Раздел 4. Западноевропейское Новое время (Модерн)
Глава 11. Политический Модерн позднего Запада
Правые и левые либералы
В эпоху Просвещения и особенно во время Великой французской революции проявилось различие между правыми либералами (такими как Вольтер) и левыми либералами (такими как Руссо). Позднее линию правых либералов продолжил Спенсер, теоретик социал-дарвинизма, утверждавший, что свободный рынок есть поле борьбы за выживание и территория эволюции видов на витке уже человеческой истории, продолжающей процессы животного мира.
Такие авторы как Дж.С. Милль дали общую теорию либерализма, тяготевшую скорее к правому индивидуализму в духе Вольтера и Спенсера.
В эпоху интенсивного Модерна можно проследить как меняется структуру либеральной идеологии. Фридрих фон Хайек, основатель неолиберализма, считал, что надо отвергнуть любые идеологии, предписывающие, что надо думать и делать человеку. Это был старый классический либерализм, воспевающий полную индивидуальную свободу и ничем не ограниченный рынок. Хайек при этом отстаивает принцип laissez-faire, вслед за Адамом Смитом говорит о «невидимой руке рынка», а капиталистическое общество, в духе Спенсера, считает «джунглями», в которых идет борьба за экономическое выживание; Хайек категорически отрицает «свободу для», называя ее «проектом», который необходимо отвергнуть, предоставив обществу и рынку развиваться по своей собственной логике, не ставя никаких целей, отбросив любые футурологические горизонты. Хайек требует минимализировать нормативы, чтобы ничем вообще не ограничивать индивидуума и упразднить все то, что более или менее напоминает предписательные процедуры или тоталитарные методы, навязывающие обществу что бы то ни было.
Ученик и последователь Хайека Карл Поппер, полностью соглашаясь с учителем, несколько по-иному расставляет акценты. Он сосредоточивать свое внимание на двух альтернативных либерализму идеологиях – коммунизме и национализме, подчеркивает их тоталитарный характер и антилиберальную сущность проекта, но не просто отвергает их (как Хайек), а призывает либералов (то есть «сторонников открытого общества») начать с ними системную борьбу. Поппер определяет коммунистов и националистов как «врагов открытого общества», представителей двух типов современного тоталитаризма, и призывает не просто бороться с ними, но наносить им превентивные удары и желательно уничтожить и истребить их до того, когда они станут достаточно сильными, чтобы отменить либерализм. Таким образом, в политической философии Поппера появляется новая черта – цель, норматив, проект и обращение к довольно тоталитарным и агрессивным методам борьбы с идейными противниками. Ранний либерализм руководствовался принципом «я вообще не разделяю ваших идей, но готов пожертвовать своей жизнью, чтобы бы вы могли свободно им следовать и дальше». В случае Поппера и его учения о «врагах открытого общества» формула меняется: «Если вы не разделяете моих либеральных мнений, вам придется за это пожертвовать многим – и, возможно, вашей жизнью». Если враг не сдается, его уничтожают. Эта максима относится в глазах Поппера и к «врагам открытого общества». Антикоммунизм и антифашизм превращаются в оправдание агрессивной политики и тоталитарных методов. Показательно, что Поппер обрушивает свою критику на Платона и Аристотеля, а также на Гегеля, призывая запретить их как мыслителей нелиберального духа.
В свою очередь ученик Карла Поппера Джордж Сорос делает еще один шаг в этом направлении, призывая свергать любые нелиберальные режимы, поддерживать самые радикальные, часто террористические движения, которые противостоят этим режимам, и нещадно карать, криминализировать и устранять оппонентов «открытого общества» на самом Западе. Хайек, осуждая проект и нелиберальные политические теории, это одно. Поппер, призывающий активно бороться с ними, другое. Следующий этап – это Сорос, открыто делающий ставку на цветные революции, свержение легальной власти, терроризм и жесточайшую цензуру в отношении всего, что хотя бы немного отличается от крайних форм либерализма – включая полный разрыв со всеми формами коллективной идентичности, гендерную политику, глубинную экологию, трансгуманизм и т.д.
С точки зрения современных либералов, политическая история человечества в последнее столетие двигалась от классического либерализма (Хайек) к его левой и даже крайне левой экстремальной версии (Сорос). Если классические либералы допускали извращения, но только на индивидуальном уровне, и никогда не возводили их в норму и, тем более, в закон, то прогрессивные либералы сделали именно это и продолжили искоренять любые формы коллективной идентичности, доводя индивидуализм до абсурда. В каком-то смысле крайне левые либералы методологически сблизились с некоторыми версиями коммунистической идеологии – прежде всего с троцкизмом и «культурным марксизмом».

Вестернологический тезис: В ХХ веке неолиберальная идеология прошла несколько фаз и от толерантности перешла к жестким предписательным формам и тоталитарным методам внедрения – включая преследования, террор, «отмену», перевороты, политические убийства и физическое истребление тех, кто осмеливается ставить под сомнение либеральные догмы. Ярчайшим примером этого является деятельность Фонда Сороса, запрещенного во многих странах именно по этой причине. Либерализм в позднем Модерне становится все более и более тоталитарным. Начав с критики тоталитаризма коммунистического и фашистского, он с какого-то момента сам стал его третьей разновидностью (либеральный тоталитаризм).

Коммунизм, социализм, левые идеи
...Маркс внимательно проанализировал политическую экономику Адама Смита и, шире, либеральной школы, но сделал из этих идей совершенно оригинальный вывод. Он признал их частичную правоту – в сравнении с феодальными моделями традиционного общества – но предложил идти дальше и во имя будущего человечества опровергнуть ряд важнейших для либерализма постулатов.

Марксизм в либерализме:
● отрицал отождествление субъекта с индивидуумом (считая, что субъект имеет коллективно-классовую природу);
● признавал несправедливой систему присвоения прибавочной стоимости капиталистами в процессе рыночного хозяйствования;
● считал «свободу» буржуазного общества завуалированной формой классового господства, скрывающего под новыми одеждами  механизмы эксплуатации, отчуждения и насилия;
● призывал к пролетарской революции и отмене рынка и частной собственности;
● полагал целью обобществление имущества («экспроприацию экспроприации»);
● утверждал в качестве смысла социальной свободы коммунистического будущего творческий труд (как реализацию человеческой «свободы для»);
● критиковал буржуазный национализм и как форму коллективного насилия над беднейшими слоями своих стран, и как инструмент межнациональной агрессии во имя эгоистических интересов национальной буржуазии.

Так, марксизм на два столетия превратился в главного идеологического соперника и противника либерализма, атакуя его системно, идеологически последовательно и подчас добиваясь серьезных успехов (особенно в ХХ в., с появлением мировой социалистической системы).

...В 30-е годы Лев Троцкий, одна из главных вместе с Лениным фигур Октябрьской революции и ранне-советского периода, бежавший из СССР, выдвинул теорию о том, что революция в России была пролетарской и настоящей, но за ней должна была последовать цепочка аналогичных явлений в Западной Европе, а затем и Мировая Революция. Но этого не случилось, потому что, по Троцкому, социализм в СССР приобрел бюрократический характер, а Сталин стал национальным диктатором и принялся строить социализм в одной отдельной взятой стране, что шло полностью против марксистского учения. Западная социал-демократия постепенно сблизилась с троцкизмом и приняла общую платформу, отказав СССР и странам реального социализма в том, что они действительно являются «социалистическими», заявив, что речь идет об особой форме «левого фашизма» или «национал-большевизма». При этом, так как на Западе в подлинно капиталистических обществах революций не происходило, социал-демократия выродилась, пошла на компромиссы с буржуазией (еврокоммунизм) и, отказавшись от политической и экономической борьбы, сосредоточилась на второстепенных темах – защита меньшинств, мигрантов, извращенцев, психически больных людей, а также на борьбе с религией, традиционными ценностями и консерваторами, что обобщенно называется «антифашизмом». В наше время этот феномен получил название «культурного марксизма», в котором антикапитализм и классовая борьба были заменены пропагандой «культуры отмены», «инклюзивности» и преследованиями консерваторов и традиционалистов.

...Причем везде, где существовал реальный социализм, по Марксу, его там быть не могло. При этом довольно странным является то обстоятельство, что вместо пересмотра марксистской теории, страны реального социализма старались всеми силами подогнать идеологию под требования марксизма, глубоко искажая описание исторической реальности своих обществ с одной целью – доказать, что пролетарские революции были настоящими и что тот тип политического устройства, который в этих странах был установлен, и есть подлинный ортодоксальный социализм, как его понимал Маркс, что было откровенно не так. При этом и в СССР социалистическая идеология прошла через серьезные изменения – от раннего троцкистско-ленинского военного коммунизма через сталинский этатизм до полного паралича идеологической мысли в эпоху застоя. В Китае под влиянием председателя Мао коммунистическая доктрина с самого начала была изменена – крестьянство было признано революционным классом (что противоречило Марксу и русским большевикам). Позднее маоизм в эпоху Ден Сяопина стал сближаться с капиталистическим глобализмом, а потом уже в XXI веке открыто заявили о себе процессы социалистически-конфуцианского синтеза.

Вестернологический тезис: Левая идеология (марксизм, социализм), будучи чисто западноевропейским явлением, сформировавшимся в позднем Модерне, не была подтверждена на уровне политических процессов, протекавших в самих западных странах, где буржуазия только укрепляла свое могущество и свой контроль, но оказалась успешно примененной на практике в незападных цивилизациях, где ничего подобного, согласно ортодоксально марксистскому учению, произойти не могло. Это ставит вопрос о том, чем на самом деле являлся социализм и коммунизм в незападных (небуржуазных) обществах, раз он никак не вписывался в рамки доктрины. Трансформации социалистических обществ в конце ХХ века, где произошел либо полный, либо частичный откат к капитализму, подчеркивают неадекватность самой этой идеологии и ее неспособность корректно описать политическую реальность даже в тех обществах, где эта идеология победила.

Политический национализм в позднем Модерне
...Искусственную природу национализма точно описывает социолог Бенедикт Андерсон. Он показывает, что, в отличие от народа или этноса, «нация» понятие политическое и искусственное, созданное в прагматических целях буржуазными идеологами, когда было необходимо как-то скрепить общество после того, как оно отвергло традицию – религиозную, сословную и иерархическую (имперскую). Андерсон назвал свою книгу «Воображаемые сообщества», что подчеркивало иллюзорный характер нации как произвольного и фиктивного творения интеллигенции, идеологически обслуживающей интересы буржуазии.
Бенедикт Андерсон дает очень важную формулировку: национализм не последует за нацией как ее экстремальная форма, но он предшествует нации. Вначале идет национализм, а лишь затем сама нация. Любая нация придумана националистами. Националисты начинают с того, что выдумывают для конкретного исторического народа древнейшие корни, не имеющие с ним ничего общего. Современное буржуазное государство провозглашают наследником какой-то великой Империи. И далее националисты навязывают всему населению государства произвольно взятый язык (чаще всего из числа диалектов, он называется «идиом»), единый культурный код и общую систему права на индивидуальной – гражданской – основе. Это сборище индивидуальных граждан, которых заставили говорить на одном языке и считать себя фиктивными потомками великих (или выдуманных) предков, необходимо только для того, чтобы общество, фрагментированное и атомизированное, не распалось бы вовсе, но при этом чтобы не возрождались ни религиозные, ни сословные, ни имперские институты или сельские общины. И для сплочения этой разнородной массы необходим враг, перед лицом которого все эти человеческие осколки (части без целого) чувствовали бы себя солидарными в ненависти и ничем не обоснованном превосходстве.
При этом важно само слово «гражданин», которое происходит от слова «город», то есть «горожанин». Такова же этимология и слова буржуа, от слова Burg, «город». Национализм – это явление городское, урбанистическое, где люди живут разрозненно и нуклеарно – в отличие от сельских общин.
Национализм лепит политическую нацию.

...В Германии политический национализм, получивший название «национал-социализма», вылился в несколько иную форму, где главными темами, наряду с этатизмом и бытовым шовинизмом, стали биологический расизм и антисемитизм, что было чуждо итальянскому фашизму.
Расизм представляет собой предельную форму политического национализма. В этой версии национализм достигает своей экстремальной стадии. Члены выдуманной нации, в которой с необходимостью будут наличествовать различные этнические и культурные элементы (но это-то как раз национализм и расизм отрицают), провозглашаются «высшей расой», которой (неизвестно кем, ведь религия считается пережитком) дано право покорять низшие.
Расизм был важнейшей составляющей европейского колониализма, прежде всего англосаксонского, где на «расовом превосходстве белого человека» основывалось право подчинять и обращать в рабство целые континенты. В традиционных Империях древности любые покоренные народы имели свой правовой статус и никому и в голову не приходило обращать их в рабство или считать неполноценными только на основании иного цвета кожи. Европейский расизм возник в Новое время и также являлся искусственной буржуазной конструкцией. Раса столь же воображаемое явление, как и нация. Но в расе подчеркивается биологические особенности как в случае животных – например, породистых рысаков. Типичная внешность того или иного народа, конечно, имеет значение, но идея обосновывать на биологических отличиях социальную и экономическую иерархию – это чистый абсурд. Может быть, дарования и культуры разных народов действительно разные, но между ними невозможно построить иерархию без того, чтобы произвольно не взять один из народов за образец и идеал. А это и есть расизм: отождествление своей культуры (своего цвета кожи, языка, истории, ценностей и т.д.) с универсальным образцом.

Глава XI. Друзья и соседи
Инкогнито — в Пекин.
Наиболее основательный материал для оценки взглядов Мао Цзэдуна по вопросам войны и мира, международной обстановки, политики американского империализма мне лично дала беседа с ним в августе 1958 года в Пекине. Советское руководство приняло решение, чтобы я, как министр, поехал в столицу Китая и побеседовал с Мао Цзэдуном по ряду вопросов, особенно в связи с напряженной обстановкой, которая сложилась тогда в отношениях между США и КНР из-за расположенных у побережья Китая островов. Китайское руководство охотно согласилось на этот визит. Ездил я тогда в Пекин инкогнито, то есть без объявления об этом через средства массовой информации.
В августе — сентябре 1958 года произошло серьезное обострение политической ситуации на Дальнем Востоке. Со стороны Соединенных Штатов Америки звучали откровенные угрозы в адрес КНР. В заявлении Даллеса от 4 сентября прямо указывалось, что в силу изменившейся обстановки на Дальнем Востоке и для обеспечения «безопасности» Соединенных Штатов президент США «полон решимости» предпринять «своевременные и эффективные» меры для сохранения позиций Чан Чайши, а следовательно и США, на Тайване и прибрежных островах.
Широко рекламировались воинственные настроения в США. В различных заявлениях подчеркивалась готовность американских военных прибегнуть к атомному шантажу — вплоть до бомбардировки объектов на территории КНР с использованием атомного оружия, решимость и впредь осуществлять конвоирование судов в пределах территориальных вод КНР.
Все это рассчитывалось и на военный шантаж, запугивание КНР, а также на подготовку населения США к возможным последствиям враждебной политики США в отношении КНР.
В послании главы Советского правительства президенту США от 7 сентября содержалось ясное предупреждение о непоправимых последствиях действий Вашингтона. Эти действия квалифицировались как вмешательство во внутренние дела Китая и как неоправданные с точки зрения международного права. Одновременно Советский Союз выражал готовность содействовать мирному урегулированию тайваньской проблемы и восстановлению законных прав КНР в ООН.
В моей пекинской беседе с Мао Цзэдуном главное место заняло рассмотрение вопросов, связанных с напряженной обстановкой на Дальнем Востоке, особенно с положением, сложившимся вокруг островов, а также с политикой США в этом районе, возможностью американской агрессии против Китая и координацией действий между СССР и КНР в политическом плане.
Общая тональность заявлений Мао Цзэдуна была такова, что уступок американцам делать не следует и надо действовать по принципу «острие против острия».
— Верно,— говорил он,— что США могут пойти на авантюру — на развязывание войны против КНР. Китай должен считаться и считается с такой возможностью. Но капитулировать он не намерен!
Развивая эти мысли и подчеркивая необходимость взаимодействия СССР и Китая как союзников, Мао Цзэдун высказался далее следующим образом:
— Если США нападут на Китай и применят даже ядерное оружие, китайские армии должны отступать из периферийных районов в глубь страны. Они должны заманивать противника поглубже с таким расчетом, чтобы вооруженные силы США оказались в тисках у Китая.
Мао Цзэдун далее давал как бы советы руководству СССР, что надо делать:
— В случае возникновения войны Советский Союз не должен давать на ее начальной стадии военный отпор американцам основными своими средствами и таким образом не мешать им проникать все глубже внутрь территории китайского гиганта. Лишь затем, когда американские армии оказались бы в центральной части Китая, СССР должен их накрыть всеми своими средствами.
До данной беседы я знал о многих заявлениях Мао Цзэдуна по вопросам войны и мира, об американском империализме. Но впервые непосредственно услышал высказывания, которые крайне удивили меня не только своей «оригинальностью», но и «легкостью», с которой он излагал чуть ли не схему агрессии США против Китая с применением ядерного оружия, и то, как с этой агрессией бороться. Я в соответствующей форме дал понять:
— Изложенный сценарий войны не может встретить нашего положительного отношения. Я могу это сказать определенно.

Глава XII. Еще о соседях и друзьях
Страна восходящего солнца.
В Сан-Франциско собралась конференция (4—8 сентября 1951 г.), на которой Вашингтон представил угодный ему проект мирного договора с Японией.
Советскую делегацию на этой конференции поручили возглавлять мне.
Подход СССР к этому вопросу состоял в том, чтобы заключить с Японией действительно демократический мирный договор, отвечающий интересам мира, и он продемонстрировал этот подход.
Делегация изложила принципы, на которых должен основываться этот договор и осуществление которых содействовало бы установлению прочного мира на Дальнем Востоке. Но США позиции, занятой администрацией Трумэна, не изменили. Поэтому Советский Союз отказался от подписания представленного США проекта мирного договора с Японией, и наша страна убедительно аргументировала свой отказ.
— Этот договор,— говорил я от имени СССР,— противоречит согласованным решениям союзных держав, не гарантирует безопасности стран, пострадавших от японской агрессии, игнорирует их законные требования, создает условия для возрождения японского милитаризма, что чревато тяжелыми последствиями для народов.
Сразу же после официальной церемонии подписания Сан-Францисского мирного договора США и Япония заключили между собой «Договор безопасности», который закреплял на многие годы американское военное присутствие в Японии и превращал эту страну в военно-стратегический плацдарм США на Дальнем Востоке.
Активную роль в подготовке сепаратного мирного договора с Японией играли тогдашний государственный секретарь США Д. Ачесон и Дж. Ф. Даллес, который являлся в то время советником государственного департамента. Они оба приложили немало усилий к тому, чтобы протащить на конференции вопреки возражениям Советского Союза этот договор, который вместо того, чтобы стать по-настоящему мирным, в действительности являлся документом, отвечавшим узким военно-стратегическим целям США.
Однако даже этот сыгранный дуэт оказался не в силах противостоять требованию СССР об отказе Японии от всех прав и претензий на южную часть Сахалина и Курильские острова. Авторитет советско-американской договоренности по данному вопросу, достигнутой во времена президента Рузвельта, не позволил это сделать. Тем не менее, вопреки взятым на себя США и Великобританией по Ялтинскому соглашению обязательствам и исторической справедливости, в Сан-Францисском договоре не указали, что эти острова возвращаются Советскому Союзу как его исконные земли. В договоре зафиксировано, что они лишь отходят от Японии.
Приведенный факт красноречиво характеризует тогдашнего президента Трумэна и его окружение, которые и в этом совершенно ясном вопросе поставили задачу предпринять в отношении СССР враждебный акт большого масштаба, а заодно устроить шабаш ведьм на могиле Рузвельта. Они, конечно, знали, что подобный выпад против СССР ни на йоту не поколеблет ни советскую позицию, ни наши законные права. Но им нужно было наступить на ногу своему бывшему союзнику не только по войне с гитлеровской Германией, но и с милитаристской Японией.

Глава XI. Друзья и соседи
На встрече с Мао
...Во второй раз Мао Цзэдун прибыл в Москву в ноябре 1957 года. Во время этого визита мне сообщили, что китайский лидер хотел бы встретиться со мной и поговорить по вопросам международной политики. Встреча эта состоялась в Кремле. Переводил беседу прекрасно знающий китайский язык О. Б. Рахманин, который уже тогда являлся специалистом по Китаю и одним из наших крупных международников.
С точки зрения сегодняшнего дня, несомненно, самую важную часть беседы представляли оценки, данные Мао Цзэдуном советско-китайским отношениям. По ходу беседы китайский руководитель по собственной инициативе от имени китайского народа заявлял:
— Я выражаю благодарность Советскому Союзу за экономическую помощь, за поддержку Китая на международной арене, в том числе и в вопросе о допуске КНР в ООН.
Он заверял:
— Китай никогда не пойдет на ухудшение отношений с Советским Союзом и будет совместно с вами выступать в борьбе за мир.
Главные вопросы, которые интересовали Мао, состояли в следующем:
— Можно ли квалифицировать политику США, конкретно — администрации Эйзенхауэра, как агрессивную?
— Так ли уж США сильны в экономическом отношении, что с ними трудно бороться?
И по первому, и по второму вопросу разговор получился довольно пространным.
Я в ответах проводил такие мысли:
— Создание военного блока НАТО, а также многочисленных военных баз, разбросанных по всему миру, говорит отнюдь не о миролюбии США. О том же свидетельствует и отклонение администрацией Вашингтона всех советских предложений о разоружении и запрещении ядерного оружия.
Что касается экономических возможностей США и их экономического потенциала,— продолжал я,— то следует учесть, что США за годы войны во многом обновили промышленное оборудование, вывезли из Западной Германии многие лаборатории, созданные во времена «третьего рейха» при концернах и промышленных предприятиях. Это, конечно, еще больше увеличило их производственные и экономические возможности. Но такое положение вовсе не означает, что США находятся вне досягаемости и с ними нельзя успешно конкурировать. Социализму надо только раскрыть свои возможности. И он их раскроет, время такое придет.
Мао Цзэдун в целом высказывал те же мысли. Но говорил по-своему. Крылатое выражение «империализм США — бумажный тигр» ему нравилось, и он его со вкусом повторял.

...Говоря конкретно о возможностях Китая в области развития промышленности, особенно металлургической, он выразился так:
— В ближайшие годы Китай уже сможет выплавлять ежегодно тридцать — тридцать пять миллионов тонн стали.
Когда беседа закончилась, я, как обычно, задал сам себе вопрос:
— Что же превалировало в высказываниях Мао и что он хотел тем самым показать нам?
И я пришел к выводу, что в основном он хотел как бы взвесить вслух возможности Китая как великой державы, в частности в экономическом отношении. Желал он также знать, в пределах ли возможного не позволить империализму США диктовать свою волю другим, и прежде всего Китаю.
Вот и вел он со мной свою беседу так, чтобы мы, советские люди, знали о его взглядах на этот счет.