В тихом уголке бенгальской земли, где воздух пропитан ароматом сандалового дерева и молитв, родился мальчик, которому суждено было стать одним из светочей Миссии Рамакришны. Харинатх Чаттопадхьяй — в будущем Свами Туриянанда — появился на свет 3 января 1863 года в Калькутте, в семье ортодоксального брамина. Судьба рано испытала его на прочность: в три года он потерял мать, погибшую при попытке спасти сына от дикого шакала; в двенадцать — отца. Воспитанием мальчика занялся старший брат Махендранатх.

С юных лет Харинатх вёл жизнь, достойную древнего мудреца. Трижды в день совершал омовения, сам готовил пищу, до рассвета повторял строки «Бхагавад‑гиты». Его душа жаждала знаний — он погружался в чтение Упанишад, изучал труды Шанкарачарьи, всё глубже проникая в тайны Адвайта‑веданты — учения о недвойственности бытия.

Однажды, купаясь в священных водах Ганги, он столкнулся с опасностью: в глубине показалось нечто, напоминающее крокодила. Люди на берегу кричали, призывая его немедленно выйти на сушу. В этот миг в сознании юноши вспыхнула мысль: «Если я един с Брахманом, то чего мне бояться?» Это переживание стало поворотным — оно открыло ему дверь в иной уровень понимания реальности, где страх растворяется в осознании единства всего сущего.

Годы шли, и Харинатх всё больше утверждался на духовном пути. В 1899 году его жизнь совершила новый виток: Свами Вивекананда пригласил его отправиться в Америку, чтобы нести свет веданты западному миру. Поначалу Харинатх отказывался — душа его стремилась к уединению, к безмолвным медитациям, а не к публичной проповеди. Но в конце концов он согласился.

В Новом Свете он начал свой труд в Нью‑Йоркском обществе веданты, затем перебрался в Монт‑Клер. Его сердце стремилось к созданию пространства, где можно было бы взращивать духовный характер на основе ведантических принципов. Так появился Шанти ашрам — приют веданты в долине Сан‑Антонио, затерянный среди калифорнийских холмов, вдали от мирской суеты.

Из Нью‑Йорка путь его лежал в Лос‑Анджелес, где он постепенно обрёл признание, а затем — в Сан‑Франциско, где делился мудростью со студентами общества веданты. Позже, вместе со Свами Шиванандой, он возвёл ашрам в Алморе — ещё одно святилище для ищущих истину.

Но тело, как и всякая материальная форма, имеет свои пределы. У Туриянанды развился диабет, и однажды ему пришлось перенести операцию на корешке нерва — без хлороформа, без обезболивания, с тем же спокойствием, с каким он встречал все испытания. Последние три года жизни он провёл в Сева ашраме Миссии Рамакришны в Варанаси — городе, где время словно останавливается, а вечность становится ощутимой.

21 июля 1922 года, в час перехода, он произнёс мантру Упанишад: «САТЬЯМ, ГЙАНАМ АНАНТАМ БРАХМА» («Бог есть Истина, Мудрость и Бесконечность»). Рядом был его брат‑ученик Свами Акхандананда. Затем, Туриянанда прошептал: «БРАХМА САТЬЯ, ДЖАГАТ САТЬЯ, САБ САТЬЯ, САТЬЕ ПРАНА ПРАТИШТИТХА» («Бог есть Истина, Мир тоже есть Истина, Всё есть Истина. Жизнь основана на Истине»). С этими словами он покинул этот мир, оставив после себя не просто память, но живой пример того, как можно прожить жизнь в согласии с высшей истиной.

Его учение было простым и глубоким одновременно. Он верил, что служение страждущим — это путь к высшей реализации: «Если человек служит больным и страждущим в правильном духе, то за один‑единственный день он может достичь высшей реализации». При этом он не стремился к масштабным проектам — его сердце лежало к индивидуальной работе, к тому, чтобы через личный контакт пробуждать в людях их подлинную природу.

«Лекции предназначены для того, чтобы охватить публику, но настоящая работа может быть выполнена только при тесном личном контакте. Однако необходимо и то, и другое», — говорил он, находя баланс между проповедью и глубинным наставничеством.

Туриянанда стал живым воплощением идеалов гйана‑мукти — человека, освобождённого при жизни. Его путь — это история о том, как мудрость древних учений может стать живой реальностью в современном мире, как тишина сердца способна осветить путь другим. И сегодня его слова и пример продолжают вдохновлять тех, кто ищет истину за пределами слов и форм.

Ничто, кроме разговоров о Боге, не нравилось мне в это время. Если я слышал мирской разговор, я садился в угол и начинал горько плакать. Когда я поехал с Матхуром Бабу в Бенарес, я сидел раз у него в гостиной. Пришли несколько его друзей и начали разговаривать о своих делах. Один говорит: «Я столько-то получил», другой говорит: «Я столько-то потерял». Слыша это, я залился слезами и начал громко кричать: «О, Мать! Зачем ты привела меня сюда? Мне было гораздо лучше в храме. Что же это – я приехал в святой город только для того, чтобы слышать о роскоши и о золоте? Там, в храме, я не слышал никогда таких разговоров».

В то время я был похож на маленького мальчика, и Матхур Бабу исполнял все желания, поднимавшиеся у меня в уме. Но моё сердце и душа постоянно желали слышать что-нибудь о Всевышнем, и я искал таких мест, где проповедовалось и объяснялось Священное Писание. По соседству жил один брахман, который был известным пандитом и в то же время истинно религиозным человеком. Я часто ходил слушать его. На берегу Ганги, неподалёку, жил один святой, и я хотел пойти к нему с этим брахманом.

Но священник в нашем храме, смотревший на жизнь, как на сон, разочаровал меня, говоря: «Тело святого - это сосуд из глины. Какую пользу можно получить от посещения такой клетки?» Я рассказал об этом брахману, и он ответил: «Кто думает о Боге, кто повторяет Его святое имя и кто для Бога отказывается от всего земного, на того нельзя смотреть только как на сосуд из глины. Священник, очевидно, не знает, что внешняя форма подвижника - есть духовная форма, полная Божественного Разума».

ПРОВОЗВЕСТИЕ РАМАКРИШНЫ

Одна сторона двора храмового комплекса Дакшинешвара состоит из ряда храмов в честь Шивы с порталом в середине. Другие три стороны представляют собой кельи, двери которых выходят на колоннады. Это помещения для администрации храмового комплекса, гостевые комнаты, кладовки и кухни, где готовится пища для храмового почитания. В северо-западном углу двора, окнами на реку, комната, в которой Рамакришна провел почти все зрелые годы жизни. Естественно, что теперь она составляет центр интереса и почитания всех, кто посещает Дакшинешвар. Это большая, приятная комната, безусловно, лучшая во всем дворе. Здесь относительно прохладно, потому что она одной стороной выходит на колоннаду, другой же — на реку. Недавно в ней заново облицевали пол, о чем каждый почитатель Рамакришны должен пожалеть — теперь уже никто не пройдет по плиткам, по которым ступала нога Рамакришны. За исключением пола, в комнате мало что изменилось. Две кровати Рамакришны стоят на своем месте, рядом, как стояли всегда, на одной кровати он сидел днем, на другой спал. Вид из его окна едва ли мог измениться.

К северу от двора, почти на самом берегу, видна одна из двух музыкальных башен, именуемых нахабат. Она очень важна для нашего повествования. К западу река бурно катит свои коричневые волны. Невысокие пальмы на противоположном берегу не в силах скрыть приметы индустриализации Калькутты — там и сям торчат заводские трубы. Но на закате и на восходе Ганга обретает прекрасную таинственность и течет вне времени, приметы которого по ее берегам тают в тускло-золотой дымке. Старинной постройки лодки с высоко задранными носами, на каких наверняка часто путешествовал и Рамакришна, скользят по воде и растворяются во мгле. Их силуэты смутно напоминают гондолы, да и волшебная золотистая полумгла многим людям Запада должна напомнить закаты на лагунах Венеции.

Кристофер Ишервуд

Рамакришна и его ученики