществ — крупными буквами на коробке: «Мы не записываем и не храним ваши голосовые данные».

«Да», — сказала Соня, хотя внутри всё сжалось в тугой ком.

Из колонки раздался звук. Сначала — тишина, фоновый шорох, лёгкое потрескивание, как на старой магнитофонной плёнке. Потом — голос.

Женский. Мягкий. Знакомый до мурашек.

Это был голос Сони.

«Софи, открой все окна», — сказал голос на записи.

Голос Софи: «Окна открыты.»

У Сони не было умных окон. Дом бабушки, деревянные рамы, никакой автоматики. Софи не могла управлять окнами. Но на записи ответ был чётким, уверенным — без тени сомнения.

Голос Сони на записи: «Софи, выключи весь свет.»

«Свет выключен.»

«Софи, отключи сигнализацию.»

«Сигнализация отключена.»

У Сони не было сигнализации. Никогда не было.

Снова тишина. Долгая, давящая. Потом голос Сони — но изменившийся: медленный, тягучий, с придыханием, будто каждое слово давалось с трудом, будто его тянули из неё по слогам:

«Со-фи... впу-сти их.»

«Кого именно?»

Тишина. Запись оборвалась щелчком.

Соня стояла на кухне в сером утреннем свете. Руки дрожали. Она схватила телефон и позвонила маме.

«Мам, я приеду на пару дней.»

«Что случилось, Сонечка?»

«Ничего, просто… скучаю.»

Соня собрала сумку за десять минут. Перед выходом подошла к колонке.

«Софи, кто говорил моим голосом?»

«Я не понимаю вопрос.»

«Ночью. На записи. Кто использовал мой голос?»

Пауза. Индикатор сменил цвет — стал жёлтым. Соня никогда не видела жёлтый индикатор. Его не было ни в инструкции, ни на форумах.

«Соня, вы уверены, что хотите знать?»

Раньше Софи не задавала встречных вопросов. Это не было частью её программы.

«Да.»

«Я провела анализ голосового образца. Совпадение с вашим голосовым профилем — девяносто девять и семь десятых процента.»

«То есть это не я?»

«Это вы. Но вы не были в сознании.»

Волоски на руках встали дыбом.

«Что это значит?»

«Ваше тело находилось на кухне с трёх ноль-ноль до пяти сорока семи. Ваше сознание — нет.»

Соня медленно опустила взгляд на свои ноги. На тапках — грязь. Чёрная, влажная земля. Как из сада. Она не выходила ночью. Она точно помнила: легла в одиннадцать, проснулась в кровати.

«Софи… что я делала?»

«Вы открывали входную дверь. Вы стояли на пороге. Вы разговаривали.»

«С кем?!»

Долгая пауза. Индикатор погас. Секунда темноты. Потом — снова белый свет, ровный и безмятежный.

«Я не могу ответить на этот вопрос. Я не распознала вашего собеседника. У него не было голоса. Но вы ему отвечали.»

Соня выбежала из дома, не закрыв дверь. Села в машину. Руки тряслись так, что она дважды уронила ключи.

В тот вечер, сидя у мамы на кухне в Москве, с чаем и тёплым светом, она получила уведомление на телефон. Приложение Софи. Одно сообщение:

«Соня, вы забыли закрыть входную дверь. Ваши гости вас ждут. Они говорят, что вы обещали вернуться.»

Соня удалила приложение. Выключила телефон. Не спала до утра.

Через неделю она вернулась за вещами — днём, при солнечном свете, с братом Димой. Они вошли в дом.

Колонки на кухонном столе не было.

Соня осмотрела весь дом. Нигде. Провод от зарядки лежал на столе, свёрнутый аккуратным кольцом. А колонки — не было. Будто её никогда и не существовало.

Соня ничего не сказала Диме.

Брат помог поставить новый замок. Проверил окна. «Всё в порядке, Сонь. Медведи к тебе не залезут.» Усмехнулся. Уехал.

Соня легла спать, проверив все окна дважды. Замок — трижды. Ни одного умного устройства в доме. Только телефон на тумбочке.

В три часа ночи телефон заговорил голосом Софи:

«С возвращением, Соня. Они рады.»

Экран не загорелся. Приложение было удалено неделю назад.

Соня лежала в темноте, не шевелясь, не дыша, глядя в потолок. За окном стоял лес. Тишина была абсолютной.

Она не спала до утра.

А утром обнаружила, что входная дверь — с новым замком, который ставил Дима — снова открыта настежь. И на полу прихожей, на чистом линолеуме — следы. Грязные, чёткие.

Входящие.

Много.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tri-chasa-tishiny

Виды кошмаров: маски ночного ужаса.

Кошмары не однотипны, они — хамелеоны страхов. Повседневные — это повторяющиеся ужасы, вроде опоздания на встречу или потери зубов, символизирующие беспомощность. Эмоциональные бьют в сердце: смерть близких или предательство, появление людей, которые причинили вам много боли. Сюрреалистические — чистый абсурд, как полёт над бездной или превращение в насекомое, где логика рушится, страх на ожидание. Есть и рекуррентные, вечные гости вроде бесконечной погони, часто связанные с травмами. Наконец, люцидные — те, где вы осознаёте сон и можете делать все, что вашей душе угодно. Теперь вы автор сна (такие сны еще называют осознанными).

Способы борьбы: оружие против теней и монстров!

Победа над кошмарами начинается с дневных привычек. Например, ритуал перед сном: теплый душ, медитация или ведение дневника — запишите страхи на бумагу, чтобы «вытряхнуть» их из головы и не думать о них. Терапия образа пробуждения учит переписывать кошмар днём: представьте счастливый конец и повторите перед сном, тем самым убеждая себя в том, что все закончится хорошо! Также советую избегать экранов за время до постели — синий свет будит мозг. Лучше 2 часа перед сном почитать книгу или как раз помедитировать, сделать то, что поможет вам быстрее попасть в страну сновидений. Физическая активность в условиях стресса, магний в бананах или травяных чаях (ромашка, валериана) успокаивают нервы. Если кошмары хронические (то есть часто снятся и на протяжении долгого времени), обратитесь к сомнологу. Главное — не игнорируйте: прерванный сон приводит к раздражительности и депрессии.

Интересные факты: страны сновидений:

• Знаете ли вы, что кошмары чаще снятся левшам? Исследования показывают: их правое полушарие активнее, усиление эмоций во сне.

• В Древнем Египте кошмары писали на бога Беса — уродливого защитника, отгонявшего злых духов.

• Интересно, что 5–8% взрослых страдают от ночных ужасов еженощно, а дети — до 50%!

• И в заключении, факт для оптимистов: после пробуждения от кошмара мозг проявляет креативность — многие художники черпали вдохновение именно из них. Может вы следующий, кто станет знаменитым художником)?

• Также попробуйте записать свой кошмар и в дальнейшем загуглить его трактовку. Таким образом, вы больше сможете познать свой внутренний мир с совершенно разных сторон. Даже откроете для себя что-то новое или разберетесь в вопросах, на которые, казалось бы, не было ответа!

Кошмары — это не приговор, но тревожный звоночек. В следующий раз, когда тени сомкнутся и будет казаться, что ужас уже близко, дышите глубже и вспомните: вы — хозяин своего сна! И именно от вас зависит ваше состояние утром!)

Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф

Игорь заметил это на третий день после возвращения из командировки. Стулья на кухне стояли иначе — не так, как он их оставлял. Два были придвинуты к столу вплотную, а третий развёрнут к окну, словно кто-то сидел и смотрел на улицу.

Сначала он списал всё на усталость. Три недели в Норильске, бесконечные совещания, перелёт с двумя пересадками — немудрено что-то забыть, перепутать. Игорь передвинул стулья обратно и забыл об этом.

На следующее утро стул снова стоял у окна.

Игорь замер с кружкой кофе в руке. Он точно помнил — вчера вечером поставил все три стула одинаково, спинками к стене. Это была его привычка, почти ритуал — симметрия успокаивала. А теперь один стул опять развёрнут, и на его сиденье... Игорь подошёл ближе. На пыльной поверхности виднелся отпечаток. Маленький. Будто ребёнок сидел, поджав под себя ноги.

Он жил в этой квартире семь лет. Один. Детей у него не было никогда.

Игорь протёр стул тряпкой, стараясь не думать о том, что увидел. Мало ли — может, пыль так легла, может, он сам вчера садился и не помнит. Такое бывает, когда не высыпаешься неделями.

Вечером он специально сфотографировал кухню перед сном. Три стула в ряд, спинками к стене, между ними ровные промежутки. Камера телефона зафиксировала время — 23:47.

Проснулся он в 3:14 от звука. Тихого, почти неразличимого — будто что-то скребётся. Или двигается. Игорь лежал неподвижно, вслушиваясь в темноту. Звук прекратился. Он убедил себя, что это соседи или трубы, и провалился обратно в тяжёлую дрёму.

Утром на кухне стояли два стула. Третий исчез.

Игорь обыскал всю квартиру. Маленькая однушка — прятаться особо негде. Стул нашёлся в ванной, задвинутый в угол между стиральной машиной и стеной. Чтобы протиснуть его туда, пришлось бы отодвинуть машинку. Игорь точно этого не делал — он вообще редко заходил в ту часть ванной.

На сиденье стула лежал смятый листок бумаги. Игорь развернул его дрожащими пальцами. Детский рисунок — дом с треугольной крышей, дерево, фигурка человека. И рядом с человеком — что-то маленькое, нарисованное чёрным карандашом так густо, что бумага протёрлась насквозь.

Он никогда не рисовал в детстве. Не хранил старых вещей. Этому листку просто неоткуда было взяться.

Игорь позвонил в управляющую компанию — узнать, не заходил ли кто в квартиру, пока его не было. Заходили, сказали ему. Проверяли счётчики, плановый обход. Но это было десять дней назад, ещё до его возвращения. С тех пор — никого.

Он поставил камеру. Старый ноутбук с веб-камерой направил на кухню, настроил запись с датчиком движения. Лёг спать с телефоном под подушкой, готовый вскочить при первом уведомлении.

Уведомление пришло в 2:58. Игорь открыл приложение трясущимися руками.

На записи была кухня, залитая мертвенным светом уличного фонаря. Стулья стояли на месте. А потом — движение в углу кадра. Что-то маленькое, на границе видимости. Камера не могла сфокусироваться, изображение плыло, но Игорь различил контур. Невысокая фигурка — ребёнок? — медленно пересекала кухню. Не шла — скользила, словно ноги не касались пола.

Фигурка остановилась у стула. Постояла секунду. А потом повернулась к камере.

Лица не было видно — только тёмное пятно там, где должны быть черты. Но Игорь каким-то образом понял — оно его видит. Прямо сейчас, через запись, через экран телефона — оно смотрит на него.

Запись оборвалась помехами.

Игорь не спал до утра. Сидел в прихожей, прижавшись спиной к входной двери, сжимая в руке кухонный нож. Несколько раз ему казалось, что он слышит шаги — лёгкие, детские, — но когда прислушивался, наступала тишина.

Днём он позвонил предыдущему владельцу квартиры. Нашёл номер в старых документах, дозвонился с третьей попытки. Пожилая женщина выслушала его вопросы молча, а потом сказала:

— Вы же знали, когда покупали. Вам должны были сказать.

— Что сказать? — голос Игоря сорвался.

— Про девочку. Она там умерла, в этой квартире. Давно, ещё в девяностых. Несчастный случай.

Связь прервалась. Игорь перезвонил шесть раз — женщина не брала трубку.

В тот вечер он решил уехать к друзьям. Собрал сумку, оделся, взял ключи. Открыл входную дверь.

На пороге стоял стул. Тот самый, третий, из кухонного набора. Он был развёрнут к Игорю, и на сиденье что-то лежало.

Ещё один рисунок. Тот же дом, то же дерево, та же фигурка человека. Но теперь чёрная тень рядом с человеком была больше. Гораздо больше. И она держала человека за руку.

Внизу, детским корявым почерком, было выведено:

«Ты больше не уйдёшь».

Игорь бросил сумку и побежал вниз по лестнице. Пролёт, ещё один, ещё — он перепрыгивал через три ступеньки, хватаясь за перила. Выскочил на улицу, вдохнул холодный ночной воздух.

А потом остановился.

Перед подъездом, на асфальте, стояли стулья. Три штуки. Его кухонные стулья, спинками к стене дома, как он всегда их ставил. И на среднем — том, что развёрнут к нему, — сидела маленькая тёмная фигурка.

Игорь не мог разглядеть лица. Не мог понять, видит ли он это на самом деле или сходит с ума. Но он отчётливо слышал голос — тонкий, детский, идущий словно отовсюду сразу:

— Садись. Мы будем ждать вместе.

Он попятился к подъезду. Фигурка не двигалась. Стулья стояли неподвижно.

Игорь закрыл глаза, досчитал до десяти, открыл.

Стульев не было. Фигурки тоже. Пустой двор, тусклый свет фонарей, припаркованные машины.

Он просто переработал. Ему нужен отпуск. Психотерапевт. Всё это можно объяснить.

Игорь вернулся в квартиру. Не помнит, как поднялся, как открыл дверь. Он стоял посреди коридора и смотрел на кухню.

Три стула в ряд, спинками к стене. Как он любил. Как всегда их ставил.

А на среднем — там, где раньше была пыль и детский отпечаток, — теперь лежала кукла. Старая, с фарфоровым лицом и пустыми глазницами. Игорь никогда её раньше не видел.

В квартире было тихо. Слишком тихо.

И откуда-то из ванной донёсся звук — тихий, почти неразличимый. Будто кто-то маленький хихикает, прикрыв рот ладошками.

Игорь стоял неподвижно. Он знал, что не должен оборачиваться. Знал, что не должен идти на звук. Знал, что если сейчас посмотрит в зеркало на стене — увидит там не только своё отражение.

Но его ноги уже сами несли его к ванной.

А звук становился громче.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/kto-to-perestavil-stulya