Маркс и мироощущение русского народа
Отношение к государству
...Бердяев признавал: «Социалистическое государство не есть секулярное государство, как государство демократическое, это — сакральное государство... Оно походит на авторитарное теократическое государство.... Социализм исповедует мессианскую веру. Хранителями мессианской «идеи» пролетариата является особенная иерархия — коммунистическая партия, крайне централизованная и обладающая диктаторской властью».
Напротив, труды Маркса проникнуты крайним антигосударственным чувством, даже более жестким, чем неприязнь к общине. Это чувство подкреплялось присущим марксизму натурализмом, который, уподобляя общество природной системе, подчиняющейся «объективным законам естественного развития», сводил на нет созидающую и организующую роль государства. Энгельс писал: «Столкновения бесчисленных отдельных стремлений и отдельных действий приводят в области истории к состоянию, совершенно аналогичному тому, которое господствует в лишенной сознания природе».
Маркс высказывается о государстве в таких выражениях: «Централизованная государственная машина, которая своими вездесущими и многосложными военными, бюрократическими и судебными органами опутывает (обвивает), как удав, живое гражданское общество, была впервые создана в эпоху абсолютной монархии... Этот паразитический нарост на гражданском обществе, выдающий себя за его идеального двойника... Все революции только усовершенствовали эту государственную машину, вместо того чтобы сбросить с себя этот мертвящий кошмар... Коммуна была революцией не против той или иной формы государственной власти — легитимистской, конституционной, республиканской или императорской. Она была революцией против самого государства, этого сверхъестественного выкидыша общества».
Шпенглер так объяснял отношение Маркса к государству: «Истинный марксист настроен враждебно к государству совершенно по той же причине, что и виг: оно ставит преграды его беспощадной борьбе за свои частные деловые интересы.... Маркс и в этом отношении превратился в англичанина: государство не входит в его мышление. Он мыслит при помощи образа society — безгосударственно. Как в политически-парламентарной жизни Англии, так и в хозяйственной жизни его мира существует только система двух независимых партий и ничего, что стояло бы над ними. Тут, следовательно, мыслима только борьба, без третейского суда, только победа или поражение, только диктатура одной из двух партий. Диктатуру капиталистической, злой партии «Манифест» хочет заменить диктатурой пролетарской, доброй партии. Других возможностей Маркс не видит».
В представлении основоположников марксизма, пролетарская революция лишит государство его главных смыслов, оно «отомрет». Энгельс пишет: «Все социалисты согласны с тем, что политическое государство, а вместе с ним и политический авторитет исчезнут вследствие будущей социальной революции, то есть общественные функции потеряют свой политический характер и превратятся в простые административный функции, наблюдающие за социальными интересами».
Эта глава в учении Маркса нанесла тяжелый ущерб русскому революционному движению в тот период, когда пришедшим к власти большевикам пришлось заняться государственным строительством. Прежняя государственность была разрушена союзом либералов и меньшевиков. Все действия Советской власти по восстановлению армии, правоохранительных органов, правовой системы, вертикали государственного управления приводили к тяжелым дискуссиям и противодействию со ссылками на заветы Маркса.
Среди марксистских движений большевики были единственной партией, которая после 1917 г. боролась за скорейшее восстановление правового, государственного характера репрессий — вместо партийного. Они боролись за обуздание революции. Это вызывало острую критику эсеров и меньшевиков. Они не возражали против внесудебных расстрелов в ВЧК, но подняли шумную кампанию протеста, когда в июне 1918 г. состоялся суд над адмиралом А. Щастным, который обвинялся в попытке передачи судов Балтфлота немцам и был приговорен к расстрелу. Лидер меньшевиков Мартов даже напечатал памфлет, где не стеснялся в выражениях: «Зверь лизнул горячей человеческой крови. Машина человекоубийства пушена в ход... Зачумленные, отверженные, палачи-людоеды...» и пр.
Очень резко выступили эсеры на V съезде Советов. На чем же был основан их протест? Они протестовали против вынесения смертных приговоров путем судопроизводства, поскольку это «возрождает старую проклятую буржуазную государственность». Эта антигосударственная позиция была столь энергичной, что прокурор Крыленко отговаривался с помощью крючкотворства: мол, суд «не приговорил к смерти, а просто приказал расстрелять».
В 1919— 1920 гг. крестьяне и горожане качнулись к большевикам во многом потому, что в них единственных была искра власти «не от мира сего» — власти государственной, И этот инстинкт государственности проснулся в большевиках удивительно быстро, контраст с меньшевиками и эсерами просто разительный. Подводя итог революции, Бердяев писал: «России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться».

...В ходе строительства советского государства оно шаг за шагом становилось символом, который был понят и принят народом. Утверждение державных символов велось в острой борьбе с оппозицией в ВКП(б), которая, выступая с марксистских позиций, видела в этом возрождение имперской государственности.

Но в полной мере антигосударственный пафос марксизма был мобилизован на первом этапе перестройки, когда команда Горбачева вела подрыв советской государственности под знаменем марксизма-ленинизма и лозунгом «Больше социализма!».

В своей лекции в Мюнхене 8 марта 1992 г. сам Горбачев представлял себя героем, который сокрушил советское государство: «Понимали ли те, кто начинал, кто осмелился поднять руку на тоталитарного монстра, что их ждет? Понимали ли они масштаб того, на что они идут?» Думаю, нет в истории верховного правителя, который говорил бы такое о своем государстве, которому он присягал на верность и которое сам погубил, причем поехал сказать это в Германию — отчитаться. И чем он хвастается — своей государственной изменой: «Мои действия отражали рассчитанный план, нацеленный на обязательное достижение победы... Несмотря ни на что, историческую задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул!».

...Одной из важнейших сил, скрепляющих людей в народ, является язык — как устный, так и письменность. Основа письменности — алфавит, в котором важно и соответствие звукам родного языка, и графика, написание букв, и их расположение, и история создания. Русские с самого начала писали на кириллице — с помощью алфавита, созданного монахами Кириллом и Мефодием. В отношении русского языка в 20-е — 30-е годы в советском обществе велась глухая, но непримиримая борьба. Вплоть до начала 30-х годов шла кампания за перевод русского языка на латинский алфавит, ее поддерживал нарком просвещения А. Луначарский. Он опирался на доводы, почерпнутые из марксизма.

В своей статье 1930 г. А. Луначарский писал: «Графические формы современного русского алфавита отвечают более низкому уровню развития производительных сил, а следовательно, и техники чтения и письма дореволюционной царской России». С другой стороны, он связывал кириллицу с догмой о реакционной сущности русского монархического государства: «С переходом на новую графику мы окончательно освобождаемся от всяких пережитков эпохи царизма в формах самой графики и принимаем интернациональную графику, вполне соответствующую интернациональному социалистическому содержанию нашей печати».

К счастью, время подобной демагогии уже кончалось, и статья эта была опубликована с пометкой, что она содержит спорные мысли. Тем не менее она была напечатана, и это была статья наркома (министра). А. Луначарский пишет: «На этапе строительства социализма существование в СССР русского алфавита представляет собою безусловный анахронизм, — род графического барьера, разобщающий наиболее численную группу народов Союза как от революционного Востока, так и от трудовых масс и пролетариата Запада. Своими корнями этот алфавит все еще уходит в глубь дореволюционого прошлого. Национальные массы Советского Союза еще не забыли его русификаторской роли. Проклятие самодержавного гнета, миссионерской пропаганды, насильственной русификации и великорусского национал-шовинизма еще тяготеет над самой графической формой этого алфавита. Частичная, подготовленная еще до революции радикальной интеллигенцией и осуществленная советской властью реформа русской орфографии приспособила это орудие классовой письменности дореволюционной царской России к потребностям распространения массовой грамотности в годы военного коммунизма и нэп’а. Однако в настоящее время, в момент, когда уже осуществляется генеральный план реконструкции страны, осуществляется строительство социализма, строительство новой социалистической культуры, естественно, что этот, даже исправленный, русский гражданский алфавит перестал удовлетворять наиболее активную, наиболее передовую часть советской общественности».

Свернуть всю эту кампанию удалось только после того, как была разгромлена, самыми жестокими методами, «оппозиция» в ВКП(б). Резкий поворот был совершен после XVII съезда ВКП(б) — в мае 1934 г. постановлением правительства и ЦК ВКП(б) введено преподавание истории в средней школе, следом — постановление о введении в начальной и неполной средней школе элементарного курса всеобщей истории и истории СССР. Было предписано «преодолеть левацкие ошибки М.Н. Покровского», образован исторический факультет МГУ.

Поворот, совершенный в 1934 г., дался непросто. Даже при том что к этому времени созрел культ личности Сталина и его власть казалась незыблемой, отход от антироссийской позиции Маркса и Энгельса был чреват опасным конфликтом с партийной верхушкой внутри СССР и с левой интеллигенцией Запада. Приходилось изощряться и вести восстановление исторической памяти русских «с опорой на марксизм»!

Г.П. Федотов пишет в эмиграции (1937): «Не так давно «Правда» посвятила передовицу славе «великого русского народа». Поразительно, что начинается эта слава цитатой из Маркса: «Россия представляет собою передовой отряд революционного движения в Европе». Если бы Маркс выступал лишь в роли барда русской революции, это было бы в порядке вещей. Но через несколько строк уже противопоставляемый гитлеровскому германизму, бедный Маркс делается апологетом русского народа и русской государственности, жестоко им ненавидимой. Это очень искусный трюк, который сделали возможным усердные штудии Маркса в рязановско-бухаринский период русской революции. Как известно, в России опубликовали множество сочинений, черновиков и записок Маркса из разных периодов его жизни (особенно молодости), которые не имеют ничего общего со зрелым, сложившимся марксизмом. Это дает возможность — не в одной России — интерпретировать марксизм в таком духе, от которого сам Маркс пришел бы в бешенство. Приведенная на этот раз выдержка «Правды» побивает все рекорды...
Карл Маркс выступает на защиту Александра Невского. Доселе Александр Невский, как и все содержание национальной русской истории, интерпретировался в духе марксизма. Теперь Маркс интерпретируется в национальном духе. Недурно?.. Нельзя не видеть, что рождение нового национального сознания в России протекает в тяжких, болезненных формах. Это такие муки родов, которые заставляют вспомнить о кесаревом сечении».

Критика религии

...Создавая свою модель исторического процесса (исторический материализм), Маркс и Энгельс на первый план ставили материальное производство и связанные с ним отношения — материальное бытие. Духовная сфера человека ставилась на гораздо более низкий уровень. Не будем здесь говорить о познавательной ценности этой модели для решения конкретных задач марксизма. Важно то, что положения модели начинали «жить своей жизнью» и восприниматься как общезначимые (да и сами Маркс и Энгельс так их понимали). При этом они резко искажали реальность.

Маркс и Энгельс пишут: «Даже туманные образования в мозгу людей, и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса... Таким образом, мораль, религия, метафизика и прочие виды идеологии и соответствующие им формы сознания утрачивают видимость самостоятельности. У них нет истории, у них нет развития: люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с этой своей действительностью также свое мышление и продукты своего мышления. Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание».

Это принижение роли идеологии, морали, религии и «соответствующих им форм сознания» и их якобы детерминированность развитием материального производства очень дорого обошлись народу России — и в процессе революции, и особенно на последних этапах советского периода. Противоречие между марксизмом как принятой идеологией и религиозным взглядом на бытие как важной части мировоззрения русских людей (даже атеистов), закладывало основу культурного и духовного кризиса. В этом смысле марксизм мог быть принят без конфликта только городским человеком индустриального общества Запада. О. Шпенглер писал: «Материалистическое понимание истории, которое признает экономическое состояние причиной (в физическом смысле слова), а религию, право, нравы, искусство и науку лишь функциями экономики, несомненно в нашей поздней стадии развития обладает какой-то убедительностью, так как оно обращается к мышлению безрелигиозных и лишенных традиций людей больших городов».

...Здесь снова надо вернуться к мысли Маркса о том, что религия является продуктом производственных отношений. Он пишет: «Религия, семья, государство, право, мораль, наука, искусство и т. д. суть лишь особые виды производства и подчиняются его всеобщему закону». Из этого следует, например, что активной роли в становлении национальных отношений, которые явно не подчиняются «всеобщему закону производства», религия не играет. Это — ошибочная установка, которая лишила советское общество важного знания.

Я знаю: в крепнущих союзах настал долгожданный миг.
Для инженеров синеблузых и Ломоносовых ржаных.

В Москве, в одной из квартир бывшего доходного дома, построенного в 1910 году архитектором А. Н. Зелигсоном, находится и поныне кабинет (в настоящее время — музей) Анатолия Васильевича Луначарского — первого народного комиссара просвещения РСФСР. Сюда видный революционер и государственный деятель перебрался из Кремля в 1924 году. Здесь Луначарскому было удобнее принимать многочисленных гостей: не мешали крепостные стены с назойливой охраной, где всякому посетителю приходилось заказывать специальный пропуск.

Анатолий Васильевич Луначарский — личность масштабная; наряду с революционной деятельностью он также известен как писатель, переводчик, критик, искусствовед, коллекционер, действительный член Академии наук СССР. Человек огромного таланта, эрудиции, один из ближайших соратников Ленина. В кругу его друзей — посетителей той самой квартиры в Денежном переулке: поэты В. В. Маяковский, Н. Н. Асеев, А. И. Безыменский, Б. Л. Пастернак, И. Л. Сельвинский, писатели А. Н. Толстой, Ю. К. Олеша, Л. М. Леонов, драматурги В. М. Киршон, Б. С. Ромашов, композитор С. С. Прокофьев, певцы Л. В. Собинов, И. С. Козловский, режиссер Вс. Э. Мейерхольд, актеры В. И. Качалов, А. И. Сумбатов-Южин.

В сентябрьские дни 1925 года «на персидских коврах» десятикомнатной квартиры наркома просвещения побывал и тульский крестьянин из Епифанского уезда — товарищ Курбатов.

Езжай обратно!

Визит Курбатова подробно описан в № 219 (2151) газеты «Коммунар» за 26 сентября 1925 года. Наш земляк — не поэт и не композитор, не певец и даже не театральный режиссер. Он вообще неграмотный, но очень целеустремленный: «семнадцатилетний юноша, один из тех невзрачных и многих, которые затерялись в ржаных полях нашей деревни, но которые, уяснивши смысл жизни иной, потянулись к свету, ища выхода к новой жизни».

У Курбатова ничего нет — «он чистейший деревенский пролетарий», то бишь батрак. «В своей Епифанской деревне он оставил только воспоминания о тяжело проведенном детстве.

А в Туле, куда он, беспомощный, пришел, он видел свою „синюю птицу“, видел возможность прорубить окно для своих способностей.

— Учиться!

Вот лозунг, с которым пришел в Тулу Курбатов.

Пришел в рабфак».

Вполне логично и закономерно — который год страна упорно ликвидировала безграмотность — ликвидировала непросто, а с огромным трудом. А тут безграмотность сама пришла в надежде на просвещение. Но, увы…

«От Курбатова отмахиваются.

— Года не полные. Молод. Потом — для поступления нужна командировка».

Вот так вот! Ленин писал в 1917 году «государство есть орган классового господства», «организация насилия». С победой социалистической революции государство будет постепенно отмирать, а тут… наоборот — расцвет бюрократии. Пошел Курбатов добиваться справедливости в Тульский Губисполком.

«— Дайте командировку! —

Не тут-то было: нелегко получить командировку на рабфак.

Курбатов получил такой ответ:

— Вот тебе 3 рубля на дорогу — езжай обратно в Епифанскую деревню.

Задумался Курбатов.

— Что делать?»

Терпелив!

Поплелся наш герой, расстроенный и подавленный, на вокзал. Подошел к билетным кассам и взял билет, но не в Епифань, а в Москву! Там, в огромной и сильной столице, есть товарищ Луначарский, он и поможет, — решил Курбатов.

Как удалось найти молодому человеку в огромном городе, где он никогда не был, квартиру советского «министра» в газете ни слова. Автор заметки, Н. Добротвор, отправляет нас с площади Курского (ныне Московского) вокзала Тулы сразу в Денежный переулок Москвы.

«У кабинета Луначарского очередь — тоже нелегко пробраться к нему. Но Курбатов терпелив.

Добился.

Луначарский пишет резолюцию:

— Принять тов. Курбатова в Тульский рабфак.

Курбатов жмется:

— Нет денег на дорогу. —

Луначарский дает червонец. Не заметил Курбатов, как доехал до Тулы.

Сунулся в рабфак.

— Нет заведующего. Принять не можем…

Опять заволновался Курбатов.

Но заведующий скоро приехал.

Курбатов принят.

Курбатов рабфаковец».

Учиться можно, да не в чем

Казалось бы, цель достигнута. Пару лет за партой, а там — профессия или, чем черт не шутит, даже высшее образование. Но вот беда, протеже самого Луначарского не в чем ходить на занятия «он совсем разут; как ему быть?»

Пожалели парнишку в тульском рабфаке, тем более такого пробивного. Некто «тов. Попов подарил ему старые сапоги.

Но что делать — они велики?..

… быстро обмозговал Курбатов положение.

Стрелой на базар. Оттуда бежит в новых сандалиях.

И теперь он радостный, как никогда, по утрам ходит в рабфак в сандалиях.

И Курбатову уже кажется, что он завоевал целый мир.

И ему совсем не страшно жить на свете, он уже не беспомощный, он не один, он в семье трудящихся, пробивающих себе светлую дорогу в будущее».

Вот что значит упорство и настойчивость: мало того, что зачислен и обут, так еще и его портрет в главной газете губернии напечатали, а через 100 лет продублировали.

В обществе «Долой неграмотность»

Мало кто знает, что в первые годы Советской власти было создано два «ЧК». Одно «ЧК», самое известное, сменив кучу названий, стоит на страже государственной безопасности и по сей день. А вот другое «ЧК», выполнив свою историческую задачу, было распущено. Речь идет о Всероссийской чрезвычайной комиссии по ликвидации безграмотности (ВЧКл/б). Она была образована для выполнения принятого в 1919 году одноименного декрета и в 1920—1930-х годах руководила обучением неграмотных и малограмотных. Ведал делами этой комиссии многократно упомянутый выше Анатолий Васильевич Луначарский.

«Коммунар» подробно на постоянной основе освещал результаты ликбеза по Тульской губернии. В дни описываемых событий ситуация по г. Туле была следующей:

«… числится 97 ячеек [общества «Долой неграмотность»], с количеством 9200 членов, по уездам — 407 ячеек, а с количеством 11 500 членов», — общество создавало школы, группы, члены его вели индивидуальную работу по обучению неграмотных, а также широкую политико-просветительную работу, «жертвою» которой и стал будущий рабфаковец Курбатов.

«За истекший учебный год [1924-1925] обучено на средства общества 2000 неграмотных и оказана помощь делу ликвидации неграмотности в сумме 15 750 рублей.

С момента издания декрета обучено 44 195 человек, кроме того в истекшем году обучено 15 296 человек. До полной грамотности населения <…> предстоит обучить 89 645 человек», — победить неграмотность планировалось к 10-ой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

«За 1925 — 1926 учебный год предположено обучить 30 675 человек и в 58 373 человек за 1926 год».

Все материальные средства и силы общества в наступающем году должны быть направлены на основной участок неграмотности — в деревню».

Несмотря на принимаемые меры, в 1920-е годы научить всех граждан СССР считать, читать и писать не смогли. К 1926 году советские люди занимали по уровню грамотности лишь 19-е место среди стран Европы, уступая даже Турции и Португалии. Сохранялись значительные различия в уровне грамотности городского и сельского населения (соответственно, 80,9 и 50,6%), мужчин и женщин (в городе — 88,6 и 73,9%, в селе — 67,3 и 35,4%). Говорить о существенном прорыве в деле всеобщего начального образования приходится только по результатам переписи 1939 года: грамотными себя назвали 90% граждан Советского Союза.

* Цитируется с сохранением орфографии и пунктуации первоисточника.

На фоне прошедших масштабных первомайских торжеств День советской печати остался практически незамеченным.

Посвящается всем, для кого 5 мая не только День водолаза или День шифровальщика.

Забыт ли прошедший полторы недели назад праздник профессиональным сообществом — вопрос открытый. Достоверно известно, что как минимум несколько человек в Туле из среды журналистской и полиграфической поздравлениями обменивались. Как бы то ни было — «Повод есть!», и чтобы годовщина выхода в свет первого номера ленинской «Правды», перефразируя дядю Митю из кинофильма «Любовь и голуби», не прошла впустую, поговорим о становлении советской периодической печати в Туле. Тем более что становление это хранит в себе сенсационное открытие.

На газетном фронте

Сила печатного слова тогда и сейчас вещи несопоставимые. Газета — единственный официальный источник информации. Публикация в газете — событие. Для примера, в 1923 году: «несмотря на дороговизну газет, рабочими Оружейного завода выписывалось 7441 экз. «Коммунара», 458 экз. «Известий» (издается поныне. — С. Т.), 298 экз. «Правды» (издается поныне. — С. Т.), 40 экз. «Эконом. Жизни» («Экономическая жизнь» — орган Высшего совета народного хозяйства и хозяйственных наркоматов, издается поныне. — С. Т.), 64 — «Бедноты» (центральная советская ежедневная газета для крестьян. — С. Т.), 1082 — «Дерев. Правды» (орган Тулгубисполкома Совета Рабочих, Красноармейских депутатов и Тульского Губкома РКП(б). — С. Т.), 1662 экз. «Рабочей Газеты» (издавалась в 1922-1932 гг. — С. Т.), 47 — «Труда» (издается поныне. — С. Т.) и 80 — «Гудка» (издается поныне. — С. Т.).

Из журналов наиболее популярными являются: «Красная Нива» — 296 экз., «Безбожник» — 42 экз., «Прожектор» — 43, «Искра», «Огонек» (издается поныне, 21 декабря 2020 года было объявлено о прекращении публикации печатной версии журнала. — С. Т.) и «Работница» (издается поныне. — С. Т.).

Если учесть общее количество газет и журналов, то в среднем 98 процентов всех рабочих имеют по одной газете», — писал «Коммунар» в № 225 (1369) от 7 октября 1923 г.

На квартире супругов Минялло

Первая подпольная типография в Туле была организована в середине 80-х годов XIX века. Она находилась на улице Киевской (ныне проспект Ленина. — С. Т.) в квартире супругов Минялло. «В этой типографии печаталась литература, издаваемая рабочим кружком патронников. 27 апреля 1887 г. эта первая тайная типография была накрыта и заарестована».

В дальнейшем, до 1905 г. тульские подпольные социал-демократические организации своей типографии не имели. Воззвания и прокламации им приходилось печатать на гектографе (копировальный аппарат — изобретение российского инженера М. И. Алисова), шапирографе (усовершенствованный гектограф) и пишущей машинке.

В случае опасности — зарыть в саду

В 1903 году в связи с приездом в Тулу Платона Луначарского — основателя тульской ячейки РСДРП, более известного как брат первого наркома просвещения РСФСР А. В. Луначарского — в городе возобновилась подпольная партийная печать: «из Харькова присылались клише, с которых и производились оттиски. Но без настоящей типографии было трудно работать».

Полноценную типографию приобрели в 1905 году и она сразу стала предметом борьбы между большевиками и меньшевиками. «Типография, можно сказать, переходила из рук в руки и не по добровольному соглашению, при чем иногда меньшевики особенно сильно выслеживали типографию большевиков, чтобы ее захватить».

Не меньший интерес подпольный печатный станок представлял и для жандармов — политической полиции Российской империи.

Участник тульского подполья по фамилии Котельников рассказывал: «Во время повальных арестов в 1907 году едва не был захвачен и печатный станок, находившийся, насколько припомню, в доме бывшего Учетного банка (ныне проспект Ленина, 22. — С. Т.), откуда он был перенесен на Под’яческую ул. (существовала 1-я, 2-я, 3-я и 4-я Подъяческие улицы, какая именно имеется ввиду неизвестно; ныне эти улицы носят названия Томпа, Жореса, Карла Либкнехта, Розы Люксембург соответственно. — С. Т.) и зарыт в саду, откуда оставшиеся не арестованными товарищи — я, Н. Теплов, Пушкин, Н. Андреев и др. перетащили станок в Чулково в дом Раева».

Посылка ценой в свободу?

Описан и такой анекдотический случай, который мог закончиться печально.

«При от’езде в Тверь Михаил Кровов, живший в то время в Туле, не захватил с собой одной большой корзины с домашними вещами, а по истечении месяцев двух, просил письмом, чтобы я (Тявкин) переслал его вещи.

Так я и сделал. Пришел к его хозяйке и спросил, где можно взять вещи моего товарища, мне указали две корзины, стоящие под кроватью, запертые и перевязанные веревками. Потрогав одну, маленькую, я обнаружил что-то тяжелое.

— Сковородки, вероятно, или что-нибудь в этом роде, — подумал я.

И без подозрения отвез корзины на вокзал и уже на другой день отправил в Тверь...

Через некоторое время, этак с неделю, сообщаю своим товарищам, в том числе М. Пузакову, что я отправил в Тверь Михаилу 2 корзины.

— Как две? — с недоумением спросил Пузаков. Ведь Михайлова только одна большая корзина, а другая, ведь со шрифтом и неразобранным набором последней прокламации. После такого сообщения, меня сразу бросило в жар, несмотря на стоявший тогда мороз…

В эту же ночь пришлось ехать в Тверь. Там дубликат на корзину был уже получен. Что делать? Решили ждать, что будет, а прежде всего достать злополучную корзину. Я в тот же вечер уехал в Тулу. Стал в Туле ждать развязки. Оказывается, все прошло благополучно, жандармы не обнаружили, с чем была корзина и, когда ее пришлось получать, как потом сообщил Михаил, то будучи плохо связан, весь шрифт рассыпался...».

Малая родина «Правды»

Помимо разного рода листовок в Туле выходили нелегальные газеты. Первой нелегальной и первой, что особенно важно, большевистской в нашем городе была… «Правда».

Для сведения: та «Правда», в день выхода первого номера которой весь советский период нашей истории отмечали День печати, вышла в свет намного позже, в 1912 году. До этого за пределами России в Женеве, Львове, позже — Вене газета под названием «Правда: Рабочая газета» издавалось Львов Троцким, но тоже, только с 1908 года, а значит пятью годами позже Тулы. Что, как писал «Коммунар», «определенно имеет исторический интерес», так как именно тульская «Правда» — первая «Правда» в России. Вышла она в 1903 году. Редактором ее был Платон Луначарский. Что касается экземпляра этого исторического выпуска, то «он до нас не дошел, а вот № 2 имеется в Истпарте».

Второй номер «Правды» был посвящен знаменитой тульской демонстрации 14 сентября 1903 г., найти его в государственном архиве Тульской области не удалось. Осталось только описание: «помимо статей общего характера, имеются несколько корреспонденций рабочих (будущих рабкоров), эти корреспонденции идут под заголовком: «письма с фабрик и заводов». Помещены письма рабочих: с фабрики Литвака, Патронного завода, тульских мастерских, фабрики Баташева, скобяной фабрики Афанасьева, самоварной фабрики Тулякова и др.

Всего помещено 8 корреспонденций. Все они написаны живо и интересно».

Второй большевистской газетой в Туле была «Пролетарская Правда», издаваемая уже легально, но только с 1917 года после известных февральских событий. При этом, назвать историю большевистских газет в нашем провинциальном городе богатой язык как-то не поворачивается — в столицах и крупных городах Российской империи, Российской республики и РСФСР количество и качество периодических печатных материалов было кратно выше, тем не менее факт тульского происхождения большевистской газеты «Правда» вряд ли удастся оспорить.

* Цитируется с сохранением орфографии и пунктуации первоисточника.