Письма об изучении природы.
Последняя эпоха древней науки (1845)
...Нравоучения стоиков имели целью образовать мудрого; они верили только в возможность добродетели частного лица; они искали развить нравственное только в лице мудрого, а не в республике, как Платон; они первые высказали колоссальную мысль, что мудрый не связан внешним законом, ибо он в себе носит живой источник закона и не повинен давать отчет кому- либо, кроме своей совести,— мысль глубокая и многозначительная, но такая, которая высказывается только в те эпохи, когда мыслящие люди разглядывают обличившуюся во всем безобразии лжи несоответственность существующего порядка с сознанием; такая мысль есть полнейшее отрицание положительного права; между тем, освобождая таким образом мудрого, стоики излагали свою нравственность сентенциями, т. е. готовыми статьями своего кодекса. Сентенции в философии нравственности безобразны; они унижают человека, выражая верховное недоверие к нему, считая его несовершеннолетним или глупым; сверх того, они бесполезны, потому что всегда слишком общи, никогда не могут обнять всех обстоятельств, видоизменяющихся в данном случае, а вне данных случаев они не нужны; наконец, сентенция — мертвая буква; она не дает выхода из себя для исключительных обстоятельств, и, когда являются эти обстоятельства, сила вещей отбрасывает отвлеченное правило, ломает его, как раму, не имеющую мощи сдержать содержание. Человек нравственный должен носить в себе глубокое сознание, как следует поступить во всяком случае, и вовсе не как ряд сентенций, а как всеобщую идею, из которой всегда можно вывести данный случай; он импровизирует свое поведение. Но стоики — формалисты и недоверчивые — с юридической точки зрения смотрели на нравственный вопрос и составляли моральные сентенции; их учение стремилось явным образом окрепнуть, оцепенеть в оконченной догматике.

...Заметьте, что чистота нравов Эпикуровых учеников вошла в пословицу, и она очень понятна: человеку, признающему свои права на наслаждение, легко понимать права наслаждений над собою; ему не страшны страсти; они не врагами, не ночными татями пробираются в его сердце: он знаком с ними и знает их место. Тот, кто делает целью одно обуздание страстей, тот дает страстям силу и высоту, которых они не имеют вовсе,— он их ставит соперником разуму. Страсти крепнут и растут именно оттого, что им придают огромную важность. Лукреций говорит, что иногда надобно уступать потребности наслаждения для того, чтоб она не беспрестанно нас занимала. Эпикур, столь противоположный стоикам, последними словами своего учения стал рядом с ними: «Свобода от боязни и желаний,— говорит он,— есть высшее блаженство». При этом, заметьте, обе школы дают личности человека несравненно важнейшее значение, нежели все предшествовавшие им философские учения; это — преддверие признания бесконечности человеческого духа, которое должно было развиться в новом мире.— Вы можете мне возразить, что эпикуреизм, однако, способствовал к распространению чувственности и материализма в Риме. Да. Но в какую эпоху? В ту, в которую Рим был развращен до обоготворения Клавдиев, Калигул и проч. Люди искали забыться, отвернуться от гражданского мира, от предчувствий и воспоминаний и толковали эпикуреизм по-своему.

...Секст Эмпирик жил во II веке после Р. X. Человек ума необъятного, но чисто отрицательного, он не только все отрицал, но, еще хуже, он принимал все; в его диалектике есть какая-то ирония, повергающая в отчаяние; он отвергает каузальность, например, но потом говорит: стало быть, есть достаточная причина отвергать причину как причину,— но если так, то и причина отвергать каузальность несостоятельна. Он, как Кант, выставил ряды антиномий — и все их оставил антиномиями. Последним словом своим он сказал: «Тогда только тревожность духа успокоится и водворится счастливая жизнь, когда бегущему от зла или стремящемуся к добру укажут, что нет ни добра ни зла» . После таких слов мир, который привел к ним, должен пересоздаться.

Раздел 4. Западноевропейское Новое время (Модерн)
Глава 4. Политика
Томас Гоббс: политический материализм и Левиафан
...Гоббс в полемике с Декартом формулирует радикальную версию законченного материализма, утверждая, что картезианское представление о res cogens, «думающей вещи», должно быть сведено к материальной субстанции, общей с res extensa, «протяженной вещью», то есть к пространству. Мир, по Гоббсу, есть перемещение в пространстве материальных тел, подчиняющееся законам геометрии и механики. В ходе этого механического перемещения и возникает феномен «сознания», корни которого уходят в стихию опыта и материальности. Материальное пространство, по Гоббсу, является базой реальности. В нем – в силу материальности – происходит объективное движение, из которого через сложные механизмы возникает нечто, подобное сознанию, что, в свою очередь, конституирует время – как нечто субъективное.
Определяя мышление, Гоббс отождествляет его с производством математической операции, основой которой является прибавление или вычитание.

Джон Локк: гражданское общество
...По Гоббсу, оказавшись в «естественном состоянии», индивидуум немедленно начнет действовать агрессивно, постоянно ущемляя в погоне за наживой и удовольствиями других индивидуумов, что ведет неизбежно к «войне всех против всех».
По Локку же, предоставленный самому себе эгоистический индивидуум сможет легко адаптироваться к окружающим условиям, осознать добровольно необходимость учета желаний и потребностей окружающих. Поэтому «естественное состояние» не так страшно, как считал Гоббс, и напротив, надо стремиться именно к нему, постепенно сокращая полномочия государства. Главное, утверждает Локк, закрепить то, что он называл «естественным правом» – в первую очередь, право на частную собственность, а также на передвижение, свободу совести, свободу слова и т.д. Индивидуализм на уровне субъекта требует своего коррелята на уровне объекта, им-то и становится «частная собственность».
Мир Локка индивидуализирован во всем – в нем есть только индивидуальные существа и распределенные между ними сегменты объекта, поделенные на единицы частной собственности. Но если, по Гоббсу, рациональность и способность к расчетливому мышлению гипостазируется в Левиафане, а частная собственность выступает как конкурентное поле эгоистической жажды наслаждения и обладания, то для Локка сама частная собственность является гипостазированным воплощением рациональности, и, становясь институтом, то есть правовой категорий, она способна заменить собой государство.

...Философские и политические взгляды Локка позднее были положены в основу идеологии либерализма, отцом-основателем которой его принято считать. Эта идеология предполагает, что общество должно стремиться к «естественному состоянию» (в понимании Локка), и что это и есть цель исторического прогресса и социального развития. Государство можно терпеть только до тех пор, пока оно является конституционным, основывается на разделении властей (именно Локк ввел принцип разделения властей на три – исполнительную, законодательную и федеративную, позднее судебную) и выполняет свою главную функцию – Просвещение. Если же государство не соответствует этим требованиям, то у общества есть право осуществить «демократическую революцию» (как при Кромвеле или в случае Славной Революции Вильгельма Оранского). Нормативное общество Локк называл «гражданским обществом» и рассматривал его возможность существовать вообще вне государства, но с обязательным сохранением «священной частной собственности», которая и будет выполнять функции главного института социального упорядочивания.
Локк оказал огромное влияние на всю философию европейского Просвещения – на большинство просветителей и идейных вдохновителей Великой французской революции (Вольтер, Кандильяк, Руссо) и на Канта. В Англии его идеи становятся вообще основополагающими, предопределяя во многом мировоззрение шотландцев Адама Смита или Дэвида Юма, а также всей английской (и шотландской) либеральной и позитивистской традиции.
Сегодня он выступает как отец-основатель того спектра либеральных идей, который в настоящее время рассматривается цивилизацией Запада и всеми обществами, находящимися под влиянием Запада, как набор универсальных правил и ценностей.
Современный голландский исследователь Международных Отношений Кеес ван дер Пийль называл это явление «хартлэндом Локка» (Lockean heartland). Это означает, что совокупность норм, представлений, симпатий и впечатлений от окружающей исторической реальности эпохи «Славной революции», положенных отдельным и вполне конкретным английским философом Джоном Локком в основание своих философских представлений, прошло исторически ряд трансформаций:
● вначале закрепившись в английском образованном и «просвещенном» обществе,
● далее – получив свое выражение в форме теории «свободной торговли» в работах А. Смита,
● воплотившись в морское могущество Британской Империи и
● достигнув, тем самым, огромного планетарного размаха, распространив свое влияние и на остальную Европу,
● а затем на США,
● и в течении ХХ века на весь мир вообще.
Сегодня тот же набор тезисов и аксиом стал, развертываясь по спирали, основой той идейной матрицы, которую воспринимает как нечто «естественное» и «само собой разумеющееся» почти все население планеты Земля. От территории Англии XVII века, которая и представляет собой «хартлэнд Локка» в изначальных историко-географических границах, эта модель постепенно распространилась на все человечество, предопределив основные моменты
● мировой глобальной идеологии (права человека, гражданское общество),
● политики (либеральная демократия),
● экономики (капитализм, свободная торговля),
● этики (индивидуализм, laissez-faire),
● науки (материализм, эмпиризм),
● техники (технический прогресс).

Вестернологический тезис: Философские идеи крайнего протестанта Джона Локка постепенно стали восприниматься как нечто «универсальное» и «всеобщее», а догматы либерализма, индивидуализма и «священной частной собственности» восприниматься как нечто само собой разумеющееся. На самом деле, мы имеем дело с одним из направлений западноевропейской мысли, сложившейся в Англии в радикально протестантской сектантской среде в период перехода от традиционного общества к обществу Модерна.

Представьте: ночь, вы у себя дома, и тут — стук в дверь. Незнакомец. Что вы почувствуете? Тревогу? Раздражение? Наверняка, первое, что придёт в голову: «Что ему нужно?» и «Лучше не открывать».
А теперь остановитесь и подумайте, как же быстро всё изменилось.
Ещё пару поколений назад, стук незнакомца в дверь — особенно путника, заблудившегося или уставшего — означал не опасность, а возможность.

Раньше, пустить человека переночевать было так же естественно, как предложить воды. Купцы, актёры-бродяги, гонцы, просто люди, едущие из одной деревни в другую, — они все жили благодаря этой простой, но мощной традиции гостеприимства.

Моя бабушка рассказывала, что в старых многоквартирных домах они порой вообще запирали дверь снаружи, на простую щеколду! Уровень доверия был такой, что главную ценность видели не в имуществе, а в целостности жилища. Воровать было особо нечего. Не пустить человека в беде считалось позором.

А почему? Во-первых, это был вопрос выживания. Не было отелей. Во-вторых, это был ваш источник новостей. Путник рассказывал, что происходит в других регионах. Он приносил истории, сплетни и важные новости. Отказать ему — значит отрезать себя от мира.

⸻

Недавно я слушал подкаст одного путешественника, который всю жизнь мотался по миру налегке. Он рассказывал, что самый богатый опыт и самые интересные знакомства он получал именно тогда, когда просился на ночлег к местным. Это не просто крыша над головой — это высшая форма контакта.

Ведь подумайте сами: пустить чужого в дом, позволить ему помыться в вашей ванной, разделить вашу еду, а главное — спать в соседней комнате. Это же максимальное доверие!

Наш мозг устроен так, что спать мы можем только там, где чувствуем себя абсолютно безопасно. Это инстинкт. Не зря мы иногда не можем заснуть в новой гостинице — мозг держит «одно ухо открытым», как будто дежурит, чтобы мы выжили.

Представьте, какой колоссальный уровень уверенности в окружающих должен быть, чтобы пустить спать рядом абсолютно неизвестного человека. Это была общественная гарантия безопасности.

(Кстати, психологи это подтверждают: ощущение небезопасности — будь то реальная угроза или просто тревога в незнакомом месте — буквально не даёт нам перейти в фазу глубокого сна. Мозг остаётся на страже.)

Квартира, как маленькая индивидуальная коробочка с замком

А теперь вернёмся к нашим дням. Стук в дверь. Что в голове? «Мошенник», «грабитель», «продавец». Вы, скорее всего, даже не подойдёте к глазку, если не ждёте курьера.

Мы живём в мире, где:
• На окнах первого этажа — решётки. Раньше ставни ставили, чтобы стекло не разбить. Теперь — чтобы не залезли.
• Дверь в квартиру — как сейфовая. Не просто щеколда, а несколько замков, видеоглазок, иногда и сигнализация.
• Незнакомец = риск.

Как так получилось, что за одно столетие мы перешли от открытых дверей к дверям-крепостям?

Всё дело в том, что наше общество стало анонимным. Мы переехали из маленьких деревень, где знали каждого, в огромные города, где сосед по лестничной клетке — уже чужак. Мы заменили личное доверие на системное.
Мы доверяем незнакомцу, который привезёт нас на своей машине (Uber), потому что доверяем системе рейтинга и GPS. Мы пустим его пожить в нашей квартире (AirBnB), потому что доверяем гарантиям платформы, а не человеку с его чемоданом. Личный контакт, основанный на вере в общину, исчез.

Учиться жить заново

Вот и получается, что мы оказались в колоссально новом времени. Веками человеческий опыт строился на тесных связях и правилах открытого дома. Эти правила больше не работают.
Нам нужно учиться жить заново. Учиться балансировать между здравой осторожностью, которую нам диктует современный, анонимный мир, и базовой потребностью человека в общении и доверии. Нам нужно заново искать способы строить сообщества, ведь замки и решётки защищают имущество, но не спасают от социальной разобщённости.

Стук в дверь сегодня — это не просто угроза. Это громкое напоминание о том, как глубоко изменилась ткань нашего общества.