Серия «Рассказы для Игры "Твори кратко"»

— Меня на стрельбище звал, прикинь! Я как представила: дубак, грохот, суровые мужики кругом. И, такая, не, заюш, эта туса без меня. Приехал потом, замёрзший, отогрела как следует, — хмыкнула и подмигнула подруга.

— Мой нежный такой, стихи по-французски читает, — мечтательно зажмурилась Света.

— Это на любителя. Я вот на своего иногда смотрю и думаю, ему бы в Средневековье куда, чтоб с дубиной на большой дороге, или с каменным топором в пещеру. Серёга вроде бы и голоса не повышает, а как глянет, я аж обмираю, — восхищённо ахнула Кира.

— Ой, твой тоже Серёжа? — засмеялась Света. — А фотка есть?

— Погодь, сейчас поищу, — подруга стала рыться в смартфоне. — Во, фотосебяшка, новую футболку показывал.

У Светы отвисла челюсть. Она медленно ткнула в свой телефон и показала подруге снимок. Кира икнула. Отойдя от первого шока, перебрали по памяти, сочли залысины, родинки, шерстинки на груди. И пришли к логичному выводу: «Серёжа молодец!». Помолчали. Кира достала из сумочки чекушку «Алтайского бальзама» и плеснула в кофе:

— Давай так, мои чётные, твои — нечётные. Выходные пополам?

— Следующие бери себе, я маме обещала приехать и помочь шторы повесить, — вздохнула подруга и махнула официантке: — Принесите, пожалуйста, тирамису и чай облепиховый.

— Неа, не возьму, не растёт. Надо в одну душу с Совестью сажать, а не принимается. Только в завязь пойдёт, Зависть глушит, особенно, если Страх сильно разросся, — вздохнул Ноа.

— Это да, у меня то же самое. Я Симпатию привил вместе с Отвращением к безобразному. Думал, в одной душе с Чувством юмора хорошо в рост пойдут. Хрен там плавал! — Эйден безнадёжно махнул рукой.

— Как насчёт Чувства долга на рассаду? — Ноа переворошил переливающиеся капсулы.

— Возьми, рискни, — Эйден пожал плечами. — Я сколько не швыряю, не кустится, торчит себе пустым колом без толку. Чувство Благоговения давно не сеешь?

— Настоящий сорт Страха Божьего не достать, одни модифицированные суррогаты норовят всучить, — Ноа грустно покачал головой.

— Я пробовал Чувство любви рядом с Энтузиазмом сеять. И знаешь, иногда прям хорошо плодоносит, — чуть приосанился Эйден.

— Нашёл, чем удивить! Ты ещё про Заботу с Доверием вспомни. Была б польза, а то только прорастёт, бросают, не пестуют, не лелеют.

— Слыхал, можно Привязанность на всю жизнь вывести?

— Да много болтают. Мы-то вырастим. А люди или зелёным сорвут, или переспеть и сгнить оставят. Эх, вот, кстати, Любопытство возьму.

— Да, пожалуйста! А Чувство ревности чем пропалываешь?

— Ой, не трави душу, там если Неуверенность расцвела, всё, уже ничем не выведешь!

Помолчали. Снегопад стал гуще, пушистые хлопья перешёптывались в пустой аллее.

— Ладно, пойду, — Эйден аккуратно сгрёб часть бусин в карман, встал и пожал руку коллеге. — Спасибо.

— Тебе спасибо, — печально улыбнулся Ноа.

Ангел осторожно свернул лоскут с семенами Чувств и бережно убрал свёрток поближе к тёплому сердцу.

— Вы свободны, принцесса Роза, — смущённо откашлялся Роальд, причёсывая пятернёй светлые пряди волос, слипшихся от пота. — Теперь вы покинете свою башню и станете моей супругой.

— Свободна? От чего? — она скрестила руки на груди, а листья на стенах зашумели. — Уходите.

— Но как же? Ведь по легенде вашу руку и сердце получит... — его отвлекал звук качающихся ветвей. «Откуда тут сквозняк?». — И что все сокровища в приданое...

— Нет!

— Я пришёл за женой, значит, получу её! — воскликнул Роальд, хватая красавицу за локоть.

Колючие стебли с шорохом рванулись к нему, стремительно опутали ноги и отовсюду потянулись к груди и рукам. Тёмно-зелёные ветви затягивались петлёй на шее, хищно змеились по телу, царапая доспехи. Острые чёрные шипы со скрежетом вспарывали броню, одежду и плоть. Вопли боли заглушили листья, плотно набившиеся в перекошенный рот.

Зрелище не беспокоило девушку. Сколько их уже приходило? Пятьдесят или сто? Шкворень бы тому в темя вбить, кто эту «легенду» передаёт! Почему её просто не оставят в покое? Ведь она счастлива по-своему и никому не мешает.

Огромный кокон с хрустом сжался и расслабленно застыл, начиная переваривать трофей. К плечу принцессы прильнул гибкий стебель, на котором наливался новый душистый цветок, золотистый с ярко-вишнёвой каёмкой на лепестках. Роза с улыбкой осторожно погладила, нежно поцеловала крепкий бутон и прошептала:

— Люблю тебя, чудовище моё!

— А ведь ты в детстве хорошо рисовал, Вить, — с лёгкой укоризной покачала головой женщина.

— Откуда вы меня знаете? — вздрогнул он и подался от неё к окну.

— Да я много чего знаю, — вздохнула женщина и покрепче ухватила сумку. — И всё время тебе знаки подкидываю: выставку в ДК, в рассылке — товары для творчества со скидками, видосы с мастер-классами. А ты тупишь, вместо того, чтобы мечту исполнить!

— Да, мечтал, но времени нет, работа... — промямлил Виктор.

— Не отмазывайся, не в военкомате! — отмахнулась тётка, быстро опасливо оглянувшись, придвинулась и заговорщицки понизила голос. — Да только времени у тебя, правда, мало, Вить.

— В смысле? — похолодел он от её бездонного чёрного взгляда.

— На коромысле! Я говорю, что следующее лето для тебя может стать последним, если за ум не возьмёшься и не прекратишь жизнь свою, дар бесценный, просирать.

— Так что делать-то? — испуганно просипел Виктор.

— Рисуй, как мечтал. Испеки пиццу. Обои поменяй. Рубашку белую купи. Просто делай то, о чём впустую думаешь каждый день. Не откладывай, Вить, — женщина взяла подмышку мяукнувшую сумку и вышла из автобуса, растворившись в дождливой ночи.

Он тщетно пытался разглядеть её, потом с облегчением вытер вспотевший лоб и перевёл дыхание. Руки дрожали, но он достал телефон и уже без сомнения купил на маркетплейсе давно отложенные краски, кисти и акварельную бумагу.

— В какую дорогу? — не понял он.

— Так станция конечная. Дальше — своим ходом, — женщина неопределённо махнула в размытую туманными белилами темноту за деревьями, кончики пальцев у неё почернели от типографской краски и подсолнечной пыли. — Ты семки возьми.

Он машинально полез в карман и нашарил три монетки, протянул странной торговке:

— Хватит?

— Да, — тётка довольно сгребла с ладони денежку и, шурша газетной бумагой, наполнила кулёк крупными семечками. — Плата небольшая, идти тебе недалеко. Видать, жил хорошо.

— То есть как это «жил»? — отпрянул он, оторопев.

— Так всё, приехал, болезный, отмучился, — вздохнула женщина, чуть двинувшись рыхлой горой на невидимом табурете. — Станция дальняя. Больше остановок нет. Иди по дороге потихоньку, семки лузгай, не потеряешься.

— А потом? — у него похолодела спина.

— У всех по-разному, — пожала тётка плечами. — Кто-то быстро на свет выходит, а кто впотьмах плутает бесконечно.

Ничего не понимая, он послушно шагнул в туман. Под ногами звонко постукивал неразличимый асфальт. Соль, которой щедро были пересыпаны жареные семечки, пощипывала язык и губы.

«Где ж это я? Ничего не понимаю!» — задумчиво оглядывал он потёмки, как вдруг прямо перед ним полыхнула яркая вспышка...

***

— Поздравляю, мамочка! Мальчик у вас! Настоящий богатырь!

— Не имеете права! — тявкнул ученик в четвёртом ряду.

— Твоя обязанность получать образование, а не в телефончик тупить, Сашенька, — сладко проговорила Марфа Степановна. — Усы уже растут, а ты до сих пор таблицу умножения не знаешь. Так что теперь у тебя будет стоять только на алгебру с геометрией.

Заревская отошла от стола, крепко держа указку.

— Элечка-лапочка! Каждое селфи, сделанное в учебное время, будет выскакивать прыщом на твоей личности, а вздумаешь сторисы записывать, понос нашлю, до дома не дойдёшь! — широкая улыбка открыла длинные жёлтые зубы. — А ты, Сонечка, будешь по килограмму в неделю прибавлять, если не прекратишь матери нервы мотать, она и так на двух работах пластается. Мой посуду, пылесось и готовь сама по книжке. Чай, грамотная.

Крупная девочка с косой икнула и побледнела. Учительница повернулась к другому подростку и нахмурилась:

— С тобой, Гарик, всё просто: обидишь девушку словом, зуб заболит, обидишь делом, зуб вывалится. За руками следи, или с дедом заранее договаривайся, чтоб протез дал поносить.

Во втором ряду вскочила девица и взвизгнула:

— Тебя уволят на хрен, моя мать к директору пойдёт! Да пошла ты на... — не начавшийся поток ругани перебила струя чёрной рвоты, залившей парту и забрызгавшей соседей.

С испуганными восклицаниями ученики повскакивали с мест. Марфа Степановна возвышалась невозмутимым изваянием. Её голос громыхнул под потолком:

— Тихо! Сели все! — учительница дождалась тишины и продолжила: — Дорогие дети, вам не хватает дисциплины и разумных ограничений. Пора это менять для вашего же блага. Итак, открываем тетради и пишем сочинение «Мои мечты и планы на будущее».

— Умерла ты! — откликнулась из угла дама в выцветшем бархатном платье с облезлой меховой оторочкой. — Анализы надо вовремя сдавать.

— Как умерла? — пискнула Анжела. — Мы же вот только ...

— Ага, молодожёны! — каркнула третья призрачная женщина в свадебном платье, покрытом плесенью. — Как и все мы были.

— Лёнечка! — в панике Анжела бросилась к мужу, но не смогла коснуться его плеча, пальцы прошли сквозь старика, словно через туман. — Как же так? Я же любила!

— Любила! Дачу на Николиной горе? Трёшку на Цветном бульваре? Дом в Лондоне и валютный вклад? — спросил скелет в длинной сорочке в оборках.

— Как не стыдно? — ахнула Анжела. — У нас чувства были!

— Конечно же, чувства! Леонтию всегда такие похабные танцовщицы нравились, всё б ему веселиться! — буркнула дама в бархате.

— Ой, попрошу вас... — из-за шкафа выглянула костлявая барышня в тюлевой накидке.

— Попросила? Получи! — дама в свадебном платье ловко сдёрнула с ноги туфлю и швырнула в барышню, та с писком исчезла.

— Да что происходит?! — взвизгнула Анжела.

— Умерла ты, дура! — повторила бархатная дама.

— Но мы же с Лёнечкой...

— Ага, знаем! — кивнула безглазая дама, хрустнув иссохшими позвонками. — После театра в ресторацию, после ужина — в клуб, из клуба домой, там законный разврат. Днём в гости, оттуда за город кататься!.. Сколько веков наш дедуля развлекается. Привыкай, мон Анж. Ты среди своих. Я — Элен, осетром подавилась. Лиза на гуляниях с качелей упала. Натали на охоте конь зашиб, Даша по балам застыла до чахотки...

Тем временем Леонтий Порфирьевич с легкомысленной улыбкой придирчиво листал в смартфоне московскую афишу.