Он кивает, уходит. Шаги стихают.

В голове тихо. Раньше в голове был голос — комментатор, спорщик, внутренний собеседник, который обсуждал с ней каждую мелочь. Зачем он подошёл? Надо было спросить про антенну. А вдруг он обиделся, что ты не улыбнулась?

Сейчас — тихо.

Только факты. Алексей Ветров. 09:47. Пульс 68. Улыбка зарегистрирована, классифицирована, обработана. Ответ выдан.

Всё.

Она входит в лабораторию. Садится в кресло. Экран тёмный. Она смотрит на своё отражение в чёрном стекле. Лицо спокойное, без морщин. Глаза открыты, веки неподвижны.

Когда я в последний раз улыбалась?

Она пытается вспомнить. Ничего.

Когда я в последний раз чувствовала, что хочу улыбнуться?

Тишина.

Она включает экран и начинает работать.

СЛЕПОТА К НАСТОЯЩЕМУ

День 23. Кают-компания. 08:15 по бортовому.

Эрис сидит за столом.

Она не помнит, как сюда пришла. Не помнит, как брала поднос. Не помнит, наливала ли кофе или автомат выдал стандартный набор.

На подносе: овсяная каша, яблоко, тост, чашка.

Чашка стоит на краю стола.

Она смотрит на чашку.

И видит четыре.

Первая — стоит ровно. Пар над ней густой, плотный, поднимается вертикально. Края чашки целые, ручка смотрит вправо. Кофе тёмный, почти чёрный.

Вторая — падает. Уже наклонилась, жидкость переливается через край. Через мгновение коснётся столешницы, перевернётся, прольётся. Осколков нет — ещё не успели.

Третья — разбита. Осколки лежат веером на полу, кофе тёмной лужей растекается по швам настила. Кто-то уже идёт с тряпкой — размытый силуэт на периферии.

Четвёртая — катится под стол. Не разбилась, просто упала плашмя и покатилась по инерции, оставляя за собой коричневый след. Остановится у ножки.

Эрис смотрит на них.

Она знает, что чашка одна. Знает, что три из четырёх — не здесь, не сейчас, не с ней. Знает, что только первая — настоящая.

Но все четыре выглядят одинаково отчётливо.

Ни одна не бледнее, не прозрачнее, не «менее реальна». Просто четыре картинки, наложенные друг на друга, как четыре кадра одной плёнки, спроецированные в один миг.

Она протягивает руку.

Пальцы проходят сквозь чашку, которая падает. Проходят сквозь чашку, которая катится под стол. Смыкаются вокруг чашки, которая стоит.

Тёплый пластик. Гладкая поверхность. Вес.

Она отодвигает чашку от края.

Четыре картинки схлопываются в одну.

Чашка стоит. Пар густой. Кофе горячий.

Эрис смотрит на неё.

Зачем я взяла чашку.

Она смотрит на свои пальцы, обхватывающие пластик.

Я хотела кофе?

Я увидела, что она упадёт. Я отодвинула. Это правильно.

Она подносит чашку к губам.

Кофе горький. Она знает, что он горький — язык регистрирует алкалоиды, температуру, кислотность. Но ощущение «горький» не складывается в переживание. Есть данные. Нет чувства.

Она пьёт. Ставит чашку. Смотрит на поднос.

Каша. Яблоко. Тост.

Она берёт ложку.

Берёт ложку.

И видит три.

Первая — зачерпывает кашу. Края ложки утопают в серой массе, она поднимается, полная, тяжёлая.
Вторая — у губ. Пар от горячей каши поднимается перед лицом.
Третья — возвращается в тарелку. Пустая. Ложка глухо касается пластика.

Все три — здесь. Все три — сейчас.
Она не знает, какая из них в её руке. Она не знает где именно ее рука. Эрис смотрит на ложку. Ложка застывает в воздухе.

Она не чувствует голода. Не чувствует насыщения. Не чувствует вкуса. Только процесс? Или уже не процесс, а состояние: каша - ложка - рот.

Тарелка пустая.

Она кладёт ложку.

Смотрит на пустую тарелку.

Я поела?

Она не помнит, как ела. Не помнит, была ли каша горячей или холодной, сладкой или пресной. Не помнит, откусила ли яблоко или оставила на потом. Неважно.

Она смотрит на яблоко. Целое, зелёное, лежит рядом с тарелкой.

Не тронула.

Она берёт яблоко. Сжимает в ладони. Гладкая холодная кожура.

Твёрдое, кислое зеленое яблоко.

Она понимает текст. Не помнит вкуса. Кладёт яблоко обратно. Встаёт.

Автомат забирает поднос. Чашка остаётся на столе она смотрит на нее и стоит неподвижно.

Мимо проходит кто-то из экипажа, бросает взгляд, отводит глаза. Она не видит лица. Не пытается опознать.

Мне нужно в лабораторию.

Мысль приходит без голоса. Просто знание, которое возникает в голове готовым фактом.

Она идёт к выходу.

ДНЕВНИК

День 24. Лаборатория. 23:41.

Планшет.

Она берёт его. Смотрит на пустой экран.

Пальцы на виртуальной клавиатуре.

День 24. Временное окно 0,3 с. Детализация средняя.

Перечитывает.

Раньше было больше слов.

Листает назад.

День 18: «Я сегодня забыла имя Алексея. Стояла и смотрела на него, как дура. Надеюсь, он не заметил».

День 19: «Я не моргаю. Капитан заметил. Три минуты. Я не заметила».

День 20: –

День 21: «Сегодня я улыбнулась Алексею. Кажется. Перестало быть важным».

День 22: —

День 23: —

День 24:

Она смотрит на пустоту после «День 24:».

Печатает:

Амнезия. Прогрессирует.

Вкус яблока. Не помню.

Алексей, закрепила имя. При встрече опознала.

Эмоции…

Стирает.

Печатает:

Лимбическая система. Подавлена.

Стирает. Печатает. Оставляет.

Перечитывает всю запись.

День 24.

Амнезия. Прогрессирует.

Вкус яблока. Не помню.

Алексей. Имя закрепила. При встрече опознала.

Ни одного «я».

Она смотрит на это.

Раньше она писала «я». Когда то она писала длинно, много, проговаривала внутри каждое слово, поправляла, перечитывала, снова поправляла.

Сейчас внутри тихо.

Слова приходят готовыми блоками. Без голоса. Без интонации.

Она пробует написать «я».

Палец зависает над клавишей.

Я.

Клавиша не нажимается. Не потому что палец не слушается. Потому что слову «я» не за что зацепиться внутри. Там пусто.

Она убирает палец. Оставляет запись как есть. Откладывает планшет. Смотрит на сигнал.

В голове тихо. Так тихо, что слышно, как кровь движется по сосудам. Раньше этот шум перекрывал голос. Раньше она не замечала его. Теперь голоса нет.

Только кровь.

Только пульс.

ПОРОГ РЕШЕНИЯ

День 25. Командный отсек. 03:40.

Айна входит без запроса.

Капитан поднимает голову..

— Говори.

— Она не спит третьи сутки. Не потому что не хочет — мозг перестал вырабатывать сигналы утомления.

Капитан ждёт.

— Организм сжигает себя. Она не остановится.

— Она говорила с тобой?

— Она говорит как диагностический протокол. Я спрашиваю: «Как ты?» Она отвечает: «Пульс, давление, зрачки…» — Айна обрывает фразу. — Она не понимает вопроса. Для неё «как ты» — это запрос показателей.

Капитан смотрит в иллюминатор.

Gliese 687 висит в черноте. Маленький, выцветший, усталый.

— Тридцать лет, — говорит он тихо. — Тридцать лет я принимаю решения. Никогда не знал, правильные ли.

Айна молчит.

— Если мы её остановим, — продолжает капитан, — мы не узнаем.

— Да.

— Если не остановим — она умрёт?

Пауза.

— Не знаю. — Айна впервые отводит взгляд. — Я не знаю, кем она станет перед тем, как умрет. И останется ли кем-то вообще.

Капитан кивает.

Потом поворачивается к Айне.

— Спасай её.

Айна смотрит в упор.

— Это приказ?

— Это просьба.

Тишина.

Айна опускает голову.

— Принято.

ПРЕРЫВАНИЕ?

Лаборатория. 04:15.

Сигнал развёрнут на основном экране.

Эрис не оборачивается на шаги.

— Айна.

— Ты знала, что я приду.

— Это логично, я знаю зачем ты пришла

— И что я скажу?

— Ты скажешь, что я должна прекратить.

Айна садится напротив. Ближе, чем обычно.

— Я ошибаюсь? — тихо спрашивает Айна.

Эрис молчит.

— Не могу вернуться, — говорит она наконец.

Голос ровный. Без интонации.

— Я знаю, — говорит Айна. — Но ты нужна мне живая.

— Я живая, остальное это цена.

— За что?

— За то, чтобы видеть.

Айна смотрит на неё долго.

Потом достаёт из кармана шприц-дозатор.

— Седативный. Коктейль из дексмедетомидина и низких доз пропофола. Переведёт мозг в режим энергосбережения. Должно остановить нейрональное ремоделирование.

— На сколько?

— Не знаю. На часы. На дни. Пока не поймём, что с тобой делать.

— А потом?

Айна не отвечает.

Эрис смотрит на шприц.

— Если скажешь «нет», — говорит Айна. — я уйду. И буду смотреть, как ты исчезаешь.

Пауза.

— Но я прошу. Эрис. Пожалуйста.

Эрис смотрит на неё.

— Ты боишься, — говорит Эрис. — Я вижу. Страх стоит за тобой, как третья тень.

— Да.

— Я не чувствую страха. Я не помню, как это.

— Я помню за тебя.

Эрис молчит.

Потом протягивает руку.

— Делай.

Айна обрабатывает сгиб локтя.

Эрис смотрит на потолок.

— Закрой глаза, — говорит Айна.

— Я всё ещё вижу.

— Что?

— Тебя. Себя. Экран. — Эрис говорит ровно, без пауз. — Всё сразу.

Айна сжимает её пальцы.

— Возвращайся.

Эрис закрывает глаза.

ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ

Серый коридор.

Бесконечные переборки, гул вентиляции, рифлёный настил уходит в обе стороны, не встречая поворотов.

Эрис знает, что это — её собственное сознание.

И знает, что оно сейчас на ремонте.

Мимо проходят тени. Она узнаёт их по очертаниям. Эрис не пытается их удержать.

Она смотрит на свои ладони. Прозрачные. Сквозь них видно пульс сигнала.

Раньше она думала, что потеря памяти — это побочный эффект. Сейчас она видит, как это работает. Мозг разбирает себя по кирпичу. Бросает в печь. Греет руки над огнём.

Каждый стёртый навык — плата за следующий кадр. Каждое забытое имя — топливо.

Она не знает, сколько это продлится. Не знает, останется ли от неё что-то, когда процесс закончится. Знает только одно. Теперь она видит.

Эрис открывает глаза.

ЗАВЕРШЕНИЕ

Лаборатория. День 26.

Эрис смотрит в потолок.

— Ты меня слышишь? — голос Айны справа.

— Да.

— Ты знаешь, где ты?

— Вижу.

— Эрис, посмотри на меня.

Эрис поворачивает голову.

— Что ты видишь сейчас?

— Тебя.

— Одну?

Пауза.

— Нет. Всех. Ты сидишь. Ты встаёшь. Ты наклоняешься к планшету. Ты смотришь на экран с сигналом.

— Сигнал отключён.

— Я знаю. — Эрис смотрит на неё спокойно. — Но я всё равно вижу.

— Это не исчезло, — говорит Айна. — Я думала, седатив сбросит настройки. Вернёт в исходное.

— Наоборот, сознание не мешало перестройке.

— Ты знала, — почти кричит Айна.

Тишина.

— Что ты чувствуешь? — спрашивает Айна.

Эрис задумывается.

Долго.

— Ничего, — говорит она наконец. — Вижу, не чувствую.

Айна смотрит на свои руки.

— Ты потеряла социальные навыки, — говорит она ровно. — Декларативную память. Эмоциональную регуляцию.

— Да.

Эрис молчит.

Потом медленно садится.

— Нет, — говорит она. — Я не помню, как его расшифровывать. Я не помню алгоритмы. Не помню топологические карты. Не помню, что такое «11-мерный объект».

Пауза.

— Но знаю, что нужно.

Айна замирает.

— Что?

— Чтобы я смотрела.

Эрис смотрит на неё в упор.

Глаза сухие. Веки неподвижны.

— Я не знаю, зачем. Не знаю, что будет дальше. Но это единственное, что осталось.

— Эрис…

— Я не прошу тебя понимать. Я прошу не мешать.

Айна долго смотрит на неё. Потом встаёт.

— Капитан приказал тебя спасти.

— Ты спасла.

— Ты потеряла себя.

— Я приобрела зрение.

Айна молчит.

— Я не знаю, стоило ли оно того, — говорит Эрис. — Я не помню, как оценивать такие вещи. У меня больше нет критериев.

— Но ты не хочешь возвращаться.

— Это невозможно.

Айна кивает.

Медленно.

— Я передам капитану.

— Спасибо.

В дверях Айна оборачивается.

— Эрис.

— Да.

— Тот техник, младший. Алексей. Ты помнишь, кто он?

Эрис закрывает глаза.

Открывает.

— Я помню, что он улыбается. Широко, открыто. Зубы видны. Глаза щурятся.

Пауза.

— Я не помню, как его зовут.

Айна смотрит на неё долго.

Очень долго.

Потом выходит в коридор.

ЗАПОЛНЕНИЕ

День 26. Лаборатория. Ночь.

Эрис сидит перед экраном.

Сигнал развёрнут на основном экране.

Она смотрит на узел сигнала.

Стало понятней, но не намного. Мозг не подходит для такого восприятия. Слишком мала мощность.

Она делает шаг к иллюминатору. Смотрит на Gliese 687. Маленькая оранжевая точка горит так, будто светит прямо в её сознание.

— Я вижу, — шепчет она.

Слова не нуждаются в смысле. Они просто есть. Время растворяется. Ветер в её голове — это поток сигналов, поток видений, поток того, чего не должно быть.

Она садится на пол. Чашка на столе. Пар танцует над ней, густой, прозрачный, прошлое и будущее наложены одно на другое.

Gliese 687 висит за иллюминатором. Маленький, выцветший, усталый. И Эрис понимает, что они вдвоём. Она и точка света. Она и сигнал на который ей не хватает сил.

Я вижу. Этого мало. Если они тоже увидят — может, хватит. Придется учить их видеть.

Она нажала на интеркоме кнопку капитана.

— Знаю. — Айна не поднимает глаз от планшета. — Капитан прислал короткое сообщение. Цитирую: «Эрис Торн. Нарушение памяти, эпизодическая амнезия, аффективное уплощение, аномалии моргательного рефлекса. Проведи полную диагностику».

— Аффективное уплощение, — повторяет Эрис. Голос ровный, без интонации. — Это когда нет эмоций.

— Это когда их меньше, чем ожидается в данной ситуации. — Айна поднимает голову, смотрит в упор. — Ты только что описала свой диагноз собственной речью. Ты говоришь как отчет. Не как человек, который только что узнал, что у него проблемы с памятью.

Эрис молчит.

— Приступим к анализам, - говорит Айна и берет инфракрасный термометр.

— У тебя все повышено - температура, пульс, давление

Айна делает паузу. Смотрит на показатели, потом на Эрис.

— Ты чувствуешь жар?

— Нет.

— Озноб? Мышечную слабость?

— Нет.

— Головную боль?

Эрис закрывает глаза. Внутри черепа нет боли. Там другое — ощущение, что череп стал слишком тесным, что извилины трутся о кость, как язык о зубы после стоматолога. Не боль. Дискомфорт присутствия.

— Нет, — говорит она.

Айна сжимает губы в тонкую полоску. Её лицо — профессиональная нейтральность, но между бровями обозначилась складка, которой не было минуту назад.

— Давай кровь.

Эрис смотрит на свою руку. Вену на сгибе локтя. Иглу. Игла входит в кожу.

Она видит это трижды.

Первый раз — за миг до прокола: игла уже в руке, кровь заполняет пробирку, Айна наклеивает пластырь. Это видение приходит как воспоминание о будущем — смутное, бледное, почти прозрачное.

Второй раз — в момент прокола: игла касается вены, давление, краткая вспышка обратного тока.

Третий раз — через секунду после: игла вынута, ранка закрыта ватным тампоном, Айна маркирует пробирку.

Все три картинки наложены друг на друга, как недоэкспонированные кадры одной плёнки.

Боль от укола не проходит дольше чем обычно.

— Ты моргнула, — говорит Айна. — Четвертый раз за десять минут. Я засекла.

Эрис смотрит на неё.

— Я всегда моргаю.

— Нет. — Айна убирает пробирку в анализатор. — В среднем человек моргает 15–17 раз в минуту. Ты вошла в медотсек в 10:47. Сейчас 10:58. За одиннадцать минут ты моргнула четырежды. Один раз — когда вошла, один раз — когда я накладывала манжету, один раз — сейчас. И ещё один раз я пропустила, но ты моргала.

— Ты считала мои моргания.

— Я врач. Я считаю всё.

Айна садится напротив. Теперь в её взгляде нет профессиональной дистанции — есть холодное, пристальное внимание человека, который собирает пазл, где половина деталей не подходит по форме.

— Расскажи мне про сигнал, — говорит она.

— Ты знаешь про сигнал.

— Я знаю, что он есть. Я знаю, что ты работаешь с ним семнадцать дней. Я не знаю, что он делает с тобой.

— Он ничего не делает. Я изучаю его.

— Ты уверена?

Эрис молчит.

Айна ждёт. Тишина длится семь секунд — Эрис считает про себя, потому что это единственное, что она сейчас может контролировать.

— Нет, — говорит Эрис. — Не уверена.

Анализатор пищит.

Айна подходит к экрану, изучает данные. Эрис видит её со спины — напряжённая спина, чуть опущенное левое плечо. Жест человека, который увидел что-то, чему нет готового объяснения.

— Глюкоза, — говорит Айна, не оборачиваясь. — 3,1. Нижняя граница нормы — 3,9.

— Я не завтракала.

— Ты завтракала. Логи питания показывают: 07:23, овсяная каша, яблоко, кофе. — Айна поворачивается. — Ты съела примерно 450 килокалорий. Через час твоя глюкоза должна была быть 4,5–5,0. Сейчас у тебя состояние лёгкой гипогликемии. Как будто ты отбегала длинную дистанцию или как минимум 8 часов не ела.

Эрис смотрит на свои руки.

— Я работала.

— Ты сидела в кресле и смотрела на экран. — Айна делает шаг ближе. — Мозг потребляет 20 ватт в покое. Это 0,3 килокалории в минуту. За четыре часа — 72 килокалории. Ты съела на 450. Куда ушли остальные?

— Я не знаю.

— Лактат, — продолжает Айна, снова глядя в экран. — 2,1. Верхняя граница нормы — 1,8. Умеренный лактат-ацидоз. Обычно это означает, что клетки переключились на анаэробный гликолиз. Мышцы работают без кислорода. Но ты не двигалась.

Она делает паузу.

— Твой мозг забирает глюкозу. И ему всё равно, что больше нечего есть.

Эрис поднимает глаза.

— Это плохо?

— Это невозможно, — говорит Айна жёстко. — Мозг не может потреблять больше энергии, чем ему доступно в данный момент. У него нет собственных запасов. Если глюкоза падает, он снижает активность. Он не может работать на износ — у него нет режима «турбо». Только отключение.

— А если может?

Айна смотрит на неё долго. Очень долго.

— Тогда твой мозг нарушает фундаментальные законы биоэнергетики. И я не знаю, как это лечить.

— Твой орексин, — говорит Айна, читая следующий показатель. — Зашкаливает. В пять раз выше нормы.

— Это гормон бодрствования, — тихо говорит Эрис. — Я помню.

— Да,  у тебя он держится на пике уже третьи сутки. Твой мозг просто забыл, что можно устать.

Айна откладывает планшет, смотрит в упор.

— А вот BDNF — фактор роста нейронов, без которого память не консолидируется, — у тебя практически на нуле. Такой уровень бывает при тяжёлых депрессиях, у людей, которые не встают с кровати. Но ты сидишь здесь, разговариваешь, и твой мозг жрёт энергию как реактивный двигатель.

— Поэтому я забываю, — говорит Эрис. — Имена. Завтрак. Обещания.

— Поэтому ты забываешь. — Айна садится напротив, теперь совсем близко. — Без BDNF новые воспоминания не записываются, а старые не обновляются. Твой мозг буквально лишает тебя собственной памяти, чтобы обеспечить тебя энергией для… чего?

Она не спрашивает. Она требует ответа.

— Для видения, — тихо говорит Эрис.

— Какого видения?

— Я вижу пар над кофе который был и который будет. — Эрис смотрит в стену, на нейтральный серый пластик с индексом отражения 18 %. — Я вижу стаканчик в трёх временах сразу. Я вижу иглу в коже до того, как она коснётся кожи. Только на полсекунды. Только кусочками. Но я вижу.

Айна молчит.

— И каждый раз, когда я вижу, — продолжает Эрис, — я что-то теряю. Имя. Воспоминание. Эмоцию. Сегодня утром я не могла вспомнить, зачем взяла стаканчик с кофе. Сейчас я не помню, как зовут техника, с которым работаю три года. Завтра…

Она замолкает.

Айна смотрит на неё. Складка между бровей стала глубже.

— ЭЭГ, — говорит она. — Последнее.

Электродная шапка ложится на голову холодным, влажным грузом. Эрис чувствует каждый контакт — 32 точки давления, расположенные по схеме 10–20. Она знает эту схему. Fp1, Fp2, F3, F4, C3, C4, P3, P4, O1, O2. Она учила это на втором курсе.

Она помнит это.

Айна запускает запись. На экране появляются волны — дельта, тета, альфа, бета. Спокойный, упорядоченный ландшафт здорового мозга в состоянии покоя.

Сорок секунд.

Потом Эрис закрывает глаза.

И ландшафт меняется.

— Твою мать, — тихо говорит Айна.

Эрис открывает глаза. Смотрит на экран.

Альфа-ритм — 8–12 герц, маркер спокойного бодрствования — не просто снижен. Он распался на отдельные, не связанные друг с другом всплески, как радиосигнал далёкой галактики, умирающий в межзвёздной пустоте.

Вместо него — тета. 4–7 герц. Медленные, тяжёлые волны, которые обычно сопровождают глубокую сонливость, медитацию, ранние стадии засыпания.

И дельта. 1–4 герца. Волны сна. Глубокого, почти коматозного сна.

В мозге человека, который сидит с открытыми глазами и отвечает на вопросы.

— Ты спишь? — спрашивает Айна.

— Нет.

— Твой мозг спит. — Айна тычет пальцем в экран. — Вот это — дельта-активность. Такой паттерн бывает у людей в третьей стадии медленного сна. Или у пациентов с опухолями гипоталамуса. Или — она запинается — у людей с черепно-мозговыми травмами, у которых разрушены центры бодрствования.

— Я не сплю, — повторяет Эрис.

— Я знаю. — Айна смотрит на экран, потом на Эрис, потом снова на экран. — Ты не спишь. Ты разговариваешь. Ты отвечаешь на вопросы. Твой поведенческий уровень — полное бодрствование. А твоя ЭЭГ выглядит как у человека, который только что перенёс электрошоковую терапию.

Она замолкает.

— Индекс утомления, — говорит она наконец. — Вычислительный параметр, соотношение медленных и быстрых волн. У здорового человека в покое — 0,3–0,5. У тебя — 1,8.

— Это много?

— Это предел. Выше 2,0 мозг отключается. Есть состояния — синдром Ангельмана, некоторые формы эпилепсии, — где дельта-ритм и сознание сосуществуют. Но это врожденные аномалии. А ты их приобрела. Я не знаю, как это работает — и это нервирует меня сильнее, чем если бы ты просто упала в кому.

— И всё же, — говорит Эрис.

— И всё же. — Айна откидывается на спинку кресла. — Твой мозг нашёл способ работать в режиме, для которого он не предназначен. Он перестроил нейронные сети. Изменил паттерны функциональной связности. Подавил одни ритмы и усилил другие. Это…

Она ищет слово.

— Нейропластичность, — подсказывает Эрис.

— Нет. — Айна качает головой. — Пластичность — это когда мозг адаптируется к новым условиям, сохраняя базовую архитектуру. Учится новому языку, восстанавливается после инсульта, компенсирует потерю сенсорного входа. Это не пластичность.

Пауза, Айна ищет слово..

— Это перекристаллизация. Ты не адаптировалась к новому режиму работы. Ты заменила старый режим на новый. Целиком.

— Это плохо?

— Я не знаю. — Айна смотрит на неё с выражением, которого Эрис никогда не видела на лице врача. Растерянность. — Я не знаю, что с этим делать. Потому что по всем стандартным показателям ты должна быть в глубокой коме. Или как минимум — неспособной связать два слова. А ты сидишь здесь, смотришь на меня и рассуждаешь о собственной нейрофизиологии с ясностью, которой у тебя не было до того, как ты начала работать с этим чёртовым сигналом.

Айна встает и смотрит на экран с изображением цели полета. Оранжевый карлик Gliese 687 смотрит в ответ с экрана.

— Твои зрачки, — говорит Айна не оборачиваясь. — Я смотрела твои медкарты за пять лет. Фотографии с ежегодных осмотров. На всех снимках зрачки одинакового размера, реагируют на свет синхронно.

— А сейчас?

— Сейчас правый реагирует нормально. Сужается на свету, расширяется в темноте. Левый… — она замолкает. — Левый живет своей жизнью, его сокращения не связаны с освещением. Как будто он смотрит на что-то, чего нет в этой комнате.

Эрис поднимает руку, касается левого века. Под пальцами — сухая, тёплая кожа.

— Я вижу, — говорит она.

— Что ты видишь?

— Не знаю. Ещё не знаю. Но вижу.

Айна возвращается к столу. Садится напротив. Кладёт перед Эрис планшет с результатами.

— Вот что мы имеем, — говорит она ровно, профессионально, как будто обсуждает сложный, но решаемый клинический случай. — Вот что мы имеем, — говорит Айна. — Гипогликемия при нормальном питании. Лактат вместо глюкозы. Кортизол — уровень сильнейшего стресса. ЭЭГ — синдром Ангельмана у изначально здорового человека. И зрачок, который смотрит сквозь стены.

Пауза.

— Я не знаю, что это. Но это уже не болезнь.

Она переводит дыхание.

— И субъективные жалобы: эпизодическая амнезия, потеря автобиографической памяти, эпизоды дежавю, нарушения восприятия времени, зрительные феномены — видение объектов в нескольких временных точках одновременно.

— Я описываю состояние, — говорит Эрис. — а не жалуюсь.

— Я знаю. — Айна смотрит на неё в упор. — Поэтому я не ставлю тебе диагноз.

— Почему?

— Потому что для этого нет диагностических критериев. Ты не укладываешься ни в одну классификацию. Твои симптомы не коррелируют друг с другом так, как должны коррелировать при любом известном мне заболевании. У тебя одновременно признаки гиперкортицизма, гипометаболизма и гиперметаболизма, вегетативной гиперактивации и корковой депрессии. Это невозможно.

Она делает паузу.

— Но это происходит.

Эрис молчит.

— Я напишу в отчёте капитану, — говорит Айна. — Напишу, что у тебя острый стрессовый ответ, осложнённый хроническим недосыпом и когнитивной перегрузкой. Что я назначила седативные и рекомендовала полный отказ от работы с сигналом.

— Ты не веришь в это.

— Нет. — Айна смотрит на неё, и в этом взгляде нет больше растерянности. Только усталость и что-то, похожее на смирение. — Но это единственное, что я могу объяснить, не признавая, что твой мозг делает то, чего не должен уметь делать.

Она протягивает Эрис блистер с таблетками.

— Это не поможет, — говорит Эрис.

— Знаю. — Айна не убирает руку. — Но это всё, что у меня есть.

Эрис берёт блистер. Смотрит на белые кружочки, запечатанные в фольгу.

— Спасибо, — говорит она, — но не лги себе и капитану, он поймет

Айна кивает.

В дверях Эрис оборачивается.

— Айна.

Врач поднимает голову.

— Тот техник, младший, со стрижкой ёжиком. Как его зовут?

Айна смотрит на неё долго. Очень долго.

— Алексей, — говорит она. — Лейтенант Алексей Ветров. Оператор приёмной антенны. Три года на «Ковчеге». Ты забыла, как он на тебя смотрит?

— Алексей, — повторяет Эрис.

Имя ложится в рот чужим, незнакомым вкусом.

— Спасибо, — говорит она.

Дверь закрывается.

Эрис стоит в коридоре одна.

Она смотрит на блистер в своей руке. Белые таблетки, упакованные в идеальные симметричные ряды. 2 на 5. Десять единиц вещества, призванного успокоить мозг, который забыл, что такое покой.

Она не откроет его.

Лаборатория

Сигнал на экране вращается.

Она не знает, чего он хочет. Не знает, что сделает с ней завтра. Она знает только одно: она не перестанет смотреть.

Потому что за семнадцать дней работы с сигналом она потеряла память, эмоции, сон, способность моргать.

Но впервые в жизни она видит.

РАЗРЕШЕНИЕ

День 18. Командный отсек. 02:12.

— Полная перестройка мозга, —говорит Айна. —Старые цепи глушатся. Новые усиливаются..

— Какие? — спокойно спрашивает капитан.

— Эмоциональная регуляция. Автобиографическая память. Социальные реакции.

Пауза.

— Она уже не чувствует вкус. Не моргает. Задержка ответа растёт.

Капитан кивает. Смотрит на красные зоны.

— Опасна?

— Пока нет.

— Будет?

Айна медлит.

— Если распад продолжится — она перестанет быть предсказуемой.

Капитан поворачивается к иллюминатору. За стеклом — чернота и редкие звёзды.

Тишина.

Айна гасит голограмму.

— Мы должны остановить воздействие. Седация. Блокировка сенсорного канала.

Капитан не отвечает сразу.

— Если это адаптация, — говорит он наконец, — мы наблюдаем первый случай изменения человеческого восприятия времени.

— Случай когда внешний сигнал вызывает разрушение наблюдателя.

— Разрушения относительно чего?

Айна смотрит на него.

— Относительно человека.

— А если это следующий шаг?

Пауза.

Айна жёстко:

— Мы рискуем её жизнью.

— Она понимает риск?

— Да.

— Она хочет продолжить?

Айна коротко кивает.

Капитан долго молчит.

— Если мы её остановим, — говорит он, — мы никогда не узнаем, возможно ли это состояние.
— Ты веришь в контакт? — спрашивает Айна.

— Я верю в то, что мы здесь не просто так. И если сигнал — не шум, а сообщение, то мы уже ответили. Тем, что слушаем.

Капитан молчит.

Он смотрит на Айну.

— Мы исследовательский корабль.

— Мы не имеем права ломать человека ради гипотезы.

— Мы не имеем права закрыть дверь, если она уже открыта.

Тишина.

Айна держит взгляд.

— Я против.

Капитан кивает.

— Наблюдаем дальше. Под вашим полным контролем.
Любое резкое ухудшение — вмешательство.

Айна не отвечает.

— Это приказ.

Очень тихо.

Она опускает взгляд.

— Принято.

Позже в лаборатории.

Сигнал развёрнут на основном экране.

Айна стоит у входа.

— Эрис.

Она не оборачивается.

— Да.

Пауза.

— За твоими показателями ведётся непрерывное наблюдение. Нейроактивность. Метаболизм. Поведенческие маркеры.

Тишина.

Синий, зелёный, синий.

— Вы наблюдаете?

— Да.

Пауза чуть длиннее обычной.

— Логично.

Она делает глоток остывшего кофе. Не морщится.

— Порог вмешательства?

Тишина. Эрис оборачивается. Смотрит спокойно.

— По твоей оценке порог пройден?

Айна не отвечает сразу.

— Да.

— Тогда почему я здесь?

— Потому что капитан считает, что ты всё ещё принимаешь решения.

Пауза.

— Принимаю.

— Эрис…

— За мной наблюдают. Вы готовы вмешаться. Я в курсе. Это логично.

— Ты не возражаешь?

— Возражать против мониторинга собственного перестроения нерационально.

Снова отворачивается к сигналу.

— Продолжайте.

Айна остаётся стоять чуть дольше, чем нужно.

— Эрис.

— Да.

— Ты осознаёшь риск?

Пауза.

— Да.

— И всё равно…

— Да.

Тишина.

Айна уходит.

Сигнал шёл от звезды. Не от планетной системы — ни одна планета Глизе 687 не давала такой плотности потока. От самой звезды ил от чего то крайне близко расположенного к ней. Как будто кто-то встроил передатчик в её хромосферу.

Расшифровке он не поддавался. Частотный анализ давал нулевую энтропию — идеально организованный поток, лишённый всякой избыточности. Морфологический анализ распознавал структуру, похожую на язык, но без единого повторяющегося элемента. Топологическое картирование проецировало сигнал в 11-мерное пространство, где он сворачивался в узел, не имеющий ни начала, ни конца.

Эрис Торн потратила на этот узел семнадцать дней.

Она выводит на экран очередную визуализацию — одиннадцатую за сегодня, пятидесятую за семнадцать дней. Алгоритм раскладывает сырой поток в топологическую карту: спутанный клубок измерений, спроецированных в трёхмерное пространство, потому что человеческий мозг не умеет видеть иначе. Она смотрит на вращающийся узел.

Ни одной знакомой формы. Ни одной повторяющейся последовательности. Только чистая, бесконечная вариативность — как если бы кто-то говорил на языке, где каждое слово употребляется единожды и больше никогда не повторяется.

— Эрис.

Голос из динамика. Она не сразу понимает, что это интерком.

— Эрис, ты там жива?

Капитан. Без тревоги — привычная усталость человека, который тридцать лет будит учёных, забывающих поесть.

— Жива, — отвечает она. Собственный голос кажется чужим, слишком хриплым. — Работаю.

— Семнадцать дней ты работаешь. Сигнал никуда не убежит.

Сигнал никуда не убежит.

Она смотрит на пульсирующий узел и почему-то не верит этой фразе.

— Скоро, — говорит она.

Капитан вздыхает и отключается.

Эрис сохраняет визуализацию и встаёт.

Ноги затекли, кровь отливает от голеней острыми мурашками. Она делает три шага к кофе-машине и замирает.

На столе, рядом с рабочим терминалом, стоит пластиковый стаканчик. Недопитый кофе. Холодный.

Она смотрит на него и пытается вспомнить, когда поставила.

Я всегда убираю посуду. Это дисциплина.

Она не помнит, как ставила эту чашку.

Эрис берёт стаканчик, выбрасывает в утилизатор, ставит новый, нажимает кнопку. Кофе льётся чёрной, тяжёлой струёй.

Она смотрит на пар.

Пар поднимается над стаканчиком. Тонкий, бледный, почти прозрачный — едва заметное дрожание воздуха. Она смотрит на него и видит…

Она видит этот же пар, но другим.

Мгновение назад — или мгновение спустя? — он был гуще, белее, плотнее завивался в турбулентность. Она помнит это. Но смотрит на кофе сейчас, и пар снова бледный, почти невидимый.

Эрис моргает.

Пар становится густым, плотным, видимым. Идеально нормальным.

Она смотрит на свои руки. Стаканчик в руке. Горячий. Горячий?

— Доктор Торн?

Голос из-за спины. Эрис оборачивается.

В дверях лаборатории стоит младший техник. Молодой, стрижка ёжиком, лицо знакомое до боли. Три года вместе. Она монтировала приёмную антенну, он подавал кабели. Она учила его отличать спектрометр от колориметра. Его зовут…

Пауза.

Одна секунда. Две.

Имя висит на кончике языка, как забытое слово, которое вот-вот всплывёт. Вот-вот. Она знает это имя. Она произносила его сотни раз.

— Вас капитан искал, — говорит техник. — Я сказал, что вы в лабе, но вы не отвечали.

Эрис кивает.

— Спасибо, — говорит она.

Имя так и не пришло. Техник медлит. Смотрит на неё чуть дольше положенного.

— Вам помочь? Выглядите…

— Устало, — заканчивает Эрис. — Я выгляжу устало.

Он уходит. Она стоит неподвижно, держа в руках стаканчик, и смотрит на пар.

Пар снова бледный. Почти невидимый, как будто не сам пар, а его след. Потом моргает — пар и становится густым, плотным, нормальным.

Я не помню, как его зовут.

Я не помню, как взяла стаканчик.

Я вижу пар, которого уже нет, или которого ещё нет.

Эрис делает глоток. Кофе обжигает рот. Она ставит кофе на стол, возвращается к экрану, смотрит на пульсирующий узел.

Сигнал вращается. Синий, зелёный, синий.

Она смотрит на свои пальцы, лежащие на клавиатуре. Знакомые руки. Сухие, длинные, с обкусанными ногтями — привычка, от которой она не могла избавиться двадцать лет.

Она шевелит пальцами, открывает лог сессии и начинает просматривать записи.

День 1: Частотный анализ. Результат: шум.
День 4: Поиск повторяющихся паттернов. Результат: бесконечная вариативность.
День 7: Морфологический анализ. Результат: структура распознаётся как язык. Словарь: нулевой.
День 12: Топологическое картирование. Результат: 11-мерный объект.

Она перечитывает свою запись от пятнадцатого дня.

«Сигнал не содержит референтов. В нём нет объектов, действий, состояний. Только отношения. Чистые, математические отношения между тем, что никогда не названо. Как если бы кто-то прислал грамматику без существительных и глаголов. Только способ связывать то, чего нет».

Она помнит, как писала это. Помнит холодок в позвоночнике. Помнит — и это уже хорошо. Память работает.

Хотя бы профессиональная.

Эрис закрывает лог. Смотрит на узел. Узел вращается.

В лаборатории тихо. Только гул вентиляции и мерный пульс сигнала, бьющийся в наушниках, в экране, в кончиках пальцев, лежащих на клавиатуре.

Эрис смотрит на стаканчик. Все странно. Она отворачивается к экрану и не думает об этом.

ПРИЗНАНИЕ

Следующее утро. Каюта капитана.

Эрис стоит перед дверью двенадцать секунд.

Она засекла. Раньше она не засекала время перед дверями. Раньше она просто входила.

Двенадцать секунд — достаточно, чтобы заметить: кнопка вызова слегка поцарапана, свет индикатора пульсирует с частотой ровно один герц, а её собственная рука не поднимается, чтобы нажать.

Она не боится. Страх — это конкретная эмоция: потные ладони, частый пульс, желание отступить. У неё ничего этого нет. Только пустота в груди и мысль: если я войду и расскажу, мне придётся признать, что это происходит на самом деле.

Она нажимает кнопку.

— Войдите.

Капитан сидит за столом, просматривает отчёты. При её появлении поднимает голову, и на лице его — привычная усталая доброжелательность человека, который тридцать лет решает чужие проблемы.

— Эрис. Ты вчера обещала показать предварительный отчёт по спектральному анализу. Я не нашёл его в общей папке.

Пауза.

Эрис открывает рот. Закрывает. Открывает снова.

— Я… — голос срывается, приходится начинать заново. — Я не помню никакого отчёта.

Капитан смотрит на неё. Секунда. Две.

— Ты обещала мне позавчера вечером, в столовой. Сказала: «Завтра сброшу в общую папку». Я подтвердил.

— Я не помню, — повторяет она.

Слова падают в тишину каюты тяжёлыми, холодными камнями.

Капитан откладывает планшет. Теперь он смотрит на неё не как начальник на подчинённую, а как человек, который заметил неладное.

— Эрис, что происходит?

Она хочет сказать: ничего. Привычная защита, профессиональная деформация учёного, привыкшего докладывать только проверенные данные. Но язык не поворачивается.

— Я вижу странные вещи, — говорит она.

И замолкает.

— Какие вещи?

— Пар.

Капитан ждёт продолжения. Она слышит, как глупо это звучит, но других слов нет.

— Над кофе. Он становится то бледным, почти прозрачным, то густым, нормальным. И я не понимаю, какой из них настоящий. Или… — она запинается, — …или я вижу оба. В разное время. Или в одно и то же. Я не знаю.

Капитан молчит. Она видит, как он сканирует её лицо, оценивает зрачки, симметричность черт. Командирская привычка — диагностировать экипаж визуально.

— Ты спала последние сутки?

— Да. Пять часов.

— Ела?

— Утром. Кашу. Я не помню какую, но ела.

— Ты помнишь, какой сегодня день?

— Двадцать пятое сентября по бортовому. Вторник. День восемнадцатый с момента приёма сигнала.

Пауза. Длинная.

Эрис смотрит на капитана и понимает, что именно она не помнит - имя. Она пытается выцарапать имя из памяти, но там — только белый шум и силуэт человека со стрижкой ёжиком.

— Я не помню имя младшего техника, который вчера заходил ко мне в лабораторию.

Капитан медленно кивает. В его взгляде появляется то, чего она не видела раньше. Не страх. Другое.

— Эрис, посмотри на меня.

Она смотрит.

— Ты моргаешь?

Она моргает. Специально, демонстративно. Веки смыкаются и размыкаются. Но капитан качает головой.

— До этого. Мы говорим три минуты. Ты не моргнула ни разу. Я специально смотрел.

Эрис прикасается пальцами к веку. Глаза сухие, но не болезненно, а просто… без потребности увлажняться. Как будто организм отключил функцию, посчитав её избыточной.

— Я не заметила, — говорит она.

— Ты не заметила, что не моргаешь три минуты. Ты не помнишь отчёт, который обещала вчера. Ты забыла имя сотрудника, с которым работаешь три года. — Капитан откидывается на спинку кресла. — Это не похоже усталость, Эрис.

— Я знаю.

— Тогда что это?

Она хочет ответить. Действительно хочет. Но слова, которые приходят в голову, кажутся ей безумными, и она отбрасывает их один за другим.

Сигнал перестраивает моё восприятие времени.

Я вижу прошлое и настоящее одновременно, но не могу их различить.

Мой мозг учится видеть мир иначе, и это обучение стоит мне других функций.

Вместо этого она говорит:

— Я думаю, это связано с сигналом.

Капитан ждёт.

— Семнадцать дней я пытаюсь его расшифровать. Семнадцать дней мой мозг ищет паттерны там, где их нет. И кажется… — она замолкает, подбирая слова. — Кажется, он их находит. Только это не паттерны данных. Это паттерны восприятия.

Она проводит рукой по столу, не глядя. Пальцы чертят невидимые линии.

— Когда я смотрю на пар, я вижу его бледным. Потом моргаю — он становится густым. Но иногда я вижу оба состояния одновременно, и тогда мне кажется, что я помню тот пар, которого уже нет, или предвижу тот, который будет через долю секунды. Я не знаю, что это: память или предсказание. Я только знаю, что я вижу.

Капитан молчит долго. Потом говорит тихо:

— Ты видишь прошлое?

— Я не знаю. — Она трёт переносицу. — Может быть. На очень короткое мгновение. Меньше секунды. Я видела стаканчик на столе и одновременно — стаканчик в своей руке. Я не помню, как брала её. Просто увидела себя, уже взявшую её, и поняла: сейчас я это сделаю. И сделала.

— Ты предсказала будущее?

— Нет. Я увидела его как уже совершённое. И повторила.

Капитан встаёт. Подходит к иллюминатору, смотрит на звезду. Оранжевый карлик висит в черноте — маленький, выцветший, усталый.

— Ты говорила об этом с кем-нибудь ещё?

— Нет.

— Почему?

Потому что, когда я открываю рот, слова кажутся мне бессмысленными. Потому что я сама не верю в то, что говорю. Потому что если это правда, то я перестаю быть тем учёным, который двадцать лет строил карьеру на рациональном мышлении, и становлюсь…

— Не знаю, — говорит Эрис. — Наверное, надеялась, что само пройдёт.

Капитан поворачивается к ней.

— Не пройдёт. — Жесткая констатация. — Ты пойдёшь в медотсек. Сейчас. Я свяжусь с врачом.

Она кивает.

Капитан берёт планшет, набирает сообщение врачу.

— Иди.

Эрис встаёт. Направляется к двери. Уже у порога останавливается, оборачивается.

— Капитан.

Он смотрит на неё.

— Я помню, что вчера обещала вам отчёт. Я не помню содержания разговора, но помню факт обещания. — Она запинается. — Это странно. Я помню, что обещала, но не помню, кому и зачем. Ваше лицо — я знаю, что это вы, но не могу связать вас с этим воспоминанием. Оно просто есть. Как фотография без подписи.

Капитан молчит. Она выходит в коридор. Дверь закрывается.

В коридоре тихо. Только гул вентиляции и далёкий, едва слышный пульс сигнала, просачивающийся сквозь переборки из лаборатории.

Эрис смотрит на свою руку. Рука лежит на стене. Поднимает руку и кладет на стену. Она убирает руку. Идёт в медотсек.

По дороге она пытается вспомнить, завтракала ли сегодня. Не может.

Когда я была подростком на моей родине, я чаще слушала их перед сном с шумом радио, тоже были случайные слова, только на английском. Либо полностью на английском, либо полностью на малайском но на малайском редко, хотя малайский - мой родной язык.

https://t.me/thetrinityy

27 января – 25 марта 2023

О мухоморе я слышал давно, иногда мелькали посты в соцсетях о чьём-то опыте. Потом наткнулся на видео с Епифанцевым, где он делился своими впечатлениями. Это меня сильно зацепило, и я загорелся идеей попробовать сам.

К тому моменту у меня уже был опыт с ежовиком гребенчатым (об этом выпущу отдельный пост позже), но мухомор казался чем-то новым и загадочным. Нашёл проверенный сайт, проконсультировался с опытными людьми и купил банку на 120 капсул — обычного, не пантерного (посоветовали, что для начала он мощноват).

Первые шаги
Первый приём был скорее тестовым — хотел просто познакомиться с грибом. Эффект оказался неожиданным:
- Диарея (довольно сильная),
- Качественный сон (правда, без сновидений),
- Отсутствие "духовных" ощущений — никакой эйфории, только трезвое состояние.

Но самое интересное началось позже.

Незаметные изменения
Где-то на 15-й день я вдруг осознал, что стал больше заниматься спортом — по 2-3 часа в зале, с полной отдачей. Брал веса, которые раньше казались недостижимыми. Мухомор не давал резких "кайфовых" состояний, но исподволь менял привычные паттерны.

Я работал вахтовым методом, и сроки приёма идеально совпали с графиком. Вёл меня, как потом понял, инстинкт бессознательного — просто шёл туда, куда раньше не решался.

Итоги первого опыта
После вахты курс закончился. Мухомор меня перезагрузил:
- Появился стимул к жизни,
- Стал больше читать,
- Начал глубже анализировать свои привычки.

Но, как оказалось, у этого опыта есть и тёмная сторона... О ней расскажу в следующей части.

Продолжение следует.

(Если у вас есть вопросы — задавайте в комментариях. Опыт индивидуальный, не призываю к повторению!)