Я пребываю в шоке и растерянности. Что делать?
Готовить курицу самому? Открывать свой заводик по консервам? Объявлять импичмент Трампу?

Если тебя никто не держит, то ты никому нахер не нужен. Если мне начальство и коллектив такое скажут, я начну стремительно увядать. Потому что — кроме денежных — есть огромное количество стимулов на совесть выполнять свою работу.

Да, сейчас можно быстро освоить новую профессию, но это заслуга развитых институтов и инфраструктуры, а не экономической системы.

Да, можешь запустить маленький бизнес. И с большой долей вероятности прогоришь. Поэтому ты не будешь запускать малый бизнес. Уровень предпринимательской активности не в СССР придумали.

Кроме того, мы оцениваем историю с возможностями со стороны человека, который работал на дядю, потом рискнул и выиграл эту жизни. А можно посмотреть даже не со стороны прогоревших, а со стороны дяди.

Вот ты держишь предприятие, пашешь как конь. А твои сотрудники разбегаются и начинают мебель на заказ собирать, получают больше тебя. Ты впадаешь в депрессию, предприятие рушится, отечественная экономика стагнирует.

Зеркальный умозрительный вывод, такой же бездоказательный, как россказни про атлантов.

Социальные лифты скрипят, конечно, но они существуют - и этим капитализм принципиально отличается от сословных систем прошлого.

Ух, какой язвительный. Сословное общество, все дела. Запомним.

Неравенство доходов создаёт огромную воображаемую турнирную таблицу - и она весьма полезна для общества.

Не везде и не всегда, но конкуренция и соревнование полезны.

Она объясняет людям, зачем вообще стараться. Когда разница в доходах заметна, появляется понятный стимул - хочешь жить лучше, работай продуктивнее, рискуй, учись, придумывай. Если же результат усилий почти не влияет на уровень жизни, мотивация испаряется. Человек быстро понимает, что можно работать спустя рукава - результат будет примерно тот же.

Совершенно верно.

Если усилия не влияют на уровень жизни, то зачем стараться? У нас же только денежные стимулы есть. Иных не существует.

Но это ладно. Есть такая занятная вещь, которая называется кривая Гэтсби. Чем выше неравенство доходов, тем ниже социальная мобильность. То есть в обществах с высоким уровнем неравенства доходы детей сильно зависят от доходов родителей.

Что там про сословное общество было?

Неравенство канализирует социальную энергию в продуктивное русло. Вместо того чтобы громить витрины и требовать справедливости на площадях, амбициозные люди тратят эту же энергию на карьеру, бизнес и конкуренцию. Обществу - только плюс.

Опять умозрительное утверждение. Пруфы где?

Я с тем же уровнем уверенности могу сказать обратное: неравенство ведёт к пассивности, снижающей количество разгромленных витрин и требований справедливости.

А можно и другое придумать: равенство ведёт освобождению от бессмысленных крысиных бегов и направляет человека на развитие себя и общества, человек в таком обществе руководствуется идеями блага для себя и окружающих, а не идеей чистогана.

Или вот так: неравенство ведёт к радикализации низших слоёв, которые идут стучать прикладами в двери родного начальства. Но это тоже полезно: у высших слоёв будет чем себя поразвлечь: ворон пострелять.

Где пруфы?

Идёт естественный отбор управленцев. Когда предприятие принадлежит человеку, который рискует собственными деньгами, он внимательно следит за результатом. У него, как говорят, «шкура на кону». От его решений зависит не только зарплата сотрудников, но и его собственный уровень жизни. Это сильно повышает мотивацию управлять эффективно.

Частично да.

Только опять в рассуждения вмешивается реальность, в которой люди придумали разделение собственности и управления. Акционеры владеют, менеджеры управляют. Проблема принципала-агента.

Если не знаешь экономику, весь мир кажется магией.

Можно, конечно, апеллировать к тому, что «одни жируют, а другие едва сводят концы с концами». Но капитализм - это общество изобилия, и минимальный уровень жизни в нём гарантирован практически всем.

Пиздец.

Да, неприятно смотреть из окна маршрутки на чванливого типа в машине стоимостью в десять ваших годовых зарплат. Но в этом и состоит механизм капиталистического соревнования - у всех чуть подгорает, все стараются подняться повыше, и совокупное благосостояние общества растёт.

Стимулы создаются не разрывом доходов, а связью усилия и результата. Ты же сам об этом писал. Это разные вещи. Ну что ж вы не можете внутри одного небольшого текста сами себе не противоречить?

Можно иметь умеренное неравенство и сильные стимулы, можно иметь огромное неравенство и слабые стимулы.

Кто не знает историю, для того весь мир...

Да, неприятно смотреть из окна маршрутки на чванливого типа в машине стоимостью в десять ваших годовых зарплат. Но в этом и состоит механизм капиталистического соревнования - у всех чуть подгорает, все стараются подняться повыше, и совокупное благосостояние общества растёт.

Нет, не все стараются подняться выше. Благосостояние общества растёт (неравенство работает), когда есть высокая социальная мобильность, когда существует реальная связь усилий и результатов, когда правила игры справедливы, когда агенты имеют доступ к образованию и капиталу.

Неравенство — свойство распределения благ. Неравенство может быть справедливым (кто поработал — тот поел*), может быть несправедливым (поработали десять — поел один, который не работал).

Если в обществе нет денежного расслоения - это не утопия равенства, а просто бедная архаичная страна. Потому что расслоение никуда не девается - оно просто меняет форму. Становится сословным, кастовым или клановым. Сын сапожника сам становится сапожником - если только не решится подняться через криминал. Так устроена модель якудзы в Японии, где легальные социальные лифты для определённых слоёв фактически заблокированы. Так работают мексиканские картели - единственная реальная «карьерная лестница» для миллионов людей в регионах, где государство присутствует лишь номинально. Так функционирует сицилийская мафия.

Дай угадаю: в Японии, Мексике и Сицилии (своих периодов) была плановая экономика с низким уровнем неравенства, верно? Как странно.

Мдаааа.

Памятай, чужинец, здесь господарь американец — ну пока в офис его частной компании не позвонят и не прикажут частной американской компании делать то, что надо: "нельзя смотреть на наши руины, они должны веровать в нашу исключительность и неуязвимость, магические защитные купола и боевые лазеры".

(с) Китайский связной.

• Planet Labs ввела 96-часовую задержку на спутниковые снимки Ближнего Востока. techimo.ru

• "Почему Китай все ещё далек от экономики свободного рынка". worldcrunch.com

• "Слабое разграничение политической и экономической сфер влияния позволяет Пекину откровенно манипулировать рынками и искажать конкуренцию" (The poor separation of political and economic agency allows Beijing to blatantly manipulate markets and distort competition). (c) Hudson Institute (это иноагент, поэтому без ссылки).

Начну с того, что, к сожалению, не могу порекомендовать эту книгу никому. Она написана эмоционально, но при этом довольно скучно. Постоянно звучат обвинения оппонентов в некомпетентности и безответственности (а себя и весь финансово-экономический блок правительства автор так же регулярно хвалит за профессионализм). В книге много раз повторяются одни и те же идеи, очень мало статистики и ссылок на документы . Чем же она тогда интересна? Она позволяет получить представление о альтернативной программе реформ от человека, во-первых, обладавшего соответствующими полномочиями, а во-вторых, представлявшего взгляды целой влиятельной группы советских управленцев. Сразу скажу, эта программа не была попыткой оставить все как есть и надеяться, что все само собой наладится (сторонники "шоковой терапии" часто приписывают такие взгляды своим оппонентам). Сам Павлов говорит о ней так:

наша программа отвергала шоковую терапию, сопряженную с резким ухудшением жизненного уровня, а предполагала эволюционный переход к многоукладной рыночной экономике.

Этот переход не был для авторов программы самоцелью. Советские функционеры еще в начале 60-х годов отмечали проблемы в экономике страны. Рост замедлялся несмотря на постоянное увеличение капиталовложений; ресурсоемкость производства была очень высокой, что создавало дополнительную нагрузку на добывающие отрасли и логистику; потребность промышленности в труде не снижалась, хотя в теории развитие технологий должно было повышать производительность и механизацию труда . Причины этого видели в отсутствии мотивации: и у работников, и у руководства предприятий. Зарплатная шкала была достаточно плоской, к тому же в продаже часто не было товаров, выходящих за рамки базового минимума. То есть система мало что могла предложить в качестве вознаграждения за хорошую работу или оптимизационные предложения. На уровне предприятий недостаток мотивации проистекал из ориентированности на выполнение валового плана (в штуках, тоннах продукции и пр). Сокращение издержек выполнению плана не помогало (а могло даже помешать: например во время модернизации производственные линии простаивали, грозя недовыполнением), а рост выпуска впоследствии приводил просто к повышению планов, не давая предприятиям преимуществ, но создавая дополнительные проблемы. В итоге самой экономически рациональной стратегией становилась инертность, что в масштабах всей страны приводило к замедлению роста. Конечно, я упрощаю, но в целом эти особенности плановой системы видели советские экономисты брежневской эпохи и пытались решить с помощью внедрения в неё рыночных элементов.

Рыночная экономика должна была создать стимулы к повышению производительности и внедрению новых технологий для работников и предприятий. Создать условия, в которых будет выгодно экономить сырье, заменять устаревшее оборудование и сокращать долю ручного труда на предприятиях; работать над ассортиментом выпускаемой продукции и её качеством. Для мотивации работников нужно было создать более дифференцированную систему зарплат и премий и насытить рынок потребительскими товарами. Для предприятий нужно было переориентировать планы с выполнения вала на показатели, учитывающие и производство, и издержки (а в идеале - прибыль), привязать ресурсы предприятия к его эффективности и дать возможность выбирать поставщиков с более качественной и дешевой продукцией.

Преобразования предполагалось проводить в несколько этапов:

1. Изменение ценообразования. Предшествовавшая ценовая политика создавала очень серьезный перекос экономики в сторону машиностроения и делала практически невозможным органический рост доходов населения и производство товаров потребления (подробнее об этом будет ниже). Требовалось одновременно увеличить цены базовых потребительских товаров (в первую очередь еды и одежды) и зарплаты работников. Но политически сделать это было очень сложно.

2. Предоставление предприятиям права распоряжаться частью заработанного. Руководство всегда было заинтересовано в увеличении премиального и социального фондов для привлечения и удержания квалифицированных сотрудников (и себя самих, как самых ценных и квалифицированных, разумеется). Поэтому идея не забирать всю прибыль предприятия в бюджет страны звучала и раньше. На ней базировалась Косыгинская реформа конца 60-х годов, но без реформы цен она усиливала преимущества тяжелой промышленности в ущерб остальной экономике, поэтому её свернули.

3. Переход от централизованного управления и распределения продукции к договорам между организациями. В существовавшей системе предприятия взаимодействовали в первую очередь с центральными органами: профильными министерствами, Госпланом и Госснабом. Их задачами в этом взаимодействии было "выбить" нужные ресурсы и выполнить плановое задание. Контроль качества или сокращение себестоимости были далеко не в приоритете. Горизонтальная система, при которой предприятия могут сами договариваться с поставщиками и заказчиками с одной стороны позволяла бы отказываться от поставщиков некачественной или слишком дорогой продукции, а с другой - стимулировала выпускать более востребованную продукцию для повышения доходов. Благодаря возможности оставить часть прибыли себе (п.2) руководители предприятий реально становились бы в этом заинтересованы. Попытка уйти от централизованного управления экономикой также предпринималась ранее: при Хрущеве была запущена совнархозная реформа, давшая неоднозначные результаты и свернутая после его отставки.

4. Финальный этап: переход к рыночной конкуренции. Реализация предыдущих этапов давала руководству предприятий экономическую мотивацию и инструменты для сокращения издержек и улучшения выпускаемой продукции. В таких условиях можно было запускать конкуренцию между ними, позволяя более успешным получать больше ресурсов, а менее успешным - закрываться. Реформаторы понимали, что заводы, недавно обновившие оборудование за счет бюджета, получат в такой системе преимущество, которое компенсировалось бы вводом дополнительных платежей в бюджет за проведенную модернизацию. Только на этом этапе предполагалось расширить возможности экспортно-импортных операций для хозяйствующих субъектов, да и то с сохранением государственного надзора за ними. На этом этапе предполагалось ввести компании, находящиеся в частной собственности, чтобы они могли конкурировать с государственными. Особенно актуальным это виделось для торговли и оказания услуг населению. Масштабная приватизация при этом не планировалась. Роль центрального правительства и Госплана в этой системе менялась от непосредственного управления и координации к долгосрочному планированию и выделению финансовых ресурсов приоритетным направлениям.

Основная идея такого поступательного внедрения изменений была в управлении рисками, создававшимися переходом к рынку. Предполагалось шаг за шагом давать новые рыночные инструменты, в ручном режиме сглаживая возникавшие проблемы, и переходить к новому шагу только после того, как система адаптируется к предыдущему. Сами рыночные отношения, конкуренцию, свободный выбор поставщиков, закрытие неэффективных предприятий предполагалось вводить на заключительном этапе, когда экономика будет подготовлена к этому.

Эту программу разработала рабочая группа, готовившая в 1986 в Волынском материалы к пленуму ЦК КПСС следующего года. Подбирал группу замзав отдела ЦК В.П. Можин, заказчиком её работы выступал ближайший соратник Горбачева секретарь ЦК А.Н. Яковлев, а Павлов (в тот момент сотрудник Госплана) был её рядовым членом. По составу и уровню участников группы можно понять, что идеи именно такого вектора развития экономики СССР были тогда широко распространены среди экспертов и руководства страны. На преобразования авторы программы отводили 5-6 лет, предполагая принять её на пленуме ЦК. Но предположение не оправдалось, старт не был дан ни в 1987, ни в следующие годы. Когда Павлов встал во главе правительства в начале 1991, он попытался запустить её реализацию в рамках своих полномочий, но одних их было недостаточно. В же чем причина такой нерешительности властей страны? Дело в том, что первый этап требовал повышения цен базовых потребительских товаров, производство которых субсидировалось государством. Политическому руководству было очевидно, что население воспримет такой шаг крайне негативно: рост цен означает снижение уровня жизни, что обесценит все разговоры в СМИ о успехах Перестройки.

Вот и пришло время подробнее поговорить о ценообразовании. Подход к нему сформировался еще в период индустриализации. Тогда требовалось максимизировать ресурсы, получаемые в тяжелой промышленностью, и формирование цен в экономике было подчинено этой задаче. Цены на продукцию машиностроителей завышались, а на сырье и труд - занижались. Это позволило быстро создать мощную индустриальную базу, но держало уровень потребления населения на очень низком уровне, недалеко от порога биологического выживания. В 60-х годах власти СССР несколько подняли уровень жизни населения, но не отказались от существовавших принципов ценообразования, предпочтя росту зарплат увеличение государственных субсидий производителям базовых товаров: в первую очередь еды и простой одежды. Реальный уровень жизни это подняло, но создало долгосрочную проблему - теперь большая часть производства товаров для населения (исключая небольшое число производителей дорогих и качественных товаров, призванных возвращать в бюджет доходы относительно богатых жителей СССР) становилась планово убыточной, выживала только за счет субсидий и не могла органично развиваться. Машиностроители, напротив, чувствовали себя прекрасно и без снижения трудозатрат и ресурсоемкости. Перекос всей экономики в сторону производства средств производства при такой системе только продолжал бы усугубляться. Поэтому пересмотр цен обязательно должен был стать первым шагом реформ.

При СССР серьезного пересмотра так и не случилось, инициировал его в 1992 году министр финансов уже Российской Федерации Е.Т. Гайдар. Притом действовал он конечно не по плану советских экономистов, а по методике "шоковой терапии": разом отменив всё регулирование цен, валютных операций, ограничений на движение рабочей силы и многое другое. Вместе с этим была проведена масштабная приватизация, а предприятия поставлена в условия жесткой конкуренции. Павлов критикует такой подход, утверждает, что из-за него реализовались все риски, которые можно было смягчить при постепенном введении рыночных отношений. Например, рост цен на товары в моменте значительно обогнал рост зарплат, что вместе с массовыми увольнениями привело к шоку спроса: предприятия, выпускавшие даже пользующуюся спросом продукцию, не могли её распродать обедневшему населению. За время, когда рыночные силы привели экономику в более равновесное положение, многие предприятия уже обанкротились. Рост наличной денежной массы не поспевал за ростом цен, поэтому она стала недостаточной для нормального функционирования экономики, это стало одной из причин кризиса неплатежей 90-х. Приватизацию Павлов критикует еще сильнее: в его концепции рыночной экономики государственные предприятия должны были такими и оставаться, а частный бизнес появляться как дополнение. Поэтому переход предприятий в частные руки он трактует чуть ли не как расхищение народной собственности. Все это привело к значительному сокращению совокупного выпуска, которого можно было бы избежать при постепенном введении рыночных отношений. То есть, по Павлову, обе программы через 5 лет пришли бы к рынку, но "шоковая терапия" в дополнение к нему нанесла огромный удар по экономике. Достается и либерализации международной торговли. Коммерсанты ввозят в страну импортную одежду (которая в СССР продавалась по завышенным ценам), продают, закупают промышленное сырье (как мы помним, цены на него были занижены) и уже по рыночным ценам и продают на Запад. В этой выгодной схеме Павлов видит расхищение народного добра. В позднесоветское время, примерно по ней СССР закрывал часть бюджетных потребностей: продавал на мировых рынках нефть и газ, на вырученную валюту закупал в том числе потребительские товары, продавал их на внутреннем рынке и пополнял бюджет. Видимо, с точки зрения государственника такой лайфхак может использовать только правительство, а занимающиеся аналогичным бизнесом частники в лучшем случае аморальны.

На отношении к роли экспорта стоит остановиться отдельно. Автор отмечает продуманную экономическую политику Тайваня и Южной Кореи, что примечательно само по себе. В 80-х и 90-х российские общественники больше интересовались экономическими системами Западной Европы и США, сравнивая их с советской. Будущее показало, что такое сравнение не вполне релевантно. А вот изучение опыта азиатских экономик (Тайваня, Кореи, Китая и отчасти Японии), в середине XX века активно использовавших централизованное планирование и государственное вмешательство, а к концу века активно переводивших экономики на более рыночный путь, было бы, по-моему, очень полезно для советских реформаторов. Павлов упоминает их реформы, но ни слова не говорит о роли экспорта в них, хотя во многом вокруг его стимулирования была построена их экономическая модель. Более того, когда заходит речь об экспорте из СССР, он рассказывает как смог остановить попытки иностранцев вывезти из страны ценные промышленные ресурсы, определив место экспорта в своей картине мира:

Вот если есть избыточные товарные ресурсы, которые уже не находят сбыта в собственной стране, — их-то, пожалуйста, вывозите.

Продавать только ненужное - это скорее Кот Матроскин, чем Азиатский тигр, так что несмотря на осведомленность об азиатских экономических моделях, советская экономическая мысль с ними не сочеталась.

Вниманием в книге обделен не только экспорт, но и темы поважнее: дефицит бюджета и торгового баланса. К концу 80-х СССР столкнулся с резким падением валютных доходов (из из-за снижения цен на нефть), ухудшением условий кредитования (из-за увеличения процентных ставок в мире) и сокращением доходов бюджета (много причин, в том числе антиалкогольная кампания, резко сократившая поступления от акцизов; сокращение возможности перепродажи импортных товаров с наценкой; передача части доход предприятиям, а не бюджету). Государство к 1991 уже не могло в полной мере поддерживать субсидируемое производство, импортировать в нужных объемах сырье и зерно. Дефицит быстро распространялся по экономике, все субъекты понимали, что снабжение будет и дальше ухудшаться, а значит надо покупать и запасать что возможно. А это в свою очередь еще больше обостряло дефицит. Гайдар в книге Гибель империи подробно, с опорой на архивные документы, показывает масштабы нехватки самой разной продукции и во многом именно этой ситуацией оправдывает жесткость примененных им мер. Павлов же вспоминает о дефиците бюджета в одном эпизоде: на встрече с будущем министром финансов РФ он задает ему неудобные вопросы, среди которых "А как вы собираетесь закрывать бюджетный дефицит?" и удовлетворенно (противопоставляя свой многолетний опыт его якобы некомпетентности) отмечает, что вразумительного ответа от коллеги не получил. Правда, как сам он планировал решать ту же проблему в масштабах всего СССР он почему-то не рассказывает. Волынская программа могла быть адекватна ситуации в которой она создавалась - 1986-1987 годам, но к 1991 ситуация значительно ухудшилась. Несмотря на это, Павлов не предлагает существенных изменений своей программы и это, наверное, самое серьезное препятствие для того, чтобы воспринимать её как возможную альтернативу "шоковой терапии" Гайдара.

Но если зафиксировать этот недостаток и, так сказать, отложить в сторону, можно утверждать, что программе "шоковой терапии" противостояла не политика консервации практик "застоя" и бездействие, а содержательная и проработанная программа экономических реформ, которая, как и гайдаровская, ставила целью переход от административного управления экономикой к рынку. Авторы обеих программ видели большую проблему в искусственно установленных ценах. Серьезно различались представления о сроках реформ (Гайдар выступал за скорейшее их проведение, Павлов - за последовательное в течение нескольких лет), о госсобственности (Гайдар - за приватизацию, Павлов - за сосуществование госсобственности и частной). Гайдар смог реализовать свои планы и заслужил уважение своих сторонников и ненависть оппонентов, Павлов - только попытался, но и без воплощения реформаторских планов его место в истории осталось неоднозначным из-за сомнительной денежной реформы (крупные купюры внезапно объявили недействующими с возможностью обмена на купюры нового образца всего за несколько дней) и участии в ГКЧП.

На этом можно было бы и остановиться, но давайте поддадимся соблазну и пофантазируем: а могли ли планировавшиеся реформы советских рыночников прийти к успеху? Как мы уже поняли, на пути было две основные преграды: 1) политические последствия роста цен 2) дефициты бюджета и торгового баланса. Про сложность поднятия цен говорил еще Косыгин за несколько десятилетий до 1991:

Такое делают только один раз в жизни! Меня в это дело не втягивайте.

Его последователи еще лучше понимали, что рост розничных цен обернется недовольством населения и почти неминуемым концом карьеры. В реальности этот удар принял на себя Гайдар, а был ли кто-то в лагере советских рыночников готовый на такой же шаг? Конечно! В мемуарах товарищ Павлов постоянно критикует Горбачева за нерешительность, говорит о необходимости решения проблемы цен и бравирует готовностью уйти в отставку. Так что первый шаг нашего гипотетического сценария найден: Павлов поднимает цены в полном соответствии со своей программой (а не как критикуемый им Гайдар) и делает это как бы в обход Горбачева, чтобы лично принять весь груз ответственности. (За рамками оставим вопрос, а почему же он не сделал этого в реальности). Вторая проблема была куда глубже и не могла решиться одним смелым ходом. Но хорошую возможность можно найти в реалиях 90-х. Как уже говорилось выше, в советской экономике были занижены цены не только на еду и одежду, но и на промышленное сырье. А значит его продажа на внешних рынках могла давать неплохую прибыль. Вот только один нюанс: это сырье было крайне востребовано и внутри страны, в строительстве, ВПК, производстве инвестиционных товаров и многом другом. Часть его помещалась в мобилизационный резерв, нужный для обеспечения военной промышленности на случай угрозы нападения. Лишнего сырья не было! Это перестало быть проблемой в 90-х, когда многие производства закрылись, а предприниматели обнаружили, что экспортировать сырье выгоднее, а главное - быстрее и проще, чем перерабатывать его в России и искать покупателя конечного продукта. Не случайно, что значительная часть будущих бизнес империй была построена на базе именно сырьевых активов: не только нефти, но и алюминия, никеля, стали и удобрений. А ведь подобный маневр могло совершить и правительство СССР: ему даже не надо было для этого банкротить заводы, оно могло сокращать производство на менее актуальных в кризисных условиях предприятиях (например, военных или просто устаревших). Естественно, такое решение вызвало бы волну недовольства, но уже не у населения, а у функционеров и особенно военных. Еще меньше понимания у последних нашла бы распродажа мобилизационного резерва. Да и вряд ли такие идеи могли прийти в голову советским лидерам: все таки они были государственниками, гордились страной и её потенциалом. И остановка с таким трудом построенных в прошлом производств выглядела недопустимой. Так что, можно сказать, в некоем фантастическом варианте команда Павлова вполне могла бы найти возможности для реализации своей программы, если бы смогла целенаправленно провести в "облегченном" формате те действия, которые в будущем произошли стихийно в рыночных условиях. Во что бы это все вылилось? Понятное дело, фантазировать о развитии уже фантастического сценария - дело вдвойне неблагодарное, но сам Павлов видел результатом своих реформ систему государственного капитализма, в котором существуют рыночные отношения, потребление на достаточно высоком уровне, государство контролирует стратегические отрасли, частный бизнес занимается обслуживанием населения и инновациями. И почему-то реализацию таких фантазий о СССР 2.0 сегодня вообразить не так уж сложно.

Сабж - цитата из пояснений Артура Грэя матросам за светлый мир будущего.

Давайте подробнее. Это из последней главы, есичо. Проверьте с пристрастием.

- когда начальник тюрьмы сам выпустит заключённого (и тот пойдёт угробит ещё десять девочек)

- когда миллиардер подарит писцу виллу, опереточную певицу и сейф (у каждого будет по пять рабов)

- жокей хоть раз попридержит лошадь ради другого коня, которому не везёт (на соревнованиях же, дыа)

Я где-то видела такую идею красивую, вполне казавшуюся мне логичной до сего дня, что наши щас построили капитализм, какой видели в комиксах. Незнайка там на Луне.

Но нет. Они построили именно Алые паруса. Добавлю ещё парочку аргументов:

Никто не мог уговорить его везти мыло, гвозди, части машин и другое, что мрачно молчит в трюмах, вызывая безжизненные представления скучной необходимости. Но он охотно грузил фрукты, фарфор... команда "Секрета", воспитанная, таким образом, в духе своеобразности, посматривала несколько свысока на все иные суда, окутанные дымом плоской наживы (из главы V).

Ещё оттуда же: Капитан, это мой компаньон Дусс; я говорил ему, как вы сорите золотом, когда пьёте, и он заочно влюблён в вас.

Иными словами, герой феерии - балованный мажор со связями. В отличие от российского поляка Грина (точнее, Гриневского) из прореволюционной скорее нищей семьи. Но очевидно, что Грин именно так представляет себе чистое мужество. Чистое, в смысле не запятнанное... Ну вот как потомок князей Бриндизи, ну.

И кажется, Грин честно не понимает, что гвозди возить куда менее выгодно, чем фарфор. Если, конечно, ты знаешь, куда фарфор отгружать. Кому. Если ты по наследству купаешься в связях.

Лухари в пересчёте на грамм и метр стоит, вернее, даёт прибавок гораздо выше, чем глупое мыло.

Хотя казалось бы. Вспомним, как мучились Нюша, Лосяш и компания на звездолёте, стратив всё мыло на пузыри. Без мыла никак! Даже порой хозяйственное приспособишь, хотя воняет оно, конечно, хоть в противогазе ходи.

В Каперне фарфор не купят, там слишком грубые люди. У них, возможно, нету велосипеда. Вот был бы велосипед, они бы стали добрее. Но части машин возить герою нашему в падлу. А у других яхты нету, им возить не на чем.

Добавлю, что в книге есть также пласт мистики и чувствительности, к потустороннему в частности. И тут, пожалуй, докапываться я бы не стала. Тут скорее как раз интересное. Отдельные формулировки прямо вот уникальные, например: Вообще все эти дни он был на той счастливой высоте духовного зрения, с которой отчётливо замечались им все намёки и подсказы действительности (всё та же глава V). Ассоль умеет читать между строк, а Грэй упорядочивает хаос ака Орфей (впервые за пост цитирую своими словами, по памяти, лениво искать).

На Орфее я, есичо, подавилась чаем (требую возмещения молоком), подумав, что творческая задача, которую решает Грин в книге, это всего лишь вывод девушки из Аида, только чтобы наверняка. Надо потрясти девушку, но душевно, а не как грушу. А Каперна, это типа Аид.

Что, кстати, девушку интересует исходно? В первой главе на вопрос, как она будет себя вести с принцем, Ассоль отвечает: Я бы его любила... Если он не дерётся.

Насчёт гвоздей ещё раз. Был такой фильм "Скарамуш", там все бегают, суетятся, ну и она пытается выйти за производственника. Он такой толстый и производит сосиски. Это там почему-то надо считать убогой обыденностью.

Сосиски, ребята. В позднем СССР. Любовь типа лучше. Особенно при метаниях туда-сюда, когда тот перец ещё женится на другой. Фильм зарубежный, конечно.

Короче, парни.

Прочтите книжку с цветными закладками, отметьте зелёным хорошое, красным - плохое. Проверьте, что получилось. Дальше зелёное делайте, красное - нет.

Отметьте потустороннее ещё как-нибудь, чисто для вдохновения.