Письма об изучении природы.
Последняя эпоха древней науки (1845)
...Нравоучения стоиков имели целью образовать мудрого; они верили только в возможность добродетели частного лица; они искали развить нравственное только в лице мудрого, а не в республике, как Платон; они первые высказали колоссальную мысль, что мудрый не связан внешним законом, ибо он в себе носит живой источник закона и не повинен давать отчет кому- либо, кроме своей совести,— мысль глубокая и многозначительная, но такая, которая высказывается только в те эпохи, когда мыслящие люди разглядывают обличившуюся во всем безобразии лжи несоответственность существующего порядка с сознанием; такая мысль есть полнейшее отрицание положительного права; между тем, освобождая таким образом мудрого, стоики излагали свою нравственность сентенциями, т. е. готовыми статьями своего кодекса. Сентенции в философии нравственности безобразны; они унижают человека, выражая верховное недоверие к нему, считая его несовершеннолетним или глупым; сверх того, они бесполезны, потому что всегда слишком общи, никогда не могут обнять всех обстоятельств, видоизменяющихся в данном случае, а вне данных случаев они не нужны; наконец, сентенция — мертвая буква; она не дает выхода из себя для исключительных обстоятельств, и, когда являются эти обстоятельства, сила вещей отбрасывает отвлеченное правило, ломает его, как раму, не имеющую мощи сдержать содержание. Человек нравственный должен носить в себе глубокое сознание, как следует поступить во всяком случае, и вовсе не как ряд сентенций, а как всеобщую идею, из которой всегда можно вывести данный случай; он импровизирует свое поведение. Но стоики — формалисты и недоверчивые — с юридической точки зрения смотрели на нравственный вопрос и составляли моральные сентенции; их учение стремилось явным образом окрепнуть, оцепенеть в оконченной догматике.

...Заметьте, что чистота нравов Эпикуровых учеников вошла в пословицу, и она очень понятна: человеку, признающему свои права на наслаждение, легко понимать права наслаждений над собою; ему не страшны страсти; они не врагами, не ночными татями пробираются в его сердце: он знаком с ними и знает их место. Тот, кто делает целью одно обуздание страстей, тот дает страстям силу и высоту, которых они не имеют вовсе,— он их ставит соперником разуму. Страсти крепнут и растут именно оттого, что им придают огромную важность. Лукреций говорит, что иногда надобно уступать потребности наслаждения для того, чтоб она не беспрестанно нас занимала. Эпикур, столь противоположный стоикам, последними словами своего учения стал рядом с ними: «Свобода от боязни и желаний,— говорит он,— есть высшее блаженство». При этом, заметьте, обе школы дают личности человека несравненно важнейшее значение, нежели все предшествовавшие им философские учения; это — преддверие признания бесконечности человеческого духа, которое должно было развиться в новом мире.— Вы можете мне возразить, что эпикуреизм, однако, способствовал к распространению чувственности и материализма в Риме. Да. Но в какую эпоху? В ту, в которую Рим был развращен до обоготворения Клавдиев, Калигул и проч. Люди искали забыться, отвернуться от гражданского мира, от предчувствий и воспоминаний и толковали эпикуреизм по-своему.

...Секст Эмпирик жил во II веке после Р. X. Человек ума необъятного, но чисто отрицательного, он не только все отрицал, но, еще хуже, он принимал все; в его диалектике есть какая-то ирония, повергающая в отчаяние; он отвергает каузальность, например, но потом говорит: стало быть, есть достаточная причина отвергать причину как причину,— но если так, то и причина отвергать каузальность несостоятельна. Он, как Кант, выставил ряды антиномий — и все их оставил антиномиями. Последним словом своим он сказал: «Тогда только тревожность духа успокоится и водворится счастливая жизнь, когда бегущему от зла или стремящемуся к добру укажут, что нет ни добра ни зла» . После таких слов мир, который привел к ним, должен пересоздаться.

Пер. с нем. прив.-доц. Моск. ун-та Н. Самсонова
V. Законы душевной жизни.
...Этот первый основной закон касается именно отношения содержащихся в сложном психическом процессе составных частей к той единой производной, в которую они соединяются. Это отношение по качеству своего содержания может быть чрезвычайно изменчивым, так что по качеству элементов и их соединений отдельные психические процессы несравнимы между собой. Подобно тому как мы не можем сравнивать друг с другом элементарных ощущений света и качеств музыкальных тонов, точно так же нельзя сравнять по качеству содержания пространственный зрительный образ с аккордом или отношения обоих с отношениями элементов эстетического чувства к нему самому, отдельных чувствований аффекта к совокупности содержания этого последнего, или с отношениями чувствований и представлений, входящих в состав мотивов, к волевому процессу, в который они входят. При всем том все эти случаи,— что касается формального отношения слагаемых какого-нибудь процесса к их производным,— подчиняются одному и тому же принципу, который мы можем коротко обозначить, как закон творческих производных. Он гласит, что при всех психических сочетаниях продукт не является простым сложением элементов, которые входят в его состав, но представляет собою новое образование, которое однако, что касается его плана, предустановлено этими элементами, так что дальнейшие составные части и не нужны для его возникновения, да с точки зрения психологического истолкования и вообще не представляются возможными. Так, в световых ощущениях сетчатки и в ощущениях напряжения в глазу при его движениях и фиксации содержится все существенное, что нужно для возникновения определенного пространственного образа. Несмотря на это, само пространственное образование есть нечто новое, что еще не содержалось в тех элементах по своим производным свойствам. Точно так же и волевой акт, возникающий под влиянием большого числа частью содействующих, частью противодействующих друг другу мотивов, является необходимым продуктом этого взаимодействия мотивов, так что наблюдение не находит нигде никакого специфического процесса; и, несмотря на это, сам волевой акт не является простым сложением элементов, составляющих мотивы, но представляет собою нечто новое, претворяющее эти элементы в единую производную. Яснее всего выступает перед нами эта творческая, но в то же время и совершенно закономерная природа психических явлений в апперцептивных соединениях, за которыми она поэтому собственно уже давно безмолвно признана. Каждому известно, что вывод основанного на целом ряде отдельных мыслительных актов умозаключения может быть результатом этих отдельных актов,— результатом, который может прекрасно осветить наше познающее мышление; и хотя он был совершенно скрыт от нас, однако, анализируя впоследствии его происхождение, мы убеждаемся, что он возник именно из этих предпосылок. Поэтому прежде всего на творческом характере апперцептивных соединений, как на фундаменте, воздвигается закономерность психических развитий, которую обнаруживает отчасти единичное сознание в продолжение индивидуальной жизни, отчасти склад общего духовного развития, выраженный в культуре и истории. Время от времени появляющееся под влиянием догматических предрассудков утверждение, что закон постоянства, которое имеет значение для сил природы, необходимо должен постоянно сохранять и духовную жизнь на одинаковом количественном уровне, опровергается поэтому фактами как индивидуальной, так и общей истории развития. Это, естественно, еще не исключает того, что здесь, как и там,— вследствие вышеуказанных условий, в которых находятся все связные явления духа,— в отдельных случаях могут иметь место перерывы в течении явлений, а в зависимости от них и обратные движения. Несмотря на все это, соединение творческого роста и строгой закономерности, характеризующее духовную жизнь, проявляется в том, что, в особенности, при более запутанных процессах и при более значительных формах течения явлений, хотя будущие производные и не могут никогда быть заранее определены, однако, при благоприятных обстоятельствах, бывает возможен, наоборот, точный вывод составляющих из данных производных. Психолог, а также и историк, руководимый психологическим духом, является прорицателем прошлого. Если он стоит на высоте своей задачи, он может сказать не только то, что произошло, но и то, как необходимо должно было событие произойти сообразно с данным положением вещей. На практике в исторических науках эта точка зрения уже давно признана. Но было бы однако немаловажно для психологии, чтобы она была в состоянии указать такой же закон производных и для чувственных восприятий и душевных движений, где вследствие простоты условий нередко обратная дедукция в то же время превращается и в предсказание явлений.
Значительное изменение испытывает закон производных в таких случаях, когда в ходе психических процессов выступают побочные влияния, лежащие вне области, из которой непосредственно получены эти производные, и когда эти побочные влияния становятся самостоятельными условиями новых результатов, которые соединяются вместе с непосредственно полученными в один сложный результат. В этих случаях может произойти даже и то, что эти посторонние влияния достигнут преобладающего значения и, таким образом, сведут даже первоначальные производные на степень побочных или, в конце-концов, и совершенно вытеснят их. Такой ход явлений может при более длинных связных процессах повториться много раз и таким образом произвести цепь явлений, звенья которой все больше и больше удаляются от точек отправления данного ряда явлений. Таковы, преимущественно, волевые процессы, составленные из всякого рода других психических образований, у которых эту модификацию закона производных можно доказать на многочисленных явлениях и особенно на явлениях, принадлежащих к области психологии народов и истории культуры. Поступок, возникающий из определенного мотива, осуществляет, кроме предназначенных данным мотивом целей, и другие, непосредственно не намеченные действия. В то время, как эти последние являются в сознании и вызывают в нем чувствования и влечения, они, с своей стороны, становятся новыми мотивами, которые или осложняют, или изменяют первоначальный волевой поступок, или заменяют его другим. По этой главной своей форме упомянутую модификацию закона производных можно обозначить, как принцип гетерогонии целей. Для развития как индивидуального, так и общего сознания закон этот имеет выдающееся значение, в особенности еще потому, что и ослабевшие влияния первоначальных мотивов почти постоянно все еще остаются сохраненными, на ряду с новыми, занявшими их место, по крайней мере в виде отдельных следов. В бесчисленном множестве наших привычек, нравов и особенно в перешедших к нам из далекого прошлого религиозных обрядах обыкновенно продолжают существовать в непонятных формах такие остатки прежних целей. Не только сами эти явления, но также и возникновение актуальных целей останется невыясненным, пока не сумеют дать себе отчета о законе гетерогонии, который в этой области повсюду оказывает свое действие.

...Но если, в противоречии с этой фактической соотносительностью простых, т.-е. неразложимых, психических содержаний со сложными физическими процессами, ввести метафизический постулат соответствия психически простого физически простому, то естественно сделать и следующий шаг,— принять постоянное соответствие обоих рядов явлений до самых высших и запутаннейших содержаний сознания. Тогда указанная выше закономерная связь психических элементов с физическими процессами превращается в метафизический параллелизм, для которого психическое и по содержанию и по форме является копией физического, а физическое — копией психических явлений. Это предположение находит себе выражение в положении Спинозы: „Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей“. Это положение было мыслимо, пока физическая сторона свойств живых существ была еще мало известна и пока еще не дали себе отчета о тех психологических законах, которые управляют соединением процессов сознания, начиная с простых чувственных восприятий и кончая сложными умственными процессами, когда, следовательно, философия еще допускала построение действительности из абстрактных понятий субстанции и причинности. В наше время даже и метафизика, если она претендует на признание, должна опираться на действительные факты, а не на те понятия, с которыми оперировали сообразуясь лишь с логически-диалектическими мотивами. И при этой точке зрения может удержаться, если принимать во внимание образность выражения, „з а к о н  п с и х о л о г и ч е с к о г о  п а р а л л е л и з м а“,  в том смысле, что нет ни одного психического процесса от простых элементов ощущений и чувствований до сложнейших умственных процессов, который не сопровождался бы параллельно физическими процессами. Но так как уже элементы ощущений и чувствований абсолютно несравнимы с их физическими субстратами в том смысле, что никогда простые процессы первых не соответствуют хотя бы относительно простым процессам последних, то это имеет значение, естественно, и для всех других содержаний сознания, которые составляются из указанных элементов. Здесь всюду мы встречаемся с физическим и психическим, как с несравнимыми свойствами данного, как нечто единое, психо-физического индивидуума, из которых каждое должно рассматриваться сообразно с теми законами соединения элементов, которые в нем самом находят свое выражение. А так как самые свойства эти несовместимы, то никогда не может случиться, чтобы между законами обоего рода явилось противоречие; и наоборот, кто хочет те связи, которые имеют значение для одной стороны жизненных явлений, применить к другой, тот неизбежно должен или противоречить фактам или вообще отказаться от истолкования одной области, рассматриваемой таким образом под чуждыми для нее точками зрения. Поэтому для современной точки зрения психологии, которая должна оставаться руководящей и для философского рассмотрения, может быть речь о „параллелизме“ между психическим и физическим лишь постольку, поскольку все элементы психической жизни зависят от органических физических процессов; наоборот, соединения этих элементов не могут быть никогда определены законами, имеющими значение для соединений физических жизненных процессов, если при этом не хотят исключить именно то, что является характерным и полным значения для душевной жизни. Если против такого ограничения так называемого закона параллелизма при случае возразят, что оно непоследовательно и неудовлетворительно, то это возражение основывается, во-первых, на вмешательстве априорной метафизики прошлого времени, которую паука давно опередила в ее основах, и, во-вторых, на непонимании действительной задачи, которую надлежит разрешить психологии. Эта задача никогда не может состоять в том, чтобы применять к психической стороне жизненных процессов те законы, которые ей самой совсем не принадлежат; усилия психологии должны быть обращены, наоборот, на то, чтобы установить эти законы на основании содержаний психической жизни, точно так же как, с другой стороны, физиологическое исследование обмена веществ и энергий в организме в праве ничуть не заботиться о его психических свойствах. Ведь истинное единство жизни достигается не тем, что подчиняют фактические явления таким законам, к которым у них вообще нет никакого внутреннего отношения, а тем, что стараются дать себе отчет о всех сторонах жизни и о тех связях, которые они имеют друг с другом.

IV.

И сразу же зададим себе новый вопрос: являются ли наши столкновения с чем-либо нежелательным (неважно, в словах или действиях тех, с кем мы якобы контактируем) фактом, подтверждающим, что эти воздействия именно Внешние? Можно ли с уверенностью сказать, что если в жизни с нами часто происходит не только то, чего мы хотим и желаем, это уже само по себе является достаточным основанием, чтобы счесть сие чем-то враждебным и, следовательно, пришедшим Извне? И может ли оттуда, «ИЗВНЕ», вообще прийти что бы то ни было, если вспомнить, что там, в сущности, ничего нет, ибо ИЗВНЕ – есть не что иное, как Область Небытия?..

Ведь как только Нечто перемещается из Области Небытия в Область Бытия, оно сразу становится фактом нашего восприятия, а пока «оно» не является фактом оного, его… не существует…

Тогда, коль скоро это так, возникает вопрос об Источнике всего того, что вызывает у нас разной степени чувство неудовольствия или принуждения. По всей вероятности, если «это» не может приходить Извне, так как любое «извне» – это всё-таки, хоть и туманная, но область нашего же Я-массива, то вполне логично сделать предположение, что… этот источник находится в нас.

Этот вопрос, являющийся по существу одним из важнейших для Человека вообще, в разных религиозных и философских традициях решается, и даже формулируется по-разному. Например, в иудео-христианской парадигме эту же проблему мы узнаём в понятии «первородного греха», то есть в концепции первого неверного шага, первого неверного действия, повлекшего за собой целую бесконечную вереницу неприятностей, да и саму по себе реальность причинно-следственных связей, то есть сам Ход Времени.

Причиной же, вызвавшей этот изначально порочный ход вещей (то же у греков с несанкционированным вскрытием ящика/сосуда Пандоры) во всех случаях является ослушание, неповиновение, нарушение табу.

Бесспорно, всё это напоминает конфликты между родителями и взрослеющими детьми, то есть конфликты, связанные с осознанием бывшим Ребёнком автономности своего «Я», что, в свою очередь, есть повторение на качественно новом уровне первичной драмы разрезания пуповины.

Так мы приходим к тому, что само существование причинной последовательности, в сущности, являющейся механизмом умножения неприятностей – есть как бы необходимая плата за Автономность нашего «Я», то есть за Бытие как таковое! А Первородный Грех, таким образом, состоит в самом факте Существования…

Неслучайно в иудео-христианской мифологии это выражено через употребление в пищу плода с Древа Познания – вкусив от этого Древа, Человек тоже стал Сущим, чем и замахнулся на исключительную прерогативу Бога – СУЩЕСТВОВАНИЕ. Это и повлекло за собой Наказание в виде причинной последовательности, самого Хода Времени и вообще пространственно-временного континуума.

Теперь давайте представим себя на месте Адама. И как только мы действительно сделаем это, нам станет понятно, что и Ева, и Змий и сам Господь Бог – всего лишь объекты Его Восприятия, поскольку доказать существование их самих вне контекста восприятия Адама невозможно. Хочется нам того или нет, но совершенно очевидно, что Ева, Змий и Создатель – не более, чем персонажи Я-массива Адама.

Теперь представим себя на месте Евы, и сразу же увидим, что все, кроме неё, тоже существуют, по сути, виртуально, то есть внутри и строго в рамках Её Восприятия.

Ну и наконец представим себя на месте Творца… И тогда уже мы увидим, что вполне правомерно будет сказать, что все, кроме Него Самого, являются не более, чем просто ходом мыслей Его, то есть, в сущности, являются Им (что и как раз совершенно и никоим образом не противоречит основным постулатам любой из авраамических религий!). Никакого ИЗВНЕ нет, как нет никакого времени и пространства вне контекста Его Восприятия. (В конце концов, ведь всем нам свойственно образное мышление! J)

Когда-то, в возрасте отрочества, размышляя о классической мифологической картине Ада, я задумался, а можно ли считать болью Боль Вечную? Можно ли воспринимать своё постоянное физическое состояние как нечто острое, а тем более болезненное? Ведь если можно, в чём я сомневался как тогда, так и ныне, то почему тогда нельзя считать Вечной Болью само наше повседневное существование и само ощущение Автономности своего «Я»?

И что вообще мы называем Болью? Общеизвестно, что испытывая боль, мы резко утрачиваем способность мыслить, то есть боль совершенно очевидно является чуть ли не самым эффективным средством для прекращения Внутреннего Разговора! Получается, что Ад и Нирвана (при таком угле рассмотрения) – суть вещи весьма похожие: это утрата «Я». А если «Я» утрачено, то тут уже едва ли можно употреблять слово «утрата», потому что когда «Я» нет – то есть отсутствует сам Я-массив – «утрата» уже не может быть кем-либо зафиксирована как таковая!..

В общем-то, при самом разговоре об этом мы сталкиваемся почти с теми же трудностями, в принципе свидетельствующими о несовершенстве и недостаточности вербального языка на современном уровне бытия человечества, что и в попытках осмысления термина «небытие»: ведь нельзя сказать, что Небытие ЕСТЬ, но если сказать, что Небытия НЕТ, то это вроде как уже и вовсе о чём-то другом… Получается, что если Небытие ЕСТЬ, то оно ничем не отличается от Бытия, а если Небытия НЕТ, то выходит, что нет ничего, кроме Бытия. Это похоже на самоочевидную правду, но о чём тогда мы говорим, когда говорим о Небытии? Не о том ли, о чём говорит сам с собою Господь в тот момент, когда Змий убеждает Еву вкусить плод с Древа Познания?..

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

P. S.
- А Вас вообще интересует чужое мнение о Вашем творчестве?
- Хорошее - да, плохое - нет...))

P. P. S.
Когда заглянув ради интереса в профайл какого-нибудь мудака, поместившего здесь какой-то негативный ответ-коммент, я вижу, что количество поставленных им минусов превышает количество поставленных им плюсов, мне сразу становится ясно, что передо мной просто туповатый тролль, заведомо озлобленный и несостоявшийся в так называемой реальной жизни… Сразу отлегает от сердца, типа, а-а, ну ладно, обычный мудак , каких тьмы и тьмы, тупая серая быдломасса, не было пичальки и всё такое…)) Всем хорошего дня .!. ))

Время и пространство существует лишь в разуме человека. Закон причинности не может существовать без идеи последовательности во времени. Следовательно, пространство, время и закон причинности существуют лишь в уме человека, а так как атман не ум и так как он лишен всякой формы, то он должен быть вне времени, вне пространства, вне закона причинности, т. е. он бесконечен. Но двух или нескольких бесконечностей быть не может, — следовательно, в мире может быть только одна душа. Таким образом, человек действительный есть Единый, Бесконечный, Вездесущий Дух, а человек, каким он нам кажется, есть лишь ограничение этого действительного Человека.

Человек действительный, Дух, будучи вне закона причинности, вне пространства и времени должен быть совершенно свободен. Человек кажущийся, отражение, ограничен временем, пространством, законом причинности и поэтому он связан или, как говорят некоторые из наших мыслителей, кажется связанным, а в действительности и он не связан. Всякий человек-дух бесконечен, поэтому нельзя и говорить о рождении и смерти. Как земля не может никуда упасть, так как ей некуда падать, — в бесконечности нет ни верха, ни низа, — так и душа не может ни прийти, ни уйти: откуда она придет, куда пойдет? Когда человек перестает думать о прошлом, о будущем, о том, что станет с ним потом, когда он отбросит всякую мысль о своем теле, — это знак того, что он поднялся на высшую ступень сознания. Ни тело, ни ум не составляют человека, они преходящи, но дух, что за ними, пребывает вечно.

Один древний индусский мыслитель говорит: только дух индивидуален, неделим, ибо он бесконечен; бесконечность не может быть делима, разбита на части; это всегда одно и то же неделимое Единство и это и есть индивидуальный, истинный Человек. Человек кажущийся — это лишь воплощенное усилие выразить, явить этого истинного Человека и развитие происходит вне пределов вечного единого Духа. Во всех происходящих переменах — злой человек становится добрым, животное становится человеком и т. п. — меняется не Дух. Мир развивается. Дух проявляется. Предположите, что вот здесь стоят ширмы, скрывающие вас от меня, а в ширмах небольшое отверстие, сквозь которое я могу видеть лишь немногих из вас. Отверстие это все более и более расширяется, и, по мере того, как оно расширяется, я вижу все больше и больше лиц, а когда оно станет такой же величины, как сами ширмы, я буду стоять с вами лицом к лицу. Вы не изменились в течение этого времени, вы были все время там, где вы теперь — увеличивалось отверстие, а вы лишь обнаруживались, проявлялись. Точно то же и с Духом. Вам нечего достигать совершенства — вы уже совершенны и свободны. Что представляют из себя, в сущности, все эти идеи о Боге, религии, о том, что будет там, за могилой? Почему человек ищет Бога? Почему во всяком народе, при всяком состоянии общества человек жаждал высокого идеала совершенства, — в Боге, в человеке? Да потому, что все это уже есть в человеке.

Свами Вивекананда

Бог и человек

Главная идея Веданты, что все имеющее имя и форму преходяще. Земля преходяща, потому что имеет имя и форму. Небеса также должны быть преходящи, как тоже имеющие имя и форму. Вечное небо было бы противоречием в словах, так же как и вечная земля, потому что все, имеющее имя и форму, должно начинаться во времени, продолжаться во времени и оканчиваться во времени. Это – установленное положение Веданты, и потому небеса не признаются ею.

В Самхитах мы встречаем идею, что небо вечно, почти ту самую идею которая преобладает в настоящее время в Европе среди магометан и христиан. Вся разница только в том, что у магометан она немного конкретнее. Они говорят, что небо это место, где есть сады, вдоль которых текут реки. В пустынях Аравии вода – нечто очень желательное, и потому магометане всегда стараются сделать свои небеса полными воды. Я же родился в стране, где шесть месяцев в году идут дожди, и полагаю, что представлял бы себе небо, как место сухое, с чем со мною были бы согласны и англичане.

Эти небеса в части Вед, содержащей Самхиты, считаются вечными. Отошедшие идут в них, получают там прекрасные тела, встречают своих предков, детей и родственников и живут с ними вечно, ведя такую же точно жизнь, как здесь, только гораздо счастливее. Все затруднения и препятствия этой жизни к счастью там исчезают, а все хорошее в ней и все ее наслаждения остаются. Но я должен напомнить вам, что, как бы удобным ни находили люди все это, между удобством и истиной есть разница, и бывают случаи, пока мы не достигли совершенства, когда истина совсем не то, что удобство. Человеческая природа очень консервативна. Раз начав делать что-нибудь, ей трудно остановиться. Ум отказывается допускать новые мысли, потому что процесс мышления так утомителен.

Но в Упанишадах делается страшное отступление (от прежних взглядов). В них заявляется, что эти небеса, где люди живут со своими предками, не могут быть вечны, так как все, имеющее имя и форму, должно умереть. Если небеса есть и имеют форму, они со временем должны перестать существовать. Может быть, до этого пройдут миллионы лет, но рано или поздно наступит время, когда они исчезнут. В это же время, т.е., одновременно с указанною только что идеей, возникает другая идея, что души возвращаются назад на землю, и небеса служат только местом, где души наслаждаются некоторое время плодами своих добрых дел. Когда же действие последних кончается, они возвращаются к земной жизни. Из этого ясно, что уже в эти ранние времена человечество имело некоторые понятия о философии и причинности. Здесь наши философы говорят почти как дети, но дальше увидим, как они выразили те же идеи языком философии и логики. Читая эти книги, вы заметите также, что в них рассматриваются предметы внутреннего восприятия.

Если вы спросите меня, может ли Веданта быть применена к практике, я отвечу, что она сначала применялась только к практике и уже после обратилась в философию. Вы сами можете видеть, что эти вещи раньше должны быть восприняты и осуществлены и затем уже записаны. Древним мыслителям говорил сам мир: им говорили птицы, животные, солнце, луна: и мало-помалу они непосредственно познали эти вещи и проникли в самое сердце природы. Они достигли этого не путем размышления, не силою логики, не собиранием вкладов чужих умов и составлением толстых книг, как это делается в новейшее время, и не так, как делаю теперь я, взяв одно из их творений и составляя из него длинную лекцию; нет, они должны были все открыть сами. Для них важнее всего был личный опыт, и это будет всегда так; религия всегда была и будет самым практическим знанием, а не какой бы то ни было теологической теорией. Она всегда сначала – практика, а потом – знание. Идея, что наши души возвращаются, уже есть в Упанишадах. Те лица, которые совершают добрые дела с мыслью о результате, получают его, но он не будет вечен.

Свами Вивекананда

Практическая веданта

Часть II