Запорожская богиня в багажнике "земляка"
«А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?»
(Николай Заболоцкий)
"Красота, лепота какая!"
Если бы молодому алтайскому парню, мичману-подводнику Кольке, кто-то заранее объяснил, что ослепительная женская красота — это не награда за службу, а отягчающее обстоятельство, его жизнь сложилась бы иначе. Но Кольке было двадцать два, он был румян, свеж и верил в любовь.
Беда подкралась откуда не ждали. Кольку давно звала родня погостить. Они уже два раза были у него в Горном Алтае, и вот теперь он поехал в отпуск к своим двоюродным братьям в УССР, в славный город Запорожье. Там он пошел на танцы и пропал. Дивчину звали Олеся. Она была такой невыносимой, жгучей, гоголевской красоты, что при взгляде на нее у мичмана сбивалось дыхание, а компас в голове начинал показывать строго на юг. Олеся смеялась так, что звенели стекла, и Колька понял: женюсь.
Свадьбу гуляли с размахом, шумно и хлебосольно. На дворе бушевала горбачевская антиалкогольная кампания, поэтому столы в кафе «Встреча» выглядели как образец высокой партийной морали. В центре стыдливо высились три бутылки «казёнки» и кувшины с узваром.
Настоящая же жизнь бурлила под скатертями. Там, в стратегической тени, таились трехлитровые бутыли с атомной запорожской горилкой, которую разливали по-партизански, пряча стаканы за бутербродами с бужениной и соленьями. Все шло чудесно, пока слово не взяла тетка невесты — колоритная, баба лет пятидесяти с широкой, выделяющейся “кормой”. Она стукнула кулаком по столу и заявила на певучем суржике:
— Шо вы як мыши ховаетесь?! Под столом должны стоять тильки пустые бутылки! А на столе — полные и распочатые! Иначе удачи молодым не буде! Плоха примета!
Хуторское суеверие провозглашенное вслух матерой ведьмой — сильнее Уголовного кодекса. Банки с горилкой торжественно водрузили на белоснежные скатерти. Но вот удача отвернулась мгновенно.
В зал ворвался главный администратор кафе, человек с лицом идеологического работника. Он начал визжать про ОБХСС, милицию и безалкогольные свадьбы, что и так им на встречу пошли - разрешили “пшеничную казёнку”, а они горилку достали. Кто-то из ушлых братьев невесты попытался сунуть ему в рот кровяную ковбасу. Завязалась всесоюзно-бессмысленная, веселая драка. Столы рухнули. Приехал наряд милиции. Хотели всех сажать, но когда выяснилось, что жених — моряк-подводник, градус агрессии упал. Все кончилось глубоким братанием, распитием конфискованной горилки прямо из фуражки сержанта и хоровым пением.
Тогда-то старый, беззубый дед Олеси, хлопнув Кольку по плечу, произнес пророческий тост:
— Запомни, хлопче: коли жинка дуже гарна, то або будеш щасливий, або будеш знаменитий.
Колька тогда не понял, что это был не тост. Это был приговор.
Когда Олеся сошла со ступенек ЛИАЗа у поселка заполярного ЗАТО, она окинула взглядом серые сопки, серый бетон и серых матросов с таким видом, будто ее жестоко обманули на Сорочинской ярмарке. Она вошла в малосемейку так, словно ей тут минимум полдома должны.
Первый же визит соседских жен «на чай» закончился ментальным параличом гарнизона. Олесе не нужна была адаптация. Она устроила допрос:
— А шо вы все такие серые, як мыши? А шо вы все про пайки гутарите? А шо ваши мужики вечно в море телепаются, им шо, дома не сидится? Жены оскорбились, мысленно перекрестились и с тех пор обходили Колькину дверь по дуге.
Олеся хозяйством не занималась принципиально. В ней не было знаменитой южной домовитости — она родилась для поклонения. Картошка на кухне пускала ростки, белье кисло в тазу, а кастрюля с борщом жила своей отдельной, высокоразвитой цивилизацией. Зато у Олеси была телевизионная мания.
В стране как раз начали показывать бразильские сериалы. Олеся строила жизнь по сетке вещания. Вечером она смотрела «Рабыню Изауру». Утром — повтор. Затем, покрутив хитроумную антенну из алюминиевой вилки, она ловила сигнал соседнего поселка ЗАТО, где ту же серию крутили на два часа позже. А потом еще один повтор. Четыре раза в день. Она пересказывала Кольке сюжет так страстно, что к концу месяца измотанный службой мичман начал путать, кто такой сеньор Леонсио, а кто командир электромеханической боевой части.
Жить с богиней оказалось невыносимо, ибо Олеся обладала талантом большого скандала. Она умела превращать любую бытовую ерунду в Нюрнбергский процесс. Забыл купить халву? Не так поставил хромачи? Переключил телевизор на хоккей? Начиналась буря.
Особым жанром были ее проклятия. Она сыпала ими щедро, с поэтическим изобилием:
— Шоб ты издох на ровном месте! Шоб тебе пусто было и криво! Шоб у тебя вся служба боком пошла!
Соседи по малосемейке знали ее расписание лучше программы передач. За переборкой часто шептались:
— Слышь, мичман опять сахара не купил. До «шоб ты сдох» дошло. Сейчас тарелки полетят.
Но у Кольки была слабость: он был эстет. Когда Олеся орала, он смотрел, как красиво вздымается ее грудь, как рассыпаются по плечам волосы и как гневно сверкают огромные карие глаза. Когда она запускала в него тапком, Колька уворачивался, но про себя отмечал, что взмах руки у нее — ну чисто у античной статуи. На красоте он держался дольше, чем диктовал здравый смысл.
Но однажды лимит эстетики исчерпался. Олеся в очередной раз пожелала ему «утопнуть к бениной матери» и двинула ему кулаком в зубы, и Колька, внезапно осознав, что на красоте в автономку не сходишь, отвесил богине полновесного, отрезвляющего флотского леща, от которого она опустила свой прекрасный кормовой отсек на палубу квартиры.
Это была тактическая ошибка. Богиня не заплакала. Богиня, которая сутками не выходила из квартиры, сразу же нашла дорогу штаб. С размазанной тушью и трагическим заломом бровей она ворвалась в кабинет НАЧПО, который оказался земляком, и заявила, что ее “ морально і фізично знищують, регулярно б’ють і хочуть убити”. Маховик флотского идиотизма завертелся. НАЧПО позвонил замполиту, замполит накрутил командира. Кольке устроили показательную порку. Ему грозили лишением премии и переводом на должность начальника гальюнов до самой пенсии: «Ты позоришь подплав, мичман! Мы тебя в море боимся пускать, ты с бабой справиться не можешь!».
Колька плюнул, вернулся в малосемейку и подал на развод. «Собирай манатки и езжай в свою Запорожскую Сечь», — отрезал он. И Олеся собрала.
Она искренне считала, что раз жила плохо, значит, ей положены репарации. Пока он был в наряде, дежуря в казарме экипажа, она собрала свое барахло. Загвоздка была в том, что в Колькиной комнате хранились и чужие вещи и деньги — сослуживцы, ждавшие переезда в двушку, оставили у него свое добро и копилки на сохранение. Олеся вынесла всё. Список украденного напоминал опись имущества цыганского табора: полторы тысячи чужой наличности, финский сервиз без трех чашек, импортный плед, чужие сапоги, скороварка и, главное, детский трехколесный велосипед «Гномик», который в ее чемодан не влез, поэтому она примотала его к сумке веревкой.
Колька с совладельцами написал заяву в милиции. Богиню приняли по прибытии в Запорожье прямо на вокзале, с «Гномиком» наперевес.
Если бы Олеся включила режим «бедной овечки», ее бы может и простили. Но она искренне не понимала, что мир за пределами гарнизонной кухни не обязан терпеть ее характер. На допросе она хамила. В суде она перебивала судью, спорила с протоколом, обзывала прокурора дармоедом, судью - свиным рылом, а когда молоденький милиционер попытался ее успокоить, она отвесила ему оплеуху. За нападение на сотрудника при исполнении суд выписал ей два года реальной, не телевизионной колонии.
Прошло некоторое время. Колькин экипаж перевели в соседний городок, сам он еще раз женился, уже на нормальной, тихой девушке, которая не была столько прекрасна как Олеся, не смотрела бразильских сериалов до усрачки, зато умела варить плов и жарить беляши.
Но богиня не сдалась. Выйдя по УДО, Олеся решила, что история не закончена. Ей нужно было устроить финальный скандал, чтобы последнее слово осталось за ней. Она рванула на Север.
На КПП закрытого города ее развернули — пропуска не было. Но Олеся была женщиной целеустремленной. Голосуя на трассе, она тормознула дребезжащий «Запорожец». Иронично, но именно этот продукт исторической родины оказался ее единственным земляком на Севере, готовым войти в положение.
Правда, за рулем земляка сидел прожженный прапорщик из стройбата. Он быстро оценил ситуацию и предложил бартер: он провозит ее в поселок нелегально в обмен на услугу интимного характера. Услуга классифицировалась как незначительная работа, для которой даже не требовалось снятия элементов верхней одежды. Олеся, презрительно скривившись, выполнила техминимум, после чего брезгливо вытерла уста и полезла в багажник «Запорожца» (который у этой машины, как известно, спереди).
Так, скрючившись в три погибели между ветошью и канистрой с бензином, богиня триумфально въехала в ЗАТО.
Выбравшись из багажника земляка, она прямиком помчалась к старой малосемейке. Колькину дверь она выбила ногой с криком: «Ах ты, москальская морда, шоб ты...». Фраза повисла в воздухе. В комнате на диване сидела совершенно чужая, насмерть перепуганная беременная жена молодого лейтенанта. Олеся не поняв что к чему, опять устроила скандал с битьем посуды.
Лейтенантша вызвала патруль. Олесю скрутили. Выяснилось незаконное проникновение на секретный объект, нарушение условий УДО и мелкое хулиганство. Блистательную Изауру из Запорожья с позором выдворили с территории ЗАТО под конвоем и отправили досиживать свой срок. А дед на свадьбе оказался прав: счастливым Колька с ней не стал, зато прославился на весь Северный флот.
Прошли годы. Николай дослужился до старшего мичмана, обзавелся солидной сединой, вставными зубами и тем самым непробиваемым, как титановый балон ВВД, флотским спокойствием.
В курилке экипажа, когда зеленые лейтенанты и неженатые мичманы начинали с блеском в глазах обсуждать гарнизонных красоток или хвастаться фотографиями длинноногих невест с юга, старший мичман Николай обычно долго молчал, методично стряхивая пепел в пепельницу.
Потом он поднимал на молодняк свой тяжелый, выцветший взгляд и негромко произносил:
— Молодежь… вы это… Вы на фасад не смотрите. Красота — это, братцы, оружие массового поражения, похлеще наших ракет. Внешний вид в нашем деле — вещь десятая, за него доплаты не дают. Он делал затяжку и тыкал прокуренным пальцем в грудь ближайшему лейтенанту: — Доброту ищите. Нежность ищите и тихий голос. Потому что, когда ты с железа на берег вылезаешь, злой и усталый, тебе не Кармен нужна. И не Донна Педрилья с телевизора. Тебе нужен человек, который тебе молча картошки нажарит, стакан чая нальет и по голове погладит. Без проклятий и истерик. А с красотой... с красотой, пацаны, в автономку не сходишь. С ней только в багажнике «Запорожца» ездить хорошо.
И, затушив окурок, старший мичман уходил в отсек, оставляя молодежь переваривать эту суровую, добытую кровью, потом и алиментами флотскую истину.
