Или как классики марксизма стремились взорвать Кавказ во время Крымской войны.

Маркс и Энгельс (последний был главным военным стратегом дуэта) предлагали превратить черкесское сопротивление из партизанской обороны в масштабное наступление, которое должно было взорвать юг России изнутри.

Их план «вооружения и контрнаступления» в годы Крымской войны (1853–1856) включал следующие пункты:

1. Морская десантная операция: Маркс в статьях для New York Daily Tribune яростно критиковал британский флот за то, что тот не высадил десант на кавказском побережье. Он предлагал доставить горцам современные нарезные ружья (штуцеры) и артиллерию, которых у тех катастрофически не хватало.

2. Политический десант: Вместе с оружием Маркс предлагал забросить на Кавказ польских и венгерских революционных офицеров. Они должны были обучить горцев регулярному строю и тактике осады крепостей.

3. Удар по Кубани: По замыслу Маркса, вооруженные до зубов черкесские отряды под руководством европейских офицеров должны были перейти в наступление на север. Целью был захват черноморской береговой линии и перенос войны на территорию Кубани и Дона.

4. Восстание внутри России: Маркс надеялся, что успех черкесов вызовет цепную реакцию — восстание казачества (которое он считал недовольным властью царя) и крестьянские бунты в центральных губерниях. Это должно было привести к краху империи изнутри.

5. Лозунг «Свободная Черкесия»: Маркс настаивал, чтобы союзники (Англия и Франция) официально признали независимость Черкесии. Это позволило бы легально поставлять им оружие как союзному государству.

Реальность:
Британцы отправили лишь несколько судов с оружием, а большая часть помощи была символической. Маркс был в ярости, обвиняя британского премьера Пальмерстона в том, что тот «продал Кавказ русскому царю», позволив Николаю I блокировать порты.

Раздел 4. Западноевропейское Новое время (Модерн)
Глава 11. Политический Модерн позднего Запада
Правые и левые либералы
В эпоху Просвещения и особенно во время Великой французской революции проявилось различие между правыми либералами (такими как Вольтер) и левыми либералами (такими как Руссо). Позднее линию правых либералов продолжил Спенсер, теоретик социал-дарвинизма, утверждавший, что свободный рынок есть поле борьбы за выживание и территория эволюции видов на витке уже человеческой истории, продолжающей процессы животного мира.
Такие авторы как Дж.С. Милль дали общую теорию либерализма, тяготевшую скорее к правому индивидуализму в духе Вольтера и Спенсера.
В эпоху интенсивного Модерна можно проследить как меняется структуру либеральной идеологии. Фридрих фон Хайек, основатель неолиберализма, считал, что надо отвергнуть любые идеологии, предписывающие, что надо думать и делать человеку. Это был старый классический либерализм, воспевающий полную индивидуальную свободу и ничем не ограниченный рынок. Хайек при этом отстаивает принцип laissez-faire, вслед за Адамом Смитом говорит о «невидимой руке рынка», а капиталистическое общество, в духе Спенсера, считает «джунглями», в которых идет борьба за экономическое выживание; Хайек категорически отрицает «свободу для», называя ее «проектом», который необходимо отвергнуть, предоставив обществу и рынку развиваться по своей собственной логике, не ставя никаких целей, отбросив любые футурологические горизонты. Хайек требует минимализировать нормативы, чтобы ничем вообще не ограничивать индивидуума и упразднить все то, что более или менее напоминает предписательные процедуры или тоталитарные методы, навязывающие обществу что бы то ни было.
Ученик и последователь Хайека Карл Поппер, полностью соглашаясь с учителем, несколько по-иному расставляет акценты. Он сосредоточивать свое внимание на двух альтернативных либерализму идеологиях – коммунизме и национализме, подчеркивает их тоталитарный характер и антилиберальную сущность проекта, но не просто отвергает их (как Хайек), а призывает либералов (то есть «сторонников открытого общества») начать с ними системную борьбу. Поппер определяет коммунистов и националистов как «врагов открытого общества», представителей двух типов современного тоталитаризма, и призывает не просто бороться с ними, но наносить им превентивные удары и желательно уничтожить и истребить их до того, когда они станут достаточно сильными, чтобы отменить либерализм. Таким образом, в политической философии Поппера появляется новая черта – цель, норматив, проект и обращение к довольно тоталитарным и агрессивным методам борьбы с идейными противниками. Ранний либерализм руководствовался принципом «я вообще не разделяю ваших идей, но готов пожертвовать своей жизнью, чтобы бы вы могли свободно им следовать и дальше». В случае Поппера и его учения о «врагах открытого общества» формула меняется: «Если вы не разделяете моих либеральных мнений, вам придется за это пожертвовать многим – и, возможно, вашей жизнью». Если враг не сдается, его уничтожают. Эта максима относится в глазах Поппера и к «врагам открытого общества». Антикоммунизм и антифашизм превращаются в оправдание агрессивной политики и тоталитарных методов. Показательно, что Поппер обрушивает свою критику на Платона и Аристотеля, а также на Гегеля, призывая запретить их как мыслителей нелиберального духа.
В свою очередь ученик Карла Поппера Джордж Сорос делает еще один шаг в этом направлении, призывая свергать любые нелиберальные режимы, поддерживать самые радикальные, часто террористические движения, которые противостоят этим режимам, и нещадно карать, криминализировать и устранять оппонентов «открытого общества» на самом Западе. Хайек, осуждая проект и нелиберальные политические теории, это одно. Поппер, призывающий активно бороться с ними, другое. Следующий этап – это Сорос, открыто делающий ставку на цветные революции, свержение легальной власти, терроризм и жесточайшую цензуру в отношении всего, что хотя бы немного отличается от крайних форм либерализма – включая полный разрыв со всеми формами коллективной идентичности, гендерную политику, глубинную экологию, трансгуманизм и т.д.
С точки зрения современных либералов, политическая история человечества в последнее столетие двигалась от классического либерализма (Хайек) к его левой и даже крайне левой экстремальной версии (Сорос). Если классические либералы допускали извращения, но только на индивидуальном уровне, и никогда не возводили их в норму и, тем более, в закон, то прогрессивные либералы сделали именно это и продолжили искоренять любые формы коллективной идентичности, доводя индивидуализм до абсурда. В каком-то смысле крайне левые либералы методологически сблизились с некоторыми версиями коммунистической идеологии – прежде всего с троцкизмом и «культурным марксизмом».

Вестернологический тезис: В ХХ веке неолиберальная идеология прошла несколько фаз и от толерантности перешла к жестким предписательным формам и тоталитарным методам внедрения – включая преследования, террор, «отмену», перевороты, политические убийства и физическое истребление тех, кто осмеливается ставить под сомнение либеральные догмы. Ярчайшим примером этого является деятельность Фонда Сороса, запрещенного во многих странах именно по этой причине. Либерализм в позднем Модерне становится все более и более тоталитарным. Начав с критики тоталитаризма коммунистического и фашистского, он с какого-то момента сам стал его третьей разновидностью (либеральный тоталитаризм).

Коммунизм, социализм, левые идеи
...Маркс внимательно проанализировал политическую экономику Адама Смита и, шире, либеральной школы, но сделал из этих идей совершенно оригинальный вывод. Он признал их частичную правоту – в сравнении с феодальными моделями традиционного общества – но предложил идти дальше и во имя будущего человечества опровергнуть ряд важнейших для либерализма постулатов.

Марксизм в либерализме:
● отрицал отождествление субъекта с индивидуумом (считая, что субъект имеет коллективно-классовую природу);
● признавал несправедливой систему присвоения прибавочной стоимости капиталистами в процессе рыночного хозяйствования;
● считал «свободу» буржуазного общества завуалированной формой классового господства, скрывающего под новыми одеждами  механизмы эксплуатации, отчуждения и насилия;
● призывал к пролетарской революции и отмене рынка и частной собственности;
● полагал целью обобществление имущества («экспроприацию экспроприации»);
● утверждал в качестве смысла социальной свободы коммунистического будущего творческий труд (как реализацию человеческой «свободы для»);
● критиковал буржуазный национализм и как форму коллективного насилия над беднейшими слоями своих стран, и как инструмент межнациональной агрессии во имя эгоистических интересов национальной буржуазии.

Так, марксизм на два столетия превратился в главного идеологического соперника и противника либерализма, атакуя его системно, идеологически последовательно и подчас добиваясь серьезных успехов (особенно в ХХ в., с появлением мировой социалистической системы).

...В 30-е годы Лев Троцкий, одна из главных вместе с Лениным фигур Октябрьской революции и ранне-советского периода, бежавший из СССР, выдвинул теорию о том, что революция в России была пролетарской и настоящей, но за ней должна была последовать цепочка аналогичных явлений в Западной Европе, а затем и Мировая Революция. Но этого не случилось, потому что, по Троцкому, социализм в СССР приобрел бюрократический характер, а Сталин стал национальным диктатором и принялся строить социализм в одной отдельной взятой стране, что шло полностью против марксистского учения. Западная социал-демократия постепенно сблизилась с троцкизмом и приняла общую платформу, отказав СССР и странам реального социализма в том, что они действительно являются «социалистическими», заявив, что речь идет об особой форме «левого фашизма» или «национал-большевизма». При этом, так как на Западе в подлинно капиталистических обществах революций не происходило, социал-демократия выродилась, пошла на компромиссы с буржуазией (еврокоммунизм) и, отказавшись от политической и экономической борьбы, сосредоточилась на второстепенных темах – защита меньшинств, мигрантов, извращенцев, психически больных людей, а также на борьбе с религией, традиционными ценностями и консерваторами, что обобщенно называется «антифашизмом». В наше время этот феномен получил название «культурного марксизма», в котором антикапитализм и классовая борьба были заменены пропагандой «культуры отмены», «инклюзивности» и преследованиями консерваторов и традиционалистов.

...Причем везде, где существовал реальный социализм, по Марксу, его там быть не могло. При этом довольно странным является то обстоятельство, что вместо пересмотра марксистской теории, страны реального социализма старались всеми силами подогнать идеологию под требования марксизма, глубоко искажая описание исторической реальности своих обществ с одной целью – доказать, что пролетарские революции были настоящими и что тот тип политического устройства, который в этих странах был установлен, и есть подлинный ортодоксальный социализм, как его понимал Маркс, что было откровенно не так. При этом и в СССР социалистическая идеология прошла через серьезные изменения – от раннего троцкистско-ленинского военного коммунизма через сталинский этатизм до полного паралича идеологической мысли в эпоху застоя. В Китае под влиянием председателя Мао коммунистическая доктрина с самого начала была изменена – крестьянство было признано революционным классом (что противоречило Марксу и русским большевикам). Позднее маоизм в эпоху Ден Сяопина стал сближаться с капиталистическим глобализмом, а потом уже в XXI веке открыто заявили о себе процессы социалистически-конфуцианского синтеза.

Вестернологический тезис: Левая идеология (марксизм, социализм), будучи чисто западноевропейским явлением, сформировавшимся в позднем Модерне, не была подтверждена на уровне политических процессов, протекавших в самих западных странах, где буржуазия только укрепляла свое могущество и свой контроль, но оказалась успешно примененной на практике в незападных цивилизациях, где ничего подобного, согласно ортодоксально марксистскому учению, произойти не могло. Это ставит вопрос о том, чем на самом деле являлся социализм и коммунизм в незападных (небуржуазных) обществах, раз он никак не вписывался в рамки доктрины. Трансформации социалистических обществ в конце ХХ века, где произошел либо полный, либо частичный откат к капитализму, подчеркивают неадекватность самой этой идеологии и ее неспособность корректно описать политическую реальность даже в тех обществах, где эта идеология победила.

Политический национализм в позднем Модерне
...Искусственную природу национализма точно описывает социолог Бенедикт Андерсон. Он показывает, что, в отличие от народа или этноса, «нация» понятие политическое и искусственное, созданное в прагматических целях буржуазными идеологами, когда было необходимо как-то скрепить общество после того, как оно отвергло традицию – религиозную, сословную и иерархическую (имперскую). Андерсон назвал свою книгу «Воображаемые сообщества», что подчеркивало иллюзорный характер нации как произвольного и фиктивного творения интеллигенции, идеологически обслуживающей интересы буржуазии.
Бенедикт Андерсон дает очень важную формулировку: национализм не последует за нацией как ее экстремальная форма, но он предшествует нации. Вначале идет национализм, а лишь затем сама нация. Любая нация придумана националистами. Националисты начинают с того, что выдумывают для конкретного исторического народа древнейшие корни, не имеющие с ним ничего общего. Современное буржуазное государство провозглашают наследником какой-то великой Империи. И далее националисты навязывают всему населению государства произвольно взятый язык (чаще всего из числа диалектов, он называется «идиом»), единый культурный код и общую систему права на индивидуальной – гражданской – основе. Это сборище индивидуальных граждан, которых заставили говорить на одном языке и считать себя фиктивными потомками великих (или выдуманных) предков, необходимо только для того, чтобы общество, фрагментированное и атомизированное, не распалось бы вовсе, но при этом чтобы не возрождались ни религиозные, ни сословные, ни имперские институты или сельские общины. И для сплочения этой разнородной массы необходим враг, перед лицом которого все эти человеческие осколки (части без целого) чувствовали бы себя солидарными в ненависти и ничем не обоснованном превосходстве.
При этом важно само слово «гражданин», которое происходит от слова «город», то есть «горожанин». Такова же этимология и слова буржуа, от слова Burg, «город». Национализм – это явление городское, урбанистическое, где люди живут разрозненно и нуклеарно – в отличие от сельских общин.
Национализм лепит политическую нацию.

...В Германии политический национализм, получивший название «национал-социализма», вылился в несколько иную форму, где главными темами, наряду с этатизмом и бытовым шовинизмом, стали биологический расизм и антисемитизм, что было чуждо итальянскому фашизму.
Расизм представляет собой предельную форму политического национализма. В этой версии национализм достигает своей экстремальной стадии. Члены выдуманной нации, в которой с необходимостью будут наличествовать различные этнические и культурные элементы (но это-то как раз национализм и расизм отрицают), провозглашаются «высшей расой», которой (неизвестно кем, ведь религия считается пережитком) дано право покорять низшие.
Расизм был важнейшей составляющей европейского колониализма, прежде всего англосаксонского, где на «расовом превосходстве белого человека» основывалось право подчинять и обращать в рабство целые континенты. В традиционных Империях древности любые покоренные народы имели свой правовой статус и никому и в голову не приходило обращать их в рабство или считать неполноценными только на основании иного цвета кожи. Европейский расизм возник в Новое время и также являлся искусственной буржуазной конструкцией. Раса столь же воображаемое явление, как и нация. Но в расе подчеркивается биологические особенности как в случае животных – например, породистых рысаков. Типичная внешность того или иного народа, конечно, имеет значение, но идея обосновывать на биологических отличиях социальную и экономическую иерархию – это чистый абсурд. Может быть, дарования и культуры разных народов действительно разные, но между ними невозможно построить иерархию без того, чтобы произвольно не взять один из народов за образец и идеал. А это и есть расизм: отождествление своей культуры (своего цвета кожи, языка, истории, ценностей и т.д.) с универсальным образцом.

Глава XIV. На американском направлении
За одним абсурдом — другой.
Стремясь изменить в пользу США и НАТО стратегическое равновесие сил в мире, Вашингтон пошел на резкое увеличение военных ассигнований, принятие многомиллиардных программ производства вооружений, подталкивал в том же направлении своих союзников по Североатлантическому блоку, который принял решение о дополнительной программе наращивания вооружений, а также о размещении на территории западноевропейских государств новых американских ядерных ракет. Одновременно Вашингтон без всяких на то оснований приостановил или вовсе прервал начатые ранее переговоры по ряду важных вопросов ограничения гонки вооружений.
Администрация Картера направила свои усилия и на то, чтобы подорвать процесс разрядки в Европе. Это предопределило обструкционистскую позицию США на белградской встрече (октябрь 1977 г.— март 1978 г.), а также на мадридской встрече представителей государств — участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (1980—1983 гг.).
Американская сторона предприняла шаги по свертыванию торгово-экономических и культурных связей с СССР. В нарушение ранее взятых ею на себя обязательств начался пересмотр уже заключенных контрактов. Вашингтон наложил запрет на экспорт в Советский Союз некоторых видов товаров, объявленных «стратегическими», ввел эмбарго на продажу зерна.
За одним абсурдом следовал другой, за ним — третий и т. д. Вашингтон заявил о намерении строить советско-американские отношения на основе так называемой «увязки», то есть установления взаимозависимости между развитием этих отношений и выполнением Советским Союзом условий, неправомерно выдвигаемых США в вопросах, которые входят во внутреннюю компетенцию нашего государства или касаются отношений СССР с третьими странами. В рамках такого подхода в США развернули бесчестную пропагандистскую кампанию вокруг вопроса о «правах человека», которые якобы нарушаются в СССР и других социалистических странах.
Насквозь проникнутые фальшью разглагольствования на этот счет, наряду с измышлениями о «советской угрозе», «экспансионизме» СССР, стали излюбленным коньком администрации Картера, которая чем дальше, тем более активно проявляла себя в организации идеологических диверсий против Советского Союза. Все это имело целью ввести в заблуждение общественное мнение, закамуфлировать истинное лицо политической стратегии Вашингтона, его курс на расстройство советско-американских отношений, наращивание гонки вооружений, нагнетание напряженности в мире.
В провокационной кампании в связи с вопросом о «правах человека» непосредственное участие принял и лично Картер. В его выступлениях с назойливостью коммерческой рекламы звучала эта тема. Картер считал чуть ли не своим долгом поговорить о ней почти на каждой встрече с советскими представителями.
Это ощущал и я в беседах с Картером.
Белый дом. Только что шел разговор о необходимости второго соглашения об ограничении стратегических ядерных наступательных вооружений, которое означало бы создание серьезной преграды на пути развязывания войны, и обе стороны подчеркивали меру лежащей на них в этой связи ответственности, как вдруг Картер заявляет:
— Я хотел бы поставить вопрос из иной области — из области защиты прав человека.
А суть вопроса состояла в том, чтобы в Советском Союзе выпустили на свободу какого-то диссидента, осужденного за совершенные им преступления. Картер, наверно, полагал, что делает ловкий ход, перескакивая на указанную тему сразу же после обсуждения проблемы ракетно-ядерного оружия. Между тем такой ход президента, независимо от того, сознавал он это или нет, представлял собой по меньшей мере фривольное превышение своих полномочий, так как вопрос о преступнике-диссиденте относился и относится к компетенции Советского государства, а США тут ни при чем. Я сказал тогда:
— Мне остается лишь выразить недоумение, что этот вопрос ставится по инициативе президента в ходе нашей беседы. Что касается самого диссидента, то, извините, я ранее даже не слышал его фамилии.
Картер несколько смутился. Он-то думал, что ставит вопрос о какой-то солидной фигуре. А затем выяснилось, что это отщепенец, справедливо осужденный за нарушение советских законов.
На американской стороне стола начались перешептывания, и затем Картер вернулся к поставленному вопросу, пытаясь доказать, что освобождение преступника все же отвечало бы интересам «соблюдения прав человека».
На нас этот эпизод в Белом доме произвел грустное впечатление. Несерьезность муссировавшейся Картером темы стала совершенно очевидной.
Поднимая на щит уголовника, рядясь в тогу «защитника прав человека», американская сторона, конечно, лицемерила. В повестке дня переговоров стояли жизненно важные проблемы — войны и мира, количественного и качественного ограничения ядерного оружия, да и обсуждение их еще не завершилось, если речь вести применительно к данной беседе. И как раз в это время президент нарочито выложил на стол переговоров ничтожный вопрос, сама постановка которого незаконна.
Об этом я так и сказал президенту напрямик, в категорической форме:
— Не пора ли отказаться от подобных приемов как непродуктивных?
На этом тогда дискуссия о правах осужденного преступника и закончилась.

Еще раз о правах человека.

Тем не менее в политике администрации Картера демагогия вокруг прав человека становилась все гуще. Вашингтон стал все больше выставлять себя неким верховным судьей в этом вопросе. Кто уполномочил его выступать в такой роли? Ни Устав ООН, ни Заключительный акт общеевропейского совещания, ни какой-либо другой международный документ не давали ему — и не могли дать — подобных полномочий. Кроме того, хорошо известно, как обстоит дело в самих США с обеспечением прав трудящихся, национальных и расовых меньшинств, с правом на труд, со свободой слова и т. д.

Возьмем только международный аспект проблемы. Не кто иной, а именно США до сих пор либо отказываются ратифицировать, либо даже подписать пакт об экономических, социальных и культурных правах и пакт о гражданских и политических правах, а также международные конвенции о предупреждении геноцида, о ликвидации всех форм расовой дискриминации, о пресечении преступлений апартеида.

И в узких беседах с деятелями США, и на международных форумах советские представители постоянно подчеркивали, доводилось это делать и мне:

— Советский Союз был и остается поборником этих прав. Ради прав человека, ради трудящихся, во имя свободы свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция. Мы гордимся, что именно наша страна первой в мире утвердила на своей земле подлинное равенство людей, действительные, а не мнимые права человека. В годы второй мировой войны советский народ заплатил большой кровью за то, чтобы отстоять свои права и свободы, чтобы избавить человечество от угрозы фашистского порабощения, от мрака бесправия и угнетения.

Мы говорим всему миру:

— На современном этапе наша страна решает большие и сложные задачи в процессе совершенствования социализма, расширяя и углубляя социалистическую демократию, гарантируя своим гражданам всю полноту политических, социально-экономических и личных прав и свобод. У советских людей не могут не вызывать чувства законного возмущения наветы на их образ жизни. Они отвергают поучения, как им вести свои дела, какие порядки устанавливать в собственном доме. И те, кто замахивается на наши социальные, гражданские и нравственные ценности, пытаются вмешиваться в наши внутренние дела, будут получать, как и прежде, должный отпор. Вместе с тем мы проявляли и проявляем готовность к международному сотрудничеству в области защиты прав человека на подлинно гуманной и честной основе.

Так мы говорили и Вашингтону.

Наша страна в одностороннем порядке взяла на себя обязательства не применять первой ядерное оружие. Если бы и другие ядерные державы, которые этого еще не сделали, откликнулись на наш соответствующий призыв и поступили таким же образом, то тем самым открылась бы перспектива коренного поворота к лучшему во всей военно-политической обстановке в мире. Это и есть борьба за право людей на жизнь, за право, которое имеет верховенство перед всеми другими правами. Никакие, даже самые изощренные, доводы против принятия этого обязательства нельзя признать убедительными.

А кем внесено в ООН предложение об осуждении ядерной войны, как самого чудовищного из преступлений, которые могут быть совершены против человечества? Внесено Советским Союзом. Мы твердо исходим из того, что нет и не может быть оправдания любым действиям, подталкивающим мир к пропасти, любым доктринам, основывающимся на «правомерности» применения первыми ядерного оружия.

Державы Запада неизменно голосуют против этого советского предложения. Спрашивается, где же здесь проявление заботы о правах человека, проявление гуманизма в их политике?

Советский Союз выступил с предложением о полном и всеобщем запрещении испытаний ядерного оружия. Сейчас подземные испытания еще не запрещены. Откуда идут возражения против решения этого вопроса? С той же стороны. Спрашивается, какая из этих двух позиций является гуманной и какая — антигуманной?

Комментарии излишни.

Известна советская инициатива относительно запрещения создания новых видов и систем оружия массового уничтожения. Опыт свидетельствует, что когда тот или иной вид оружия оказывается в арсеналах государств, то добиться его изъятия из них становится намного труднее. Кто шарахается в сторону от этого предложения?

Все те же страны Запада.
Ныне человечество, фигурально выражаясь, сидит на горах оружия, к тому же растущих ежемесячно, еженедельно, ежедневно. Но кто, упорно прибегая к разного рода казуистике, возражает против того, чтобы по-настоящему обсудить на форуме с участием всех государств мира жгучую проблему общечеловеческого значения — о всеобщем и полном разоружении, за которое неизменно выступало и выступает Советское государство, а вместе с ним все содружество социалистических стран?

Это делают те круги, которые формируют внешнюю политику союзников по блоку НАТО. Нет в ней ни должного уважения прав человека, ни гуманизма.

СССР и другие государства Варшавского Договора предлагают заключить договор о взаимном неприменении военной силы и поддержании отношений мира, участники которого приняли бы на себя обязательство не применять друг против друга никакого оружия — ни ядерного, ни обычного. Кто против этого возражает?

Их адрес тот же.

Этот перечень можно было бы продолжить, но и сказанного достаточно, чтобы объективно мыслящие люди сделали выводы насчет того, чья внешняя политика пронизана истинным гуманизмом и чья не согласуется с ним. Они и делают эти выводы.

«Крестный отец» опасной концепции.
Одним из самых наглядных проявлений откровенного империалистического курса Вашингтона, находящегося в резком противоречии с интересами народов, служит произвольное объявление тех или иных районов мира «сферами жизненных интересов» США. В частности, администрация Картера приняла решение об учреждении «сил быстрого развертывания» для оперативного военного вмешательства во внутренние дела стран Азии, Африки и Латинской Америки. Так в конце XX века откровенно попираются общепризнанные нормы международного права.
«Крестным отцом» этой опасной для дела мира и свободы народов концепции стал Картер. И в годы его президентства она получила конкретное выражение в тех акциях, которые предпринимались США в международных делах.
К концу срока пребывания Картера на посту президента внешняя политика Вашингтона оказалась под прямым и сильным воздействием милитаристских настроений наиболее реакционной части правящих кругов США, которые фактически овладели инициативой в определении направления этой политики.

Глава XIII. Ближневосточный перекресток
Тель-Авив не в ладах со здравым смыслом.
Помню тот период, когда еврейское население Палестины добивалось создания своего независимого государства. Тогда израильские политические деятели в каждом разговоре с представителями СССР считали прежде всего необходимым выразить признательность нашей стране, Красной Армии, советскому руководству за то, что они сделали для спасения евреев от гитлеровских газовых камер. Позже многие деятели Израиля в беседе со мной благодарили нашу страну за поддержку в создании еврейского государства. Равным образом благодарили нас и арабские деятели за поддержку в создании арабского государства на территории бывшей Палестины.
Однако в течение всего периода после образования Израиля правители этой страны проводили политику захвата чужих земель. Экспансионистские замашки Тель-Авива как в зеркале отражаются в деятельности его политиков. Мне приходилось много раз встречаться с руководителями Израиля. Перед ними каждый раз я ставил вопрос:
— Неужели Израиль намерен бесконечно находиться в состоянии войны с арабскими странами?
Обращалось их внимание на ту непреложную истину, что израильское государство не может строить свое благополучие, нагнетая на Ближнем Востоке атмосферу вражды и ненависти. Подчеркивалось одновременно, что курс «с позиции силы» является близоруким.
Любой здравомыслящий человек не может не видеть, что арабские государства год от года укрепляют свой потенциал, что все более весомо звучит их голос на международной арене. Каких же новых поворотов можно ждать в развитии ситуации на Ближнем Востоке, если Израиль не отрешится от своей близорукой политики?
В сентябре 1984 года в Нью-Йорке, где мне пришлось находиться в качестве главы советской делегации на XXXIX сессии Генеральной Ассамблеи ООН, я принял министра иностранных дел Израиля Ицхака Шамира по его просьбе. Тогда ему было сказано:
— Советский Союз, выступив с самого начала в пользу создания Израиля, исходил из своей принципиальной позиции, которая состоит в том, что еврейский народ имеет право на образование собственного государства, равно как и арабский народ Палестины — своего. Это его право подкрепляется и тем, что он пережил в годы второй мировой войны из-за зверств фашистов. И даже теперь, когда Израиль относится к нашей стране недружественно, мы не согласны с теми, кто высказывается за его ликвидацию как независимого государства.
Шамир слушал меня внимательно и, казалось, с пониманием. А я ему подчеркнул основную мысль:
— Оставаясь на этой позиции, мы вместе с тем сурово осуждаем курс политики Тель-Авива, вставшего на путь захвата чужих земель, на которые он никаких прав не имеет. Решите для себя, выиграла ли ваша страна, проводя такую политику, или проиграла. Мы убеждены, что Израиль, конечно, проиграл. Ведь невозможно поверить в то, что арабский мир, международное общественное мнение когда-либо смирятся с экспансионистской политикой Израиля. Это исключено. Может быть, не завтра и не послезавтра, но рано или поздно справедливость восторжествует и арабские земли Израиль будет вынужден возвратить арабам.
Израиль должен жить в пределах своих в международном порядке признанных границ. Полагаться на бомбу, на винтовку — путь ненадежный. Он может длиться год, два, три, даже двадцать лет, но не всегда. Иначе это стало бы одним из библейских чудес.

Упоминание навевает ассоциации.
Ассоциация третья. Саудовская Аравия одной из первых в мире — еще в 1926 году — признала Советский Союз, а СССР сделал то же одновременно на основе взаимности. Правда, тогда в нынешнем виде она не существовала, а на ее территории располагалось королевство, которое называлось Хиджад, Неджд и присоединенные области. Оно-то и вступило в дипломатические отношения с СССР, а потом в 1932 году на его месте появилось новое государство — Саудовская Аравия, которая как правопреемница продолжала поддерживать дипломатические связи с Советским Союзом.

...Ассоциация шестая. С 1964 по 1975 год королем Саудовской Аравии являлся Фейсал, с 1975 по 1982 год — Халед, а с июня 1982 года до наших дней — Фахд ибн Абдель Азиз. До вступления на престол он, будучи принцем, занимал пост первого заместителя премьер-министра, а перед тем — министра внутренних дел. Нынешний министр иностранных дел, принц Сауд Аль Фейсал занимает эту должность с 1975 года и является сыном короля Фейсала. Этот министр иностранных дел Саудовской Аравии — один из наиболее уважаемых дипломатов в арабском мире.
Пишу об этом, чтобы показать, что посты в высших эшелонах власти прочно заняты родственниками короля, а их немало.

Глава XIV. На американском направлении
Джеральд Форд и владивостокская договоренность.
...Выделю один из обсуждавшихся вопросов, который позднее стал достоянием гласности и вместе с тем по воле Вашингтона — уже после ухода Форда — стал камнем преткновения на советско-американских переговорах по ограничению стратегических вооружений.
Форд и Киссинджер настойчиво добивались, чтобы СССР отказался от значительной части так называемых тяжелых межконтинентальных баллистических ракет наземного базирования. Это, конечно, нанесло бы большой ущерб интересам нашего государства и не отвечало бы принципам равенства и одинаковой безопасности сторон. Само собой разумеется, согласиться на это советская сторона не могла и убедительно объяснила — почему.
К предмету переговоров,— утверждал Брежнев,— следует подходить реалистически. Ни одна из сторон не должна предпринимать попыток получить стратегическое преимущество за счет другой. Советскому Союзу тоже не нравится, что США имеют ядерные средства передового базирования в Европе и других районах вблизи нашей страны. Но ведь американские руководители сейчас отказываются даже рассматривать вопрос об этих средствах. В таких условиях поставленный американской стороной вопрос о советских межконтинентальных баллистических ракетах наземного базирования обсуждению не подлежит.
В конечном итоге Форд снял данный вопрос с повестки дня переговоров. Тем самым отпало главное затруднение, мешавшее достижению договоренности, и открылась перспектива для согласования Договора ОСВ-2.

...При администрации Форда наконец завершилась война во Вьетнаме. Еще под свежим впечатлением провала агрессии США Форд сделал вынужденные признания:
— Вьетнам был травмой для нашей страны в течение пятнадцати или даже более лет. Война во Вьетнаме закончена. Она была печальным и трагическим событием во многих отношениях... Я думаю, что уроки прошлого во Вьетнаме будут учтены президентами, конгрессом, американским народом.
Что же, высказывания трезвые. Остается лишь пожелать, чтобы о них не забывали в Вашингтоне и сегодня.
Все это, вместе взятое, позволяет утверждать, что в политике республиканских администраций при Никсоне и Форде имелись позитивные, реалистические тенденции. Как ни парадоксально, все это в течение ряда лет контрастировало с курсом последующей республиканской администрации.
Но негативные проявления в американской внешней политике имели место и в годы президентства Форда. В частности, в декабре 1974 года конгресс США проголосовал за то, чтобы режим наибольшего благоприятствования в торговле и ее кредитовании, обычный в отношениях США с другими государствами, поставить в применении к Советскому Союзу в зависимость от решения вопросов, не имеющих ничего общего с торговлей, межгосударственными экономическими связями. СССР заявил, что он решительно отвергает попытки вести с ним торгово-экономические дела на дискриминационной основе.
Симптоматично и то, что в марте 1976 года президент Форд, подстраиваясь под настроения крайне правых сил в стране, распорядился, чтобы члены его администрации вообще прекратили использовать слово «разрядка» и вместо него перешли к употреблению формулы «мир посредством силы».
Если бы за этим политическим сальто-мортале не стояли серьезные вещи, то можно было бы сказать, что хозяин Белого дома копирует какие-то спортивные упражнения. Но, увы! Его администрация и в самом деле пыталась умалить значение этого кульбита от курса на разрядку к курсу силовой политики. Однако его суть сразу же стала ясна и для общественного мнения внутри страны, и для внешнего мира.
Как видим, политический портрет Форда не менее противоречив, чем портрет Никсона. Однако такими они и запомнились мне, эти оба президента.
Без сомнения, указанный шаг Форд предпринял после его тщательного анализа американскими специалистами и экспертами, с одобрения военного руководства США. Это уже потом карьеристы в военных мундирах стали изображать дело так, будто только Пентагон, действующий в соответствии с установками администрации Рейгана, оседлал истину, а Пентагон времен Форда с нею якобы не ладил.

Можно сказать, что администрация Форда внесла свою лепту в поддержание в отношениях между СССР и США климата умеренности и взаимного учета интересов.

Отпечаток подхода Меттерниха.
В разработке и проведении внешнеполитической линии администрации Никсона и Форда особое место принадлежит Генри Киссинджеру, бывшему государственным секретарем США при обоих президентах. О нем я уже упоминал.

Мой, пусть краткий, рассказ об этой незаурядной личности, во-первых, оправдан по крайней мере потому, что встреч с Киссинджером состоялось у меня, наверно, больше, чем с любым другим государственным секретарем США из тех, кто находился на этом посту после второй мировой войны. А в войну сам Киссинджер служил в военной разведке США где-то в Европе.

Второй мотив, который звучит, может быть, еще более убедительно для оправдания такого рассказа,— это то, что встречи с Киссинджером проходили в те годы, когда в советско-американских отношениях наметились позитивные сдвиги.

...В наших с ним переговорах по вопросам сокращения вооружений и разоружения он все больше делал упор на то, что все проблемы, которые разделяют Восток и Запад, в том числе СССР и США, взаимосвязаны между собой. Он часто говорил:

— Эти проблемы нельзя решать отдельно, поодиночке. Все они взаимосвязаны. Следовательно, решать их можно только комплексно.

Нравилось Киссинджеру поговорить об общих принципах, которыми, по его мнению, должны руководствоваться две державы во внешних делах. Однако в его рассуждениях на эту тему проступало немало сомнительного, а то и путаного, часто страдали и логика и история. Например, он неоднократно ссылался на Клеменса Меттерниха как на своего кумира в политической истории Европы XIX века. Киссинджер считал, что этот деятель, бывший министром иностранных дел Австрийской империи, а впоследствии и ее канцлером, придерживался правильной точки зрения относительно того, что проблемы, по которым существовали разногласия между европейскими государствами, не следовало рассматривать изолированно одну от другой и что их решение должно как бы совмещаться в едином процессе, пусть и длительном, поскольку при таком порядке легче приходить к договоренностям.

Вместе с тем Киссинджер явно не мог сказать ничего убедительного, когда его внимание обращалось на то, что деятельность Меттерниха и его последователей в немалой степени способствовала краху Австрийской империи. Да и до краха она почти непрерывно находилась в войнах, не говоря уже о шатком внутриполитическом положении. А то, что крах произошел, представлялось закономерным, так как Австро-Венгрия появилась как исторически искусственное образование, в основе которого лежали национальный гнет и имперские амбиции. Эта ее структура уже в наполеоновское время стала давать трещины перед тем, как окончательно развалиться в итоге первой мировой войны.

Чтобы охладить пыл государственного секретаря США в отношении Меттерниха, я говорил:

— Этот государственный деятель с его курсом и его теоретическими разработками действительно внес вклад в политику австрийской монархии, но только в направлении приближения ее краха. Недолго просуществовала империя. Она распалась.

Удивительнее всего то, что теоретические посылки Киссинджера расходились с его практическими делами. Например, успехи в деятельности государственного секретаря США в администрации Никсона — а они совместные с советской стороной — имелись не в последнюю очередь потому, что Вашингтон не обусловливал договоренность по одной проблеме решением других.

Неоднократно я обращал внимание Киссинджера на следующее обстоятельство:

— Отстаиваемая вами концепция связывания всех проблем воедино - метод нежизненный и теоретически необоснованный.

Какого-либо убедительного ответа на такую оценку Киссинджер никогда дать не мог.

На протяжении почти всего периода пребывания на посту государственного секретаря США Киссинджер выступал за то, чтобы оказывать на Советский Союз нажим повсюду, где только возможно,— в Азии или Африке, на Ближнем Востоке или в другом районе мира, и вынуждать его идти на уступки. Только после этого, считал он, можно было вести дело к договоренностям с СССР.

Такой метод ведения внешней политики являл собой не что иное, как перенос на международные дела торгашества и политиканства, широко практикуемых в сфере американской внутренней политики, где это называется «крутить-вертеть» (sheeling and dealing). Само собой разумеется, что Вашингтону с помощью этого метода, рекламировавшегося как «вершина» дипломатического искусства, ничего путного добиться на переговорах с нами не удалось. Дело шло на лад лишь тогда, когда верх в политике США брали реализм и учет взаимных интересов сторон.

Глава XIII. Ближневосточный перекресток
Учитывая значение и концентрацию событий на Ближнем Востоке, мне представляется естественным проблемы этого региона выделить в отдельную главу книги.
Напряженность, которую создали здесь силы империализма, не раз перерастала в агрессивные войны Израиля против арабских государств.

Сделка в Кэмп Дэвиде
Хорошо известны акции Советского Союза, направленные на ближневосточное урегулирование. Множество предложений внесла наша страна для достижения этой цели. Советским руководителям довелось провести сотни встреч с зарубежными деятелями на различных уровнях для обсуждения ближневосточной проблемы и разъяснения позиции СССР по ней.
При самом активном участии СССР осуществляется борьба за то, чтобы отстоять законные требования и права арабов.
Нападение Израиля в 1967 году на Египет, Сирию и Иорданию с новой силой поставило вопрос об отношении к политике агрессии: позволить ли захватчикам превратить оккупированные территории в предмет политического торга и тем самым выдать им премию за совершенное преступление или же потребовать безотлагательного ухода их войск?
Обуздание агрессора или потворстве ему — таков выбор, перед которым логикой событий были поставлены государства. Советский Союз исходит из необходимости сделать все, чтобы способствовать ликвидации последствий израильской агрессии.
Советская поддержка, оказанная арабским странам, помешала агрессору добиться многих своих целей. И все же обстановка на Ближнем Востоке и ныне продолжает оставаться тревожной из-за непрекращающихся происков Израиля, его пособников и покровителей.

Злая ирония
...Бросалось в глаза, что Садат, обращаясь за экономической и военной помощью, систематически увеличивает заявки, особенно в отношении вооружений. С советской стороны с фактами и цифрами в руках неоднократно доказывалось, что и объем вооружений, поставленных нами Египту, и качество этих вооружений обеспечивают не только равенство с Израилем, но даже превосходство над ним, во всяком случае по ряду их видов.
Но Садат обращал на это мало внимания. Любой участник переговоров замечал, что он ищет предлог для выражения недовольства. Попытки с советской стороны перевести обсуждение этих вопросов в разумное русло успехов не давали.
Шаг за шагом все более отчетливо выявлялась линия Садата на то, чтобы внести изменения в египетско-советские отношения в направлении их свертывания. А когда до нас начала доходить информация о том, что Вашингтон прибегает к разного рода приманкам и посулам в отношениях с Садатом, то стало ясно, что назревает какой-то сговор Египта и США. Апогеем этого сговора стал визит Садата в Иерусалим и последующая антиарабская кэмп-дэвидская сделка.
Садат знал, что делает. Эти действия — не просчет и не ошибка. Они совершались по убеждению, являлись выражением его взглядов по существу.
Разве не выглядит злой иронией то, что Садату и премьер-министру Израиля Бегину присудили Нобелевскую премию как «борцам за мир»? Бегину, чьи руки всегда были обагрены арабской кровью и который после того, как стал «нобелевским лауреатом за мир», продолжал политику агрессии и кровавых расправ с мирным арабским населением, как это имело место в Ливане; Садату, который предал интересы арабского народа Палестины и всех арабов, а египетскую территорию предоставил Соединенным Штатам Америки, стремящимся навязать свой военно-политический диктат народам Ближнего Востока, и не только им.
О Садате как о политической личности можно судить и по его отношению к наследию, к памяти Насера. В своих последних публичных выступлениях, особенно в книге «В поисках себя», он стал открыто принижать руководящую роль Насера в организации июльской революции 1952 года и, естественно, выпячивать себя.
Во время неоднократных поездок в Египет, встреч с Насером, Садатом и другими политическими деятелями приходилось встречаться с некоторыми видными египетскими военными. Не берусь характеризовать их с точки зрения профессиональной. Но во времена Насера, когда проводилась четко выраженная линия на укрепление безопасности страны, нетрудно было заметить в глазах офицеров и генералов огонек, если можно так выразиться, отражавший гордость за справедливость того дела, которое отстаивал Египет.
В последующем этот огонек потускнел, но не думаю, что уменьшился потенциал для того, чтобы такой огонек разгорелся с новой силой в будущем-. Военные неудачи, которые постигли Египет, не должны поколебать решимость страны, ее вооруженных сил в отстаивании своего правого дела.
Масштабы политического банкротства Садата и его курса огромны.

Проблеск не появился
Очаг напряженности и военной опасности на Ближнем Востоке существует вот уже более четырех десятилетий. Время от времени этот очаг дает грозные вспышки. Одна за другой накатываются волны израильской агрессии на соседние арабские государства. Империалистическое вмешательство во внутренние дела народов этого района продолжается.
Политика Вашингтона, объявившего Ближний Восток «сферой жизненных интересов» США, и поощряемые им экспансионистские устремления Тель-Авива являются главной причиной того, что здесь и поныне сохраняется взрывоопасная обстановка, а урегулирование все еще остается за горизонтом.
В политике США четко выражена линия на поддержание острой конфликтной ситуации на Ближнем Востоке. Для достижения этой цели они не останавливаются и перед прямым применением силы, о чем свидетельствуют интервенционистские действия американской военщины в Ливане.
Главный упор тем не менее по-прежнему делается на использование Израиля, его захватнических амбиций. Мог бы сам Израиль с его ограниченными людскими и материальными ресурсами идти столь длительное время по пути агрессии и войны? Разумеется нет. Его политику питали и питают США, ставшие сообщником израильского экспансионизма на Ближнем Востоке.
Арабам упорно навязываются разного рода сепаратные сделки с Израилем. Известно, какими политическими издержками обернулось для Египта подписание мирного договора с Израилем. А разве не бесцеремонны притязания Израиля в отношении Ливана и Сирии?

Глава 20.
...Докладчик говорил:
-- Там, где в вековой тишине России таятся миллиарды пудов торфа, там, где низвергается водопад или несет свои воды могучая река, -- мы сооружаем электростанции -- подлинные маяки обобществленного труда. Россия освободилась навсегда от ига эксплуататоров, наша задача -- озарить ее немеркнущим заревом электрического костра. Былое проклятие труда должно стать счастьем труда.
Поднимая кий, он указывал на будущие энергетические центры и описывал по карте окружности, в которых располагалась будущая новая цивилизация, и кружки, как звезды, ярко вспыхивали в сумраке огромной сцены. Чтобы так освещать на коротенькие мгновения карту, -- понадобилось сосредоточить всю энергию московской электростанции, -- даже в Кремле, в кабинетах народных комиссаров, были вывинчены все лампочки, кроме одной -- в шестнадцать свечей.
Люди в зрительном зале, у кого в карманах военных шинелей и простреленных бекеш было по горсти овса, выданного сегодня вместо хлеба, не дыша, слушали о головокружительных, но вещественно осуществимых перспективах революции, вступающей на путь творчества...
Телегин тихонько говорил Даше:
-- Дельный доклад. Я этого инженера Кржижановского хорошо знаю. Вот кончим войну, -- вернусь на завод, у меня тоже кое-какие соображения... Ужасно хочется, Дашенька, работать... Если они такую электрическую базу подведут, -- ужас что можно развернуть... Черт знает  -- какие у нас богатства! Поднять на настоящую работу такую махину, -- что тебе Америка! -- Мы богаче... Поедем с тобой на Урал...
Даша -- ему:
-- Будем жить в бревенчатом доме, чистом-чистом, с капельками смолы, с большими окнами... В зимнее утро будет пылать камин...
Рощин -- Кате на ухо шепотом:
-- Ты понимаешь -- какой смысл приобретают все наши усилия, пролитая кровь, все безвестные и молчаливые муки... Мир будет нами перестраиваться для добра... Все в этом зале готовы отдать за это жизнь... Это не вымысел, -- они тебе покажут шрамы и синеватые пятна от пуль... И это -- на моей родине, и это -- Россия...
-- Жребий брошен! -- говорил человек у карты, опираясь на кий, как на копье. -- Мы за баррикадами боремся за наше и за мировое право -- раз и навсегда покончить с эксплуатацией человека человеком.

22 июня 1941 г.