Немного о ДК: высота сцены относительно небольшая, на ней стоит декорация из проклеенной раскрашенной ткани, натянутая на деревянный каркас. Декорация изображает классическую "хрущёвку" и один балкон. За декорацией между сценой и стеной есть небольшое пространство, где обычно хранится осветительный инвентарь - именно туда и было решено уложить маты или поролон для падения отца. Накладка состояла в том, что в ДКЖ ни матов ни поролона отродясь не водилось и раньше мы там не играли, а выходить из положения нужно было срочно. Местным вечно пьяным плотником Виктором Борисовичем было предложено оригинальное решение: на деревянный пол следовало уложить старый занавес, поверх него положить один надувной матрас, и далее цитата: "А основную, еб..ть его в сраку, кинетику удара, ребята, примут на себя вот эти вот широкие стяжные резиновые ленты, которых я наколочу тут до "мама не горюй", чтобы этот ваш товарищ о плинтус случайно не пиз...анулся".

В общем, переводя с плотницкого на русский - Борисович хотел сделать некое подобие панцирной сетки, но из резиновых стяжных лент, что в принципе ему и удалось.

Картина маслом:

спектакль подходит к концу, отец-алкоголик произносит последнюю фразу "И пусть моя смерть послужит вам уроком!" и прыгает с балкона за декорацию. При репетиции всё было нормально, но в данный момент Валера (отец алкоголик) зацепился ботинком за какую-то хе...ню и "пришёл" на смягчитель не ногами, а головой и правым плечом. Успев от неожиданности вскрикнуть: "Оп-па бля!", Валера отскакивает от натянутых резиновых тяг и вылетает назад на сцену, прошибив насквозь декорацию головой и оказавшись застрявшим по пояс в стене хрущёвки головой по направлению к зрительному залу. Народец в шоке, мамочки с детишками заохали. Понимая, что спектакль сейчас "пойдёт по п...де", Валера на ходу придумывает финальную реплику. Торча по пояс из стены хрущёвки где-то в районе подвального окна, Валера, поднимаясь, произносит: "И пусть моя гибель пробьёт холодную стену вашего безразличия и заставит увидеть здесь не грязь, не полуживые опустившиеся тела, не мрак безысходности, а свет живых душ, мечтающих о рае! Мы здесь и мы живы!".

Через секунду после этих слов тканевая декорация полностью ёбается на сцену, подняв огромное облако пыли. Валера, поняв, что терять уже в принципе нечего, вылезает из под обломков и, показывая на упавшую хрущёвку, заканчивает: "И так, чистотой душ своих, мы разрушим старые храмы серости и уныния и возведём новый храм - Храм Нашего Счастья - Храм Истинного Света, где не будет боли, не будет страданий, и в этой Великой Любви мы будем жить вечно!"

У публики был немой шок, некоторые местные "пацанчики" пустили слезу, спектакль в ДКЖ мы больше не давали, а Валера лечил растяжение плеча две недели.

Конец.

Впрочем, верю таким отзывам лишь отчасти. Обосрать легче всего,  так что пока не увижу - не поверю.

Главное моё беспокойство сводилось к тому, чтобы не потерять лицо и выступить достойно.

Это не конкуренция, никакого конкурса или соревнования не было.

Но, зритель все равно сравнивает, хочешь ты этого или нет. Что там зритель, я и сама нас в итоге сравнивала.

Нам важно было избегать дублирования материала с основными участниками. Ясно, что все хитяры типа «Лесника» и «Мертвого анархиста» отошли к ведущим исполнителям, а нам достались чуть менее известные композиции.

Часто встречаются люди, приходящие на концерт только ради двух трех полюбившихся песен. Тут возникает риск разочарования публики, когда ждёшь привычные вещи, а получаешь неизвестные.

Вечером в день концерта начался небольшой хаос, в целом такое часто происходит.

Саундчек нам назначили в 6 вечера, к этому времени все были на месте. Только вот сцена занята другой группой.

Стало ясно, что чек сдвинется на час вперед. Так и получилось, чек начался в 7 часов, при том, что начало концерта в 8.

Мне за это время, нужно было еще успеть загримировать нашего фронтмена.

Грим я делала в маленькой комнатке размером чуть больше кладовки. Туда если больше 3х человек зайдет, уже ступить негде.

Надо было очень торопиться, и я прям на нервах, на психе доделываю грим.

Пока занимаюсь этим, краем глаза вижу какой то до боли знакомый образ. Поворачиваюсь. Передо мной стоит князь. Не настоящий конечно, просто точная его копия. Назовем его - ЛжеКнязь.

Я как увидела,аж выругалась и прям при нем говорю, «ебааа показалось Князь в гримерку зашел» ну мы поржали, и на этом всё.

Наше отделение отыграли достойно. Косяки были мелкие, заметные только нам самим. Да и публика очень отзывчивая.

Я и еще пара ребят с нашей команды после выступления решили задержаться и посмотреть на хедлайнеров, особенно после того как увидела ЛжеКнязя, интерес сильно возрос)

План был послушать пару тройку песен, и домой. Однако стоило им появиться на сцене, я поняла, что ухожу далеко не скоро.

Было не только приятно слушать, а еще и смотреть. Визуал был потрясающий. Ребята прям врывались на сцене, и заряжали врываться зал, соответственно.

Ну конечно фаворитом стал ЛжеКнязь.

Была мысль: ну вот повезло чуваку, похож на князя, поёт король и шут, прям крутое совпадение. Только это не просто совпадение.

Есть такая тема у актёров: наблюдение за артистом. Вот эта работа была проделана на 1000%

Он сделал все, до мелочей. Поведение на сцене, манера речи, мимика, жесты, голос - один в один Князь.

Остальные ребята, безусловно, хороши, но заметно, что визуальным лидером становится именно ЛжеКнязь.) Чел который пел за Горшка, проигрывал автоматически. Поскольку не похож ни внешне, ни по голосу. И видно что такой работы по наблюдению не проделывал.

Теперь мучает меня вопрос, стоит ли остальным трибьют группам брать пример с ЛжеКнязя? Повторять образ досконально, не отходить от канона.

С одной стороны, меня как зрителя это привело в дикий восторг, а с другой, когда я сама на сцене - хочется внести что то свое, не копировать подчистую.

Я еще вокалистка в группе, где мы делаем трибьют на гр. Ария. Вот думаю, кого копировать, Кипелова, Беркута или Житнякова?😂

Ну а на том концерте я осталась почти до самого конца, не дослушала всего пару песен. Но наплясалась, наоралась вдоволь.

Очень было круто расслабиться и самой наконец-то побыть зрителем.

Событие произошло в его родной деревне Камарпукур, когда Гададхару было около шести или семи лет. Была ночь Шиваратри — великая ночь Господа Шивы, время, когда воздух в индийских деревнях вибрирует от песнопений, барабанного боя и священного ожидания.

Маленький Гадай (так ласково звали его родные) был необычным ребенком. Он был всеобщим любимцем — артистичным, с удивительной памятью на песни и сказания, и с душой, которая, казалось, всегда была приоткрыта в иные миры. Он любил играть, лепить фигурки богов и часами слушать странствующих монахов.

В ту ночь в доме соседней семьи Лаха должно было состояться театральное представление — «ятра». Темой, конечно же, была жизнь Шивы. Вся деревня собралась в большом дворе под открытым небом. Волнение нарастало, актеры готовились за импровизированными кулисами.

И тут случилась беда. Актер, который должен был играть главную роль — роль самого Господа Шивы, — внезапно заболел. У него поднялся сильный жар, и он не мог выйти на сцену. Организаторы были в панике: представление оказалось под угрозой срыва в такой священный день.

Взоры обратились на маленького Гададхара. Все знали, что он прекрасно поет и помнит наизусть многие реплики. К тому же, его красивое лицо и большие, глубокие глаза идеально подходили для роли юного аскета. Мальчика уговорили заменить заболевшего актера.

Гададхара отвели за кулисы. Его маленькое тело начали готовить к роли Великого Бога. Его длинные волосы скрутили в подобие «джата» (спутанных локонов аскета), тело натерли священным пеплом. На шею надели гирлянду из рудракши, а в руки дали маленький трезубец.

Но пока взрослые были заняты внешними атрибутами, внутри ребенка происходило нечто непостижимое. С каждым нанесенным мазком пепла, с каждым прикосновением священных четок Гададхар все меньше становился деревенским мальчиком и все больше погружался в ту реальность, которую должен был изображать. Его живое воображение и врожденная духовная восприимчивость начали стирать грань между игрой и реальностью.

Как пишет его биограф Свами Сарадананда, это не было просто актерской игрой:

«Будучи по природе склонным к духовным переживаниям, мальчик, когда его начали гримировать и одевать, стал постепенно погружаться в созерцание Шивы. Чем больше его украшали различными атрибутами Господа, тем сильнее его ум сосредоточивался на Нем».

(Свами Сарадананда, «Шри Рамакришна, Великий Учитель»)

Наконец, настал момент выхода. Занавес раздвинулся. Под звуки барабанов и приветственные возгласы зрителей на сцену медленно вышел маленький Шива.

Он должен был произнести свои реплики, начать игру. Но Гададхар молчал. Он дошел до центра сцены и остановился.

То, что увидели жители Камарпукура в тот момент, заставило их замереть. Взгляд мальчика был устремлен не на зрителей, а куда-то сквозь них, в бесконечность. Его глаза не моргали. На губах застыла неземная, блаженная улыбка, а по напудренным пеплом щекам непрерывным потоком катились слезы.

Его тело стало неподвижным, словно изваяние в храме. Он больше не играл Шиву. В своем сознании он стал Шивой. Его маленькое «я» растворилось в океане божественного сознания, которое индусы называют самадхи или бхава-авеша.

Толпа, ожидавшая развлечения, была потрясена. Шум сменился благоговейной тишиной. Люди поняли, что перед ними происходит нечто священное. Многие начали складывать руки в молитвенном жесте.

Спектакль пришлось остановить. Мальчик не реагировал на внешние призывы. Он пребывал в мире, недоступном для остальных. Это состояние продолжалось довольно долго, вызывая одновременно и восторг, и тревогу у его родителей. Лишь спустя значительное время, после того как его имя многократно прокричали ему в ухо и окропили водой, Гададхар начал медленно возвращаться в обычное сознание.

В ту ночь жители деревни расходились по домам в глубоком раздумье. Они пришли посмотреть на игру актеров, а стали свидетелями живого богоявления. Для самого же Гададхара это был первый опыт того слияния с Богом, которое вскоре станет сутью его жизни, превратив деревенского мальчика в одного из величайших мистиков мира.

Очень нечасто с актерами происходят такие метаморфозы, как с Лесли Нильсеном. Он вообще-то большую часть жизни был актером драматическим. Более того, премьером, героем-любовником. Играл отважного астронавта в «Запретной планете», первом фантастическом фильме, где герои отправлялись в космос на корабле, летящем со сверхсветовой скоростью и достигали далекой планеты Альтаир IV (до этой картины астронавтов в кино отправляли поближе, куда-нибудь на Марс). Снялся в романтической комедии «Тэмми и холостяк» в роли красавца-селекционера, в которого влюбляется героиня Дебби Рейнольдс. Появился в образе героя войны за независимость Фрэнсиса Мэриона в высокобюджетном диснеевском телесериале «Болотный лис». Едва не снялся в легендарном «Бен-Гуре» Уильяма Уайлера. А в 1972-м в популярнейшем фильме-катастрофе «Приключение «Посейдона» исполнил роль капитана роскошного океанского лайнера, который перевернулся в океане под напором волны (воздух внутри остался, многие пассажиры выжили, но им надо было срочно выбраться наружу, а то лайнер все равно тонул).

Но, конечно, так в истории кино Нильсен бы не остался. Все перевернулось, когда ему было за 50: он снялся в комедии «Аэроплан!», а потом — в трех сериях «Голого пистолета». И с тех пор все его знали исключительно как комика.

Лесли Нильсен родился в канадском городе Реджайна; его мать приехала туда из Уэльса, отец — из Дании. Потом он переехал с родителями в городок Тулита с субарктическим климатом (зимой температура могла опуститься ниже -50), потом в город Эдмонтон, тоже не сильно жаркий… Он вспоминал: «Смех там входил в рацион питания. Никто не хотел слышать от тебя нытье из серии «Господи, как же холодно». И еще: «Когда я был мальчиком, развозил газеты на велосипеде при температуре 53 градуса ниже нуля. Хуже всего то, что я хотел производить впечатление на девочек, поэтому мне нужно было хорошо выглядеть. Я не мог носить ушанку. Мне нужно было демонстрировать стильную прическу. Я смачивал волосы водой, приподнимал челку волной над лбом, выходил на улицу и все моментально замерзало!»

Отец распускал руки, бил и жену, и сыновей, и Лесли покинул дом, как только смог: в 17 лет записался в авиацию. На дворе был 1943 год, но в боевых действиях он участия так и не принял. И странно, что вообще прошел медкомиссию — у него были (и остались на всю жизнь) большие проблемы со слухом, фактически он был почти глухим, и пользовался слуховыми аппаратами.

А после армии он «из страны гусей, лосей и шерсти» отправился в Нью-Йорк, где чувствовал себя даже не провинциалом, а натуральной деревенщиной. Ему все казалось, что на него кто-нибудь рявкнет: «Мы тебя раскусили! Ты бездарность, пакуй вещи и убирайся в свою Канаду!» (Этот «синдром самозванца» остался у него навсегда: он и в старости говорил «Я все время двигаюсь, потому что мне кажется, что, если остановлюсь, меня поймают»). И, тем не менее, он играл в театре, изучал актерское мастерство и даже успел позаниматься в знаменитой Актерской студии Ли Страсберга. А потом отправился на телевидение, а потом — в Голливуд.

Перелом в его карьере, как уже говорилось, случился с ролью в «Аэроплане!», пародии на невероятно популярные в 70-е фильмы-катастрофы о разных неприятных происшествиях в самолетах (до нас мода на них докатилась с «Экипажем»). В этом фильме Нильсен произнес самую знаменитую фразу в своей карьере, которую не переведешь на русский просто так. «Surely you can’t be serious» — говорит ему пассажир, а он отвечает: «I am serious. And don’t call me Shirley!» («Конечно, вы это не всерьез?» — «Я серьезен, и не называйте меня Шерли!»; все строится на созвучии surely, «конечно», и имени Шерли). Вроде ничего особенного, но в США именно этот диалог ассоциируется с Нильсеном, и Американский киноинститут поставил его на 76-е место в списке величайших цитат в истории Голливуда.

Когда говорили, что в комедиях он «сломал свой типаж», Нильсен уверял, что наоборот, пришел к своему типажу. А ломал его раньше, когда снимался в серьезном кино. Так или иначе, отныне Нильсен был связан с дурашливыми (если не откровенно дурацкими) комедиями, главной из которых стал «Голый пистолет». Сначала этот проект был телесериалом и выходил в 1982-м, — его прикрыли после шести эпизодов, и это сейчас считается одним из самых глупых решений в истории канала ABC. Через несколько лет, в 1988-м, Фрэнк Дребин, лейтенант лос-анджелесской полиции и клинический идиот, расцвел на большом экране. Вышло три фильма о его похождениях, и после них Нильсен говорил: «Я знаю, что меня называют Лоуренсом Оливье кинопародий. Надеюсь, Оливье когда-нибудь назовут Лесли Нильсеном шекспировских постановок!»

За год до выхода первого «Голого пистолета» Нильсен сыграл последнюю некомедийную роль. Потом было море всякой пародийной ерунды: «Дракула: Мертвый и довольный», «Неистребимый шпион», «Без вины виноватый», «Шестой элемент», «Стэн Хельсинг», «Очень страшное кино», «Супергеройское кино»… Если честно, он в конце концов стал символом трэша: столь удачные проекты, как те, что снимали в 80-е постановщики «Аэроплана» и «Голого пистолета» Джим Абрахамс и братья Цукеры, попадались нечасто. «Дракула», например, стал позором великого комедиографа Мела Брукса, который после него просто ушел из кино, напоследок наехав на критиков в целом («Они как евнухи на оргии, просто не понимают, в чем прикол») и лично на американского критика № 1 Роджера Иберта («Послушайте, я сделал 21 фильм. Я очень талантлив. Я буду жить в истории. У меня есть корпус работ (по-английски буквально — „тело работ“, body of work), а у вас — только тело!») Это заявление было самым смешным из всего, что имело отношение к несчастному фильму.

Нильсен еще любил сниматься в детских картинах, но и к ним критики были безжалостны. У самого актера было двое дочерей от второго из трех браков. Но настоящее семейное счастье он, похоже, нашел в третьем: его жена Барбари была моложе его на 22 года, он женился на ней в 2001-м и мирно жил до самой смерти, наступившей в 2010-м. В интервью он старался как можно больше шутить, и лишь о жене говорил серьезно: «Если я рядом с Барбари, я чувствую ее любовь. Помню, как однажды она посмотрела на меня и спросила: „Ты понимаешь, как сильно я тебя люблю?“ А я ответил: „Ну, вроде догадываюсь“. Она сказала: „Если с тобой что-нибудь случится, думаю, я покончу с собой“. Последовала долгая пауза. Затем она спросила: „А как ты себя чувствуешь?“ Я никогда этого не забуду». Барбари, к счастью, жива и сейчас, в прошлом году ей исполнилось 77.

источник: ural.kp.ru