На самом деле было так

Агмунд Бледный сказывал -

Нет ныне в мужах той отваги, о которой складывали песни древние скальды

...Мои дед с бабкой познакомились на боевом драккаре. Бабка Брунхильда с женихом из франков и своей матерью плыли на торговой ладье из Уппсалы в Руан. Жених был вторым сыном графа Руанского в герцогстве Нормандия

А дед Леофрик Дикий Карла на их ладью случайно напал. Сам он из йомсвикингов, закончил обучение в наёмниках согнефьордского ярла Ульрика. Ярл его позвал херсиром на драккаре работать, а сам подхватил лишай и остался в Согнефьорде

Леофрик с дружиной выходили по вечерам на этом драккаре в пролив Скагеррак и искали добычу. Вот на одном из этих рейдов дед с бабкой и свиделись. И сразу Тор их обоих искрами и молниями поразил, а Локи наградил безумием. В общем, полюбились они другу друга с первого взгляда

Бабку, как деву из знатного рода, за которую положен богатый выкуп, привязали к мачте, а дед на скамье без устали веслом махал. И стала бабка по ночам отвязываться и до дедовой скамьи бегать. И зачали они под скамьёй на мешках с награбленным серебром моего отца, Ригвульфа Смелого

По воле богов, их встреча закончилась нехорошо - ночью на драккар налетели ладьи руанского графа. Ладья была подожжена и затонула, многие из дружины погибли

Сказывают, что дед утонул в ту ночь. Перед смертью он положил бабку на взятую в прошлом набеге дверь из Сигтунны и пустил её по волнам, а сам пошёл биться с наседающими франками

Стояла осень, воды северного моря были уже холодными. Дед, как полагается йомсвикингу, боролся за жизнь до последнего, пока ему в голову не прилетела стрела, и он не пошёл ко дну. Но некоторые саги говорят, что Леофрик успел скинуть кольчугу, проплыть под водой до берега и уйти незамеченным в Согнефьорд, откуда он впоследствии уехал в Гренландию вместе с Эриком Рыжим

Бабку спасли, она назвалась другим именем, чтобы франки не смогли выследить её, и чтобы граф Руана посчитал ее погибшей. В положенный богами срок бабка родила моего отца. Позже вышла замуж за хорошего человека из Исландии, родила ему ещё много детей, трое из которых выжили при родах

Но моего деда, молодого йомсвикинга, она любила всю жизнь

Когда кровь соединяет живых и мёртвых, порядок дрожит на краю мира.

Сигрид разбудил мокрый нос и тихое поскуливание.
«Просыпайся, хозяйка. Нам нужно поговорить», - Хроттнир настойчиво облизывал её лицо, стараясь вытянуть девочку из объятий сна.

- Хротт, ну что такое... ещё чуть-чуть... - Сигрид со смехом пыталась спрятаться под одеялом, но пёс не отступал.
«Твои родители уже давно на ногах. Они ушли», - он начал легонько прикусывать края одеяла, побеждая её встать.

Наконец, Сигрид сдалась. Она быстро умылась и принялась за завтрак: мама оставила на столе краюху свежего хлеба. Девочка с аппетитом ела сама и не забывала подкладывать лучшие куски псу.

Вскоре они вышли к окраине деревни. Люди уже вовсю сновали по делам, соседские дети то и дело подбегали к Сигрид, наперебой спрашивая, когда она придёт играть. Но девочка лишь мягко отнекивалась, обещая заглянуть попозже. Хроттнир вёл её всё дальше, к самому краю поселения.

«Она пришла оттуда», - пёс повёл носом в сторону густых зарослей.
«Эта карга... никто из людей даже не заметил её появления. Она проскользнула между ними, как тень».

Он внезапно остановился и сел прямо перед Сигрид, глядя ей в глаза с пугающей серьезностью.
«Я чую, что корабли твоих предков уже на подходе. Скоро они будут здесь. Сигрид... тебе нужно уходить вместе с ними».

- Мама не разрешает так далеко уходить от деревни, пошли обратно! - Сигрид настойчиво позвала пса к себе.

Ей и самой было не по себе. Та гостья... от неё веяло тяжелым, спертым духом. Так пахло в кузне, когда отец разделывал принесённую из леса добычу - смесью железа, пота и парного мяса. Сигрид видела эти мёртвые пятна, покрытые серой пылью, и кожей чувствовала угрозу. В тот день, когда карга была рядом, лес словно вымер. Птицы и звери не пели - они шептали ей, умоляли не издавать ни звука и не шевелиться, пока Она не уйдёт. Тишина была единственным способом выжить.
День прошёл в привычных заботах. Ульфрик с самого утра ушёл в кузню - оттуда доносился мерный звон металла и шипение воды, когда он закалял очередную заготовку. Руда занималась домом: вытряхивала тяжёлые шкуры, перебирала запасы сушенной рыбы и чистила котёл к вечеру. Она перекликалась с соседками через забор, обсуждая, что улов сегодня был небогатым из-за сильного ветра.

Сигрид большую часть дня провела во дворе. Она помогала матери с мелкими делами, а потом играла с Хроттниром, бросая ему палку и наблюдая, как он носится по высокой траве. Птицы в лесу щебетали как обычно, а скотина в хлеву мирно жевала сено, не выказывая никакого беспокойства.

Когда солнце начало садиться, окрашивая верхушки деревьев в тёплый золотистый цвет, Ульфрик вернулся домой. Он ополоснул руки и лицо холодной водой у порога и сел за стол, устало потирая плечо. Руда разлила похлёбку по мискам и разложила свежий хлеб.

Наступил тихий вечер. В доме горел очаг, наполняя комнату запахом дыма и варёного мяса. Семья спокойно ужинала, обсуждая дела: Ульфрик говорил, что нужно подправить засов на воротах, а Руда напоминала, что завтра нужно сходить за ягодами, пока они не отошли. Хроттнир мирно лежал у ног Сигрид, ожидая, когда ему перепадёт кусочек лепёшки, и в доме не было ничего, что предвещало бы беду

- А когда дедушки приедут? - спросила Сигрид, отложив ложку и с надеждой глядя на родителей.
- Мне дедушка обещал новый кораблик привезти!

Она так широко и искренне улыбнулась, что Ульфрик с Рудой невольно рассмеялись. Они знали, с каким трепетом дочка ждёт гостей с большой земли. Дедушки и бабушки всегда превращали их скромный быт в праздник: привозили диковинных животных, новую добротную одежду и заморские товары.

Дедушка Онмунд обычно привозил всякие блестящие побрякушки. Пока мама не видела, Сигрид тайком мерила тяжёлые бусы или вплетала яркие ленты в волосы, стараясь быть похожей на Руду. Для отца же у Онмунда всегда находились странные, искусно выкованные мечи.

А дедушка Балгруф никогда не забывал про игрушки. Его деревянные фигурки, выструганные с особой любовью, были верхом совершенства. Ульфрик, который и сам мастерил дочери игрушки, иногда в шутку ревновал, видя, как Сигрид возится с подарками Балгруфа. Но девочка умела его утешить:
- Папа, у меня просто много корабликов разных размеров! Дедушка сказал, что некоторые из них даже по-настоящему плавать могут... но твои я тоже люблю.
Ульфрик с шутливым вызовом поднялся из-за стола:
- А ты что, плыть куда-то собралась? Без ведома отца?

Он подхватил Сигрид на руки и принялся кружить её по комнате, имитируя полет драккара над волнами. Девочка заливисто хохотала, раскинув руки, словно крылья. Руда, убрав со стола, присела у очага и принялась неспешно расчёсывать свои длинные волосы, с улыбкой наблюдая за этой идиллией.

Это был тихий, поздний летний вечер. Муж играл с дочерью, пёс преданно крутился рядом, явно желая присоединиться к веселью. Но мысли Руды то и дело ускользали к той ночи у алтаря. Услышали ли их боги? Появилась ли в ней новая жизнь, о которой она так страстно молила?

Ульфрик, заметив её задумчивый взгляд, легонько подтолкнул Сигрид в сторону спальни:
- Ну-ка, беги в комнату, принеси один из моих мечей. Научу тебя сегодня, как правильно держать рукоять.
- Хорошо! А щит тоже нужно взять? - с азартом спросила Сигрид.
- Бери всё, что захочешь, - он нежно чмокнул её в лобик.

Сигрид вихрем умчалась вместе с псом, на ходу бурно обсуждая с Хроттниром правила новой игры. Ульфрик же, оставшись наедине с женой, присел перед Рудой, глядя ей прямо в глаза.

- Руда, не надо об этом думать. Ладно? - мягко попросил Ульфрик, накрывая её ладонь своей.

- Не могу... - она едва заметно покачала головой и нежно погладила мужа по щеке. - А что, если всё вчерашнее было знаком? Что, если мы снова станем родителями? Ещё раз, Ульфрик... В нашем доме будет еще одно наше дитя.

Ульфрик смотрел на жену с безграничной любовью. Он всегда хотел, чтобы его Руда оставалась сильной - не только телом, способным выдержать тяготы новых земель, но и духом.

- Вот увидишь, - уверенно произнёс он, - у нас родится ребёнок. Сын или дочь - неважно. Это будет нашим благословением.

Им больше не нужны были слова. Всё, что они чувствовали - и отчаянное желание, и общую боль, и глубокую преданность друг другу - читалось в их глазах.

Так и прошёл этот вечер, один из лучших в их жизни. Ульфрик терпеливо учил Сигрид правильно сжимать рукоять меча, следя, чтобы локоть не уходил в сторону. Он даже уговорил Руду отложить гребень и показать дочери пару хитрых приёмов. В доме звенел детский смех, перемежающийся с глухим рычанием играющего пса, и казалось, что никакая тень из леса не посмеет переступить этот порог, пока в очаге горит огонь их единства

Но в это же самое время в лесной чаще, в корнях старого дерева, свершалось жуткое таинство. Стеклянное, бездыханное тельце, пришедшее из иного мира, начало меняться. Как только кровь жертвенных животных через куклу - проводник достигла лесного схрона, прозрачная, мертвенная оболочка стала обретать плотность.

Кровь, похищенная у живых под видом жертвы богам, наполняла вены лесного мертвеца, даруя форму и силу будущему Хаосу.

Рот существа приоткрылся, маленькие пальцы судорожно впились в ткань, но сил для крика ещё не было. В этой тьме даже волки боялись подойти к этому дереву, чуя запах иного мира. Стеклянное сердце внутри груди больше не было холодным кристаллом. Оно плавилось, растекаясь густым багрянцем, выстраивая вокруг себя настоящую, живую плоть. Тонкие, едва заметные вены наливались цветом, проступая сквозь кожу, которая из призрачной становилась нежно-розовой и тёплой. Пустота внутри сосуда заполнялась жизнью, украденной у живого мира.

Там, в сырой темноте корней, происходило рождение: стеклянный конструкт слой за слоем превращался в младенца. Его конечности обрели мягкость, пальцы - цепкость, а на крошечном лице проявились черты, которые могли бы показаться невинными, если бы не их происхождение. Это был новорожденный, совершенный в своей форме, но сотворённый из хаоса и крови. Теперь в лесу, в самом сердце чистого острова, дышало существо, готовое принести разрушение.

Где то в мираже и хаосе......

Великий Фенрир в своих несокрушимых цепях Глейпнир метался в исступлении, которого не знали даже асы. Он не просто злился - он чуял гниль. Его божественное чутье волка, способное уловить запах страха за тысячи поприщ, теперь разрывалось от вони искажения.

Это не был честный огонь битвы, который он ждал в конце времен. Это была скверна - холодный, мертвенный дух Хельхейма, который, словно плесень, начал прорастать в живую плоть новорожденного младенца в лесу. Фенрир чувствовал каждый удар этого стеклянного, ныне плотского сердца, как удар молота по собственным рёбрам. Его когти скрежетали по камням, высекая искры, способные сжечь миры, но цепи держали крепко.

Зверь глухо рычал, и этот рык дрожью уходил в самые корни Иггдрасиля. Он понимал: если этот младенец, рождённый из мёртвого и напитанный живым, сделает свой первый шаг, порядок падет не по закону судьбы, а от болезни самого бытия. Мир живых станет лишь тенью, прибежищем для тех, кто не должен дышать.

Фенрир бдел, и его единственный зрячий глаз горел яростью стража, ставшего пленником. Он отправил свою частичку в мир живых - Хроттнира, чтобы тот стал клыками и когтями там, где боги ослепли от ложной надежды. Но волк знал: одной частички мало против Хаоса, вскормленного материнской любовью. Чтобы удержать Порядок и не дать лесному мертвецу, обретшему плоть, поглотить этот чистый остров, нужны еще три сосуда. Три силы, способные связать искажение. Иначе Царство Мертвых пустит корни в мире живых, и порядок падет навсегда.

Продолжение следует......

Оно пришло по зову из леса. Часть 1
Крик Мунина. Часть 2

Два волка — один удел: Онмунд и Балгруф.

Первое что они услышали в стенах родного Халльсвика ходили рассказы тех, кто ушел за море:

Ульфрика впервые окрестили Яростным. Его слава гремела в Британии, а до Франкии доходили слухи о воине. Саксонские рыцари в ужасе бежали, когда он в одиночку проламывал стену щитов, а тяжелые рыцари юга лопались под ударами его топоров, как яичная скорлупа. Ульфрик не знал усталости - он был самим зверем, облаченным в сталь.

Там же Руда заслужила звание Девы Щита. Это не был титул от ярла - его выкрикнули сотни девушек Халльсвика.
____________________________________________________________________________________________________
Пока молодые осваивались на новой земле, два старых волка не желали чахнуть перед очагом, мечтая встретить смерть не от старости, а на поле боя. Они продолжили свои набеги, раз за разом углубляясь в Англию, неся пламя и сталь в самые защищенные земли саксов. В те суровые зимы не было союза страшнее: Онмунд, величайший воевода Скандинавии, «языческий демон» Тира, и Балгруф, отец Руд, чьи руки были благословлены самим Ньёрдом. Когда они вместе ступали на берег, казалось, сами боги войны и морей сражаются бок о бок.

Слава друзей стала костью в горле старого Ярла. Он не мог убить их открыто - народ бы растерзал его. Тогда он решил доверить их жизни самому беспощадному врагу - океану. В следующий поход он выделил им лишь два драккара: старые, изъеденные червем посудины с рассохшимися бортами, которые едва держались на плаву в тихой гавани. К ним он приставил лишь горстку израненных ветеранов и необстрелянных юнцов.

Ярл провожал их с лицемерной улыбкой, уверенный, что выдал им билеты в чертоги Хель. Он полагал, что старые корыта, пропахшие гнилью, станут их могилой при первом же шторме. Но старый лис забыл, с кем связался. Пока Онмунд железной рукой вколачивал дисциплину в разношерстный отряд, Балгруф творил чудо, вдыхая жизнь в мертвую древесину. С помощью смолы, магии плотницкого дела и упрямства он заставил трухлявые доски петь, латая их на ходу.

Однако настоящий сюрприз ждал Ярла в тумане за фьордом. Там, укрытые от чужих глаз, мужчин дожидались два их собственных драккара - хищные, легкие, построенные на совесть. Теперь это была не просто банда на корытах, а настоящий волчий клык.

Ведомые чутьем Ньёрда, они развернули носы на юг — к берегам Уэссекса, в самое логово саксонских королей. Пока Балгруф, не смыкая глаз, маневрировал их маленькой флотилией в узких протоках, проводя корабли там, где другие бы сели на мель, Онмунд, чей взор пронзал любой туман, нашел брешь в обороне христиан. Они ударили стремительно, ворвавшись в богатейшие монастыри, пока саксы еще читали свои молитвы.

Когда они вернулись, челюсть Ярла едва не ударилась о камни пристани. Драккары, которым он пророчил гибель, ломились от церковного золота, тяжелого серебра и рабов, знающих ремесло. Но больше всего его напугал вид четырех кораблей вместо двух - их собственных, целехоньких, и тех «смертников», что вернулись из похода вопреки всем проклятиям. Слава об Онмунде и Балгруфе, которые сильнее штормов и хитрости вождей, разлетелась по фьордам быстрее лесного пожара.

Разъяренный Ярл созвал Тинг, требуя их головы. Его голос дрожал от злобы, когда он указывал пальцем на героев:
- Вы преступили закон отцов! Вы взяли свои драккары и увели верных воинов в набег без моего слова и моей воли! Это измена, караемая смертью! - вопил он, пытаясь скрыть за буквой закона свой страх перед их растущим величием.

Но стоило Онмунду войти в круг камней, как воины Ярла побросали щиты, не смея поднять руку на живую легенду.

- Ты называешь «изменой» то, что мы принесли славу нашему берегу, пока ты грел зад у очага и развлекался с рабынями? - прогремел Онмунд, и его глаза ожили в свете факелов. - Ты даешь нам гниль, а мы приносим золото! Ты надеялся, что море пожрет нас в тех корытах, что ты выделил, но забыл: боги не топят тех, кто сам стал стихией. Ты правишь страхом и ложью, прячась за указами, пока мы кормим твой народ кровью и верностью! Мои корабли и мои люди принадлежат богам и победе, а не трусу, который боится блеска чужой стали!

Балгруф сделал шаг вперед, его мощная фигура загородила свет костров, а рука, знающая цену каждому гвоздю в обшивке, легла на рукоять топора. Его голос, привыкший перекрикивать шторм, разнесся над толпой:

- Мои корабли построены из дуба и чести, и я не стану спрашивать позволения у того, кто не отличит киль от весла! Ты послал нас на смерть в гнилье, которое не выдержало бы и речной волны. Мы взяли свои лучшие суда, созданные моими руками, чтобы не дать чести наших предков утонуть в твоем ничтожестве. Ньёрд плюнул тебе в лицо, Ярл, и пригнал нас обратно с добычей, которой не видел этот фьорд за всю свою историю. Твое время вышло. Море не прощает слабых, а земля - жадных!

Онмунд первым сорвал с плеча свою тяжелую секиру. Ее лезвие, видавшее стены Уэссекса, блеснуло в свете костров, как молния. Следом Балгруф с глухим рыком выхватил свой массивный плотницкий топор - инструмент, который строил величайшие суда и так же легко крушил черепа врагов. Топор взметнулся и опустился тяжело, как падающий мачтовый брус. Лезвие вошло в тело ярла с другой стороны, и старый владыка рухнул между ними, словно расколотое полено. Секира воина и топор корабельщика сошлись над ним, и кровь потекла по доскам длинного дома. Так пал ярл.

Той же ночью, под оглушительный рев дружины и удары мечей о щиты, Онмунд взошел на трон ярла, приняв на себя бремя власти и защиты. Балгруф, его верная правая рука и верховный воевода, встал подле него, поклявшись, что отныне их флот будет диктовать волю всему миру.

__________________________________________________________________________________________________

Спустя время........

В зале Ярла Онмунда пахло смолой, старой кожей и солью. На массивном дубовом столе, сработанном руками Балгруфа, лежали карты берегов Англии, испещренные рунами и пометками. Два старых волка склонились над ними, их седые бороды едва не касались пергамента. Они не желали просто чахнуть у очага и втайне от молодых прикидывали путь к еще неизведанным землям, где берега были плодородны, а леса полны зверя.

- Здесь течения коварны, Балгруф, - Онмунд ткнул костлявым пальцем в изгиб берега на карте. - Но если твои драккары пройдут по мелководью, мы сможем...

Двери зала с грохотом распахнулись, прервав воеводу. Внутрь вбежал гонец, запыхавшийся, покрытый дорожной пылью и солью дальних морей. Он тяжело дышал, сжимая в руке весть из-за океана.

- Вести! Вести с новых земель, что мы обживаем! - выкрикнул он, склонив голову перед правителями.

Онмунд выпрямился, его рука привычно легла на рукоять секиры, а единственный глаз сузился, ожидая известий о нападении или шторме. Балгруф замер с резцом в руках, затаив дыхание.

- Говори, парень, - прохрипел Онмунд. - Что там на новых берегах? Целы ли наши люди? Как наши люди устроились?

- Мой Ярл... — гонец поднял глаза, и в них светилась радость. - Я пришел от твоего сына. У тебя появилась первая внучка! Крепкая девочка с волосами цвета рассвета. Она родилась первой на той новой земле, которую вы открыли, и всё поселение празднует!

В зале повисла тишина. Сталь карт и планы новых походов вдруг отступили на второй план. Онмунд медленно убрал руку от оружия и посмотрел на Балгруфа. На суровом лице старого воеводы, которое не дрогнуло даже в момент казни старого Ярла, промелькнула тень глубокой, скрытой гордости.

Балгруф первым нарушил молчание, громко хлопнув друга по могучему плечу:
- Ну что, «старый демон»? Одной ногой мы стояли на драккаре, а другой - уже осваивали эту землю. Внучка родилась - значит, боги одобряют новую землю.

Онмунд лишь молча кивнул, его взгляд смягчился. Теперь он знал: всё, через что они прошли - гнилые корабли, предательство и битвы - было не зря. Жизнь продолжалась там, где они проложили новый путь.

Локи — сын великана Фарбаути и Лаувейи. Несмотря на великанское происхождение, он был принят Одином в Асгард. По легенде, боги и Локи когда-то смешали кровь, став побратимами, поэтому Один не мог просто изгнать его.

Локи — это бог без четкой «специализации». Он не отвечает за войну, плодородие или мудрость. Его стихия — это пограничные состояния: обман, перемена облика и нарушение всех возможных правил.

Внешне Локи описывался как красивый и невысокий (по сравнению с рослыми асами), но его главной чертой была переменчивость. Он мог стать кем угодно: лососем, кобылой, птицей, мухой или даже старухой. Это умение отражало его внутреннюю суть — отсутствие твердого стержня и готовность меняться ради выгоды или забавы.

У Локи была супруга Сигюн, родившая ему сына Нари. Однако настоящую угрозу миру создали его связи с великаншей Ангрбодой. Вместе они породили трех чудовищ:

Волка Фенрира — огромного зверя, который, согласно пророчеству, должен был проглотить солнце во время Рагнарёка.

Змея Ёрмунганда — чудовище, выросшее так сильно, что опоясало весь Мидгард (мир людей) и кусает себя за хвост.

Хель — хозяйку мира мертвых, чье тело наполовину было синим, а наполовину — цвета живой плоти.

Боги, испугавшись пророчеств, избавились от детей: змея сбросили в океан, Хель отправили править загробным миром, а Фенрира хитростью сковали цепью.

Поворотным моментом стало убийство Бальдра — самого светлого бога. Локи, движимый завистью и врожденной тягой к разрушению, хитростью заставил слепого бога Хеда бросить в Бальдра ветку омелы (единственное, что могло убить его, так как все остальное клялось его не трогать). Бальдр погиб.

Когда боги поняли, что это дело рук Локи, гнев их был страшен. Он пытался скрыться, превратившись в лосося и спрятавшись в водопаде, но боги поймали его.

Боги привязали Локи к острой скале. Внутренности убиенного сына Локи Нари превратили в железные путы, которые намертво сковали тело бога по рукам и ногам. Скала дрожала от попыток Локи вырваться, но оковы держали крепко. Его жена Сигюн осталась рядом. Она стояла на коленях у лица мужа, держа в руках деревянную чашу, подставляя ее под яд. Капли падали в чашу с тихим стуком, и Локи мог переводить дух. Сигюн не спала, не ела — она просто держала чашу, глядя в глаза тому, кого все прокляли. Но чаша была маленькой, а яд — бесконечным. Когда она наполнялась до краев, Сигюн приходилось отходить в сторону, чтобы вылить отраву. В это мгновение яд снова капал на лицо Локи. Боль была такой чудовищной, что он дергался всем телом, рвал оковы и кричал так, что содрогалась земля.

В конце времен Локи освободится от своих оков. Он приплывет на корабле Нагльфар вместе с армией великанов и своими детьми-чудовищами, чтобы сражаться против богов. В битве он встретится с Хеймдаллем — стражем богов, и они убьют друг друга.

Локи — это зеркальное отражение богов. Там, где асы создают порядок и защищают жизнь, Локи сеет сомнения и случайности. Он необходим, чтобы мир не застаивался, но в конечном счете его хаос приводит вселенную к гибели. Это делает его одним из самых человечных и трагических персонажей скандинавских мифов — богом, который слишком любил шутить и в итоге разрушил всё, включая себя.

«Локи сковал Хугина молчанием, чтобы вырвать у Мунина крик. Теперь ворон Всеотца несёт в когтях не мудрость, а чужой долг, рождённый в ледяных объятиях Хель»

Прошло несколько дней с тех пор, как таинственная гостья явилась к их порогу. Руда то и дело возвращалась мыслями к тому разговору, не зная, стоит ли говорить Ульфрику или лучше забыть всё, как тяжёлый сон.

Сегодня было полнолуние. Ульфрик готовился к важному жертвоприношению: они решили просить милости у Фрейи и Фригг, надеясь умилостивить богинь своей данью. Соломенную куклу Руда спрятала глубоко в доме - там, куда муж никогда бы не заглянул.

Вечерело. Сигрид осталась в доме, а Руда, улучив момент, отправилась к кузне, чтобы поговорить с мужем наедине. Ульфрик был занят: в полумраке кузни раздавался монотонный, скрежещущий звук - он точил лезвие для обряда. Заметив жену, он прервал работу.

- Ульфрик, мне нужно кое-что сказать тебе... - Руда отвела взгляд и тяжело облокотилась на душистое сено. - У нас была гостья. Я не знаю, кто она, видела её впервые.

Она замолчала, собираясь с духом, а затем добавила тише, но уверенно:
- Но она знала то, что знаем только мы с тобой.

Ульфрик сразу понял, о чем речь. Их общая боль, их общая рана снова закровоточила. Он выпрямился и медленно протёр тряпкой сталь топора, на которой в свете огня плясали холодные блики.
Тяжёлый вздох Ульфрика, казалось, всколыхнул сам воздух в кузне. Руда чувствовала, какая лава боли бурлит внутри него. Сильный воин, отмеченный дланью самого Тира, он не мог смириться с собственным бессилием. Он не понимал, в чем провинился перед асами и почему его род должен угаснуть.

- И что же она сказала? - выдохнул он сквозь плотно сжатые зубы.

- Что у нас есть шанс... - голос Руды дрогнул, но она не отвела взгляда. - Что у нас всё-таки может быть ещё одно дитя.

Она вдруг встряхнулась, словно сбрасывая морок, подошла к мужу и крепко взяла его за плечо.

- Я видела её впервые, Ульфрик. Но она знала о тех детях, что не дожили до рассвета... О тех, о ком промолчала даже наша вёльва. - Она заглянула ему в глаза, и в её зрачках отразилось пламя горна. - А что, если прорицательница ошиблась, когда сказала, что Сигрид - наш единственный плод? Что, если боги передумали?

Ульфрик молчал, внимательно слушая жену. Он не перебивал, пытаясь осознать, кем могла быть эта таинственная гостья - вестницей богов или злым духом, решившим поглумиться над их горем. Он накрыл руку Руды своей тяжёлой мозолистой ладонью.

- Она принесла куклу... - Руда сильнее сжала его плечо, стараясь передать ему свою веру. - Сказала, что если мы дадим ей имя и будем оберегать её, как родную кровь, то боги наконец услышат нас.

Они оба знали, как важна эта ночь. Полнолуние - время, когда грань между мирами истончается, и боги охотнее принимают жертвы. Ульфрик поднял на жену тяжелый взгляд:

— Принеси мне то, что оставила тебе гостья.

Руда кивнула и поспешила к дому. Остановившись у двери, она прислушалась. Внутри Сигрид играла с собакой: раздавался нежный детский смех и серьезные, почти взрослые наставления — девочка ругала пса, когда тот пытался нашкодничать. Руда вошла внутрь.

Она спрятала куклу в ящике с игрушками - там, куда Ульфрик никогда бы не заглянул, чтобы не бередить старые раны. Руда быстро отодвинула лишние вещи и медленно открыла крышку. Сверток, обернутый в белоснежную ткань, казался неестественно тяжелым.

Сигрид, заметив странное волнение матери, подошла ближе.
- Мама, зачем ты её трогаешь? - спросила она, нервно перебирая пальчиками края своего платья.

- Всё хорошо, дорогая. Мне нужно показать это нашему отцу, - медленно ответила Руда, аккуратно разворачивая ткань.

«То, что принесла та карга, не стоит трогать, моя Сигрид», — собака посмотрела на девочку и тесно прижалась к её ногам. «Это нечто... оно не пахнет нашим миром». Пес тихо зарычал и слегка подтолкнул Сигрид в сторону, пытаясь увести подальше от материнских рук.

Руда вернулась в кузню. Ульфрик стоял у горна; угли с сухим треском лопались, бросая искры на его кожаный фартук. Он смотрел в огонь, словно пытаясь разглядеть в его пляске ответ.

Зайдя внутрь, Руда медленно подошла к нему и протянула сверток. Она держала его бережно, обеими руками, словно величайшую ценность, боясь даже случайно уронить на земляной пол. Ульфрик нахмурился. Он не понимал: как эта солома, обернутая в чистую ткань, может даровать им жизнь? С какими помыслами старуха принесла это в его дом? Прошло уже много лет с рождения Сигрид, и каждый новый год без крика младенца в колыбели выжигал в его сердце пустоту.

Он приобнял жену, не отводя тяжелого взгляда от безликой куклы.

- Я думаю, нам не стоит больше обсуждать это. Её нужно сжечь, - голос его был глухим и твердым. - Ты же знаешь: если бы боги сменили гнев на милость, вёльва бы нас оповестила. А эта карга... она могла услышать о нашей беде от людей. Молва о пустом чреве разносится быстро.

Он аккуратно взял куклу и положил её на холодный камень.

- Предсказания людей расплывчаты и полны лжи, Руда. Всё - в руках асов. Не стоит нам опускать руки и искать спасения в колдовстве, - он потянулся к щипцам, чтобы отправить соломенную фигурку в ревущее пламя горна.

Внезапно тишину кузни разорвал резкий звук - в открытое окно тяжелым комом влетел огромный ворон. Он приземлился на балку прямо над ними и уставился на супругов своими бусинками-глазами, черными, как сама бездна. Птица раскрыла клюв и начала неистово, оглушительно орать, хлопая крыльями, отчего в воздухе закружилась сажа.

Руда и Ульфрик оторопели. Дыхание перехватило, а в жилах застыла кровь. Неужели само небо решило вмешаться в их спор? Неужели сам Один или Всеотец Один послал знак через своего вестника?

Ворон не умолкал, его крик походил на сдавленный человеческий хохот. Птица резко спрыгнула с балки прямо на камень, где лежала безликая кукла, и замерла, накрыв её своей тенью. Она не пыталась её склевать - она словно охраняла её от огня.
— Это он? — выдохнул Ульфрик, и в его голосе смешались благоговейный трепет и первобытный страх. — Послание от Всеотеца?

Он непроизвольно шагнул вперед, пытаясь заслонить жену своим широким плечом, словно закрывая её от опасности, исходящей от священной птицы. Руда стояла ошарашенная, не смея пошевелиться. В полумраке кузни глаза ворона блеснули, как две капли застывшей смолы.

Птица медленно, почти церемонно, склонила голову набок, изучая людей. Затем ворон резко захлопал мощными крыльями, подняв в воздух облако серой золы. Прежде чем супруги успели осознать происходящее, он вонзил когти в безликую куклу, рванулся вверх и черной тенью вылетел в окно, исчезая в сумерках полнолуния.

В кузне воцарилась звенящая тишина, прерываемая лишь сухим треском остывающих углей.

В доме Сигрид замерла, вслушиваясь в невидимые голоса. С тех пор как мать ушла, пес не находил себе места, мечась от двери к окну, но вдруг застыл как вкопанный.

«Мунин здесь», — прошептал он на своем языке, не сводя глаз с темного проема окна.

- Кто? Мунин? - тихо переспросила Сигрид, и холодок пробежал по её спине.

«Мунин - вестник Всеотца. Но почему он здесь?» - пес снова приник к ногам хозяйки, его шерсть на загривке стояла дыбом. «Кто-то вынудил его явиться. Он здесь не по своей воле...»

Пес зашелся хриплым, тревожным лаем, и Сигрид бросилась его успокаивать, хотя её собственные руки дрожали. Папа часто рассказывал ей притчи о Хугине и Мунине - Мысли и Памяти. О том, как они кружат над Мидгардом, чтобы на рассвете нашептать Одину всё, что увидели и услышали.

Отец говорил, что вороны - не просто птицы. Иногда они проводники душ, провожающие павших героев в золотые залы Вальхаллы. Встретить такую птицу - значит либо обрести великую славу, либо... принять весть о скорой гибели.

Руда и Ульфрик направились к краю леса, туда, где за деревьями скрывалось место для жертвоприношений. Это святилище Ульфрик воздвиг своими руками, вложив в каждый камень силу и веру всей деревни. Настала пора: время великой жертвы.

В мерцающем свете факелов, среди древних стволов, они совершили обряд, окропив землю кровью. Началось таинство росписи. Руда, чьи пальцы подрагивали, вывела на груди мужа руну Тира — символ непобедимого воина. На его могучих руках она начертала знаки Тора — священные молоты, чтобы его хватка была сокрушительной, а защита дома — незыблемой.

Ульфрик же, храня суровое молчание, коснулся кожи жены. Он нанёс на её теле знак Фригг, призывая мудрость верной хранительницы очага, а вдоль позвоночника вывел символ Фрейи — как дань её силе и воле. Последний знак, самый сокровенный, он нанёс на её живот. Это была безмолвная мольба, обращённая к самим истокам жизни. Окутанные дымом и отмеченные богами, они замерли в своём лесном храме, ожидая ответа от ночных теней.

Они стояли в кругу камней, и шепот молитв еще вибрировал в холодном воздухе. Это была их ночь. Желание быть единым целым захлестнуло их, стирая страх и сомнения. В эту минуту их не заботило, что лесные духи или случайные путники могли подсмотреть за их таинством.

Ульфрик, великий воин, вдруг словно превратился в робкого юношу. Он нежно провел ладонью по её волосам, и этот жест был полон такой чистоты, что у Руды перехватило дыхание. Она положила руки на его широкие плечи, чувствуя под пальцами свежую краску рун. Всё её тело пылало: она хотела, чтобы он взял её здесь, в полной темноте, на освященной земле, под пристальным взором асов.

Он осторожно взял её руку, сплетая свои пальцы с её - так крепко, словно боялся, что она растает в лунном свете. В этом простом жесте было больше тепла, чем во всех словах, произнесенных во всех девяти мирах. Руда подняла взгляд, и в серебряном сиянии луны её глаза казались бездонными.

Они стояли на грани, наслаждаясь предвкушением, пока воздух вокруг них сам дышал ожиданием. Это была их тайная игра, их священный бунт против тишины пустого дома. В эту ночь, под взором асов, время замерло, оставляя место только для них двоих.

Когда их лбы соприкоснулись, он тихо выдохнул её имя, и этот выдох стал началом их общего танца. Поцелуй был мягким, почти робким - они оба боялись спугнуть это хрупкое мгновение. Но напряжение между ними росло, воздух вокруг казался наэлектризованным. Дрожь прошивала тела при каждом случайном касании плеч или бедер. Это была их тайная, долгожданная игра на грани дозволенного, и предвкушение делало её невыносимо сладкой. Сердца бились в унисон с ритмом леса, а дыхание учащалось, ведя их туда, где кончаются молитвы и начинается жизнь.

Руда и Ульфрик, опустошенные и странно счастливые, переступили порог дома. Внутри царил покой: Сигрид крепко спала, утонув в густой шерсти пса.

- Помнишь, как в лесу мы натолкнулись на того крошечного щенка? - шепотом спросил Ульфрик, глядя на них. - Кто бы знал, что он так вымахает?

- Я таких собак прежде не видела, это точно, - Руда осторожно убрала голову дочери с бока зверя. - И надо же было ему так привязаться к Сиги...

Она аккуратно отвела мощные лапы пса, который, казалось, даже во сне оберегал свою маленькую хозяйку, стремясь закрыть её собой от теней, пляшущих у очага. Хроттнир тут же открыл глаза, его взгляд был ясным и пугающе разумным.

- Ш-ш-ш, тихо, - Руда приложила палец к губам, - не смей её разбудить.

Пес не шелохнулся. Он послушно ждал, пока Ульфрик поднимет дочь на руки и перенесет в кровать.

- Помнишь, как она сама начала его кормить? Нам и близко подходить запретила, - Ульфрик поцеловал дочь в лоб. — И как только ребенок мог придумать такое имя - Хроттнир?

- Она чувствует их, Ульф. Она знает, какие имена им подходят, - Руда поправила одеяло и взяла мужа за руку, уводя его от колыбели.

Собака всё это время тенью следовала за ними, безмолвным взглядом спрашивая разрешения остаться рядом с хозяйкой.

- Ладно, сегодня можно, залезай, - притворно - недовольно прошептала Руда. - Совсем она тебя разбаловала.

Хроттнир бесшумно устроился у ног Сигрид, и в доме воцарилась тишина. Но за стенами, в ночном лесу...

А в это время в ночном лесу, у самой опушки, ворон Мунин выжидал своего часа. На алтаре застыли тела принесённых в жертву животных, а каменные чаши до краёв были полны ещё тёплой кровью.

Птица тяжело спикировала вниз, сжимая в когтях соломенную фигурку. Замерев на краю чаши, ворон посмотрел в глубь черной чащи и внезапно издал крик - пронзительный, полный невыносимой боли, почти человеческий. Казалось, невидимая тяжесть давит на его крылья, а чья-то ледяная воля заставляет его совершать то, против чего бунтовала его природа.

Мунин дернулся, словно в судороге, и аккуратно, повинуясь чужому приказу, опустил безликую куклу в чашу с кровью. Белоснежная ткань мгновенно потемнела, впитывая багровую жизнь, а ворон взмахнул крыльями, спеша убраться подальше от этого места, где грань между мирами была разорвана.

Продолжение следует....

Оно пришло по зову из леса. Часть 1 -