Не сказать, что хороший человек, но плохим его тоже не назовёшь. Мальчишка, лет пятнадцати отроду. Курносый, кудрявый, но коротко стриженный, поэтому не сильно заметен на его макушке вьющийся волос. Помню, смотрит на меня глазищами зелёными, по носу веснушки щедро рассыпаны. А в руках вилы держит, на меня опасливо наставляет.
— Воришка… — шепчет сам себе словно бы. Недоверчиво так, словно поверить никак в это не может.
— Да, — говорю. — Ты только вилы убери, а то убью.
У него руки дрогнули, но вилы не убрал, наоборот насупился, шаг ко мне угрожающе сделал.
— Не посмеешь! — выдаёт, а у самого губы дрожат. — Тебя за такое повесят! Да и я не дамся! Отпусти куру и уходи.
— Не пущу. Она дохлая уже, тебе ни к чему. А мне жизнь спасёт.
Ничего не говорит, смотрит. С меня на птицу взгляд переводит и обратно. Я тогда ещё не до конца понял за кого он меня принимает, за парня, или девчонку их… человеческую. Но что радовало, общался он со мной на равных, и без лжи, как первые встреченные мне люди. Это подкупало. И вместе с тем… в чертах лица его казалось мне что-то смутно знакомое виделось, такое гадкое, едва уловимое, что ускользает без конца, а вроде, как и на поверхности лежит.
А он вдруг вилы то всё же убрал. Улыбнулся мне чуть шутливо, рукой затылок почесал.
— Хорошо, — сказал. — Забирай, только это… я помочь могу. Разделать там. Освежевать. На костре запечь, чтобы тебе с собой удобнее унести было.
Вот тут уже и я нахмурился. Каким бы уставшим себя не мнил, а всё же… эта внезапная доброта смущала. С чего бы вдруг?
— Тебе то это зачем? — спрашиваю.
— А я может тоже… куры запечённой давно не ел. Сейчас же зима, несутся они погано, а жрут за троих. Ты может мне этим даже сподмогнёшь… я знаешь как по мясу соскучился, а где его возьмёшь то в нашей глуши?! Вот я тебе помогу, а ты мне поможешь. Я бы почитай сам… вряд ли бы рука поднялась, всё же куры свои, родные… а мяса то больно уж сильно хотелось…
И давай он без конца говорить. И о том, что неурожай нынче был и погода херовая, а у меня голова уже кругом идёт. Этот простофиля подкупал с головой, конечно, и я решил просто довериться ему и заткнуть поскорее, потому куру ему дохлую и метнул. Он словил достаточно ловко и пошёл к дому, меня за собой зазывая.
Я сначала не пошёл. Но он уверил, что дома никого нет, и что Кэлом его зовут…
Вот тогда и познакомились.
Его то, что я парень, вообще никак не смутило, он это сразу каким-то чутьём понял. И имя моё, Сэтрим, его тоже никак не смутило. А то, что гном… так это я не говорил. Зачем ему? Я его вижу может в первый и последний раз, вот курицу запечём, я наемся, отогреюсь, вот и распрощаюсь с ним навсегда.
Наивная моя тогда душа, даже после скверной ночи, не видела в окружающих особого подвоха. Да и Кэл опасен то, по сути, не был.
Я разве то не учёл, что судьба бывает… шутки такие выплясывает, что диву даёшься, но сейчас не об этом ребята.
Что куда важнее, похлёбка готова, заяц наконец сварился. Давайте поедим, я слышу по урчания в ваших животах, что еда вам необходима сейчас. Впрочем… и я не откажусь.
Трапеза кончилась. Рад, что товарищ ваш в себя пришёл. Вы не смотрите на него и на меня косо, он в порядке будет. Амулет этот хороший, я сам сделал, сам силой напитал, одолжил из одного храма если быть точным… но какая сейчас до этого разница? Главное, что все живы и здоровы, и сыты.
Как вам похлёбка из зайца? Отменная, не правда ли?
Ну я рад, рад. Пусть и перехваливаете явно.
Давайте я продолжу, мне эту историю кажется хочется теперь до конца довести больше, чем вам услышать.
Нравится… ну раз нравится, то тогда слушайте дальше.
Как я сказал ранее, его звали Кэл. Он рассказал мне, что живёт с дядей, что родители погибли ещё очень давно от какого-то морового поветрия, что тогда очень многие полегли и дома их для острастки сожгли, и вроде как лет десять с того несчастья прошло, а селение их всё так же стороной обходят, что торговцы, что другие крестьяне, и потому хереет потихоньку их селение, и застал я их в состоянии жалком, и вообще никуда не годящемся.
Мне этот Кэл понравился даже. Странный парень, может, потому что со мной никто особо по-человечески не разговаривал за последнее время, может, потому что и с Кэлом особо никто не говорил. Дядька его был человек нелюдимый, холостой, вечно на охоте пропадающий, потому и сейчас его дома нет.
И ощущение это вновь кольнуло моё сердце, что не всё нормально здесь, и что совпадение уж больно на лицо.
Но я как бы решил чутьё своё не слушать, мне было хорошо в этом доме и уходить я, ну никак не желал. Не хотелось просто. И мы тихонько общипали курицу, сидя рядышком. Гном, и человек.
Распотрошили её, обмахнули водой и мукой, и бросили к углям. Она зашипела, жиром заскворчала, запах пошёл такой, что диву даёшься. У нас у обоих животы заурчали.
Я помню, как мы смеялись, ждали, что вот-вот приготовится, или не ждали уже…
Такой хороший был вечер, и меня так разморило, от болтовни и тепла.
Что я не заметил, как Кэл наклонился ко мне и поцеловал. А я не против был. Ответил, и…
Смеётесь шпана малолетняя? А вот. И так бывает, я тоже… пусть не человек, но живой, и мне хочется тепла не столько от огня порой, он и так всегда со мной, сколько согреться от другого существа живого. Ага, вижу, что замолчали.
А старший из вас, вижу по глазам, что ещё и понял. Не грусти, малой, всё будет хорошо, я в это истого верю… хотя в тот вечер хорошо не было. Моя сказка, моё тепло, рухнуло в одночасье. Этот сельский паренёк сам себя испугался и поступка своего, как заскрипело крыльцо, дверь резко отворилась.
Завывая и скуля в дом ворвалась с холода собака.
Знакомая такая, одноухая, с подрезанным хвостом. Бросилась к Кэлу, тот охнул.
Мы сидели в странных позах, вроде как обнимались даже… короче картина маслом для того, кто в дом вошёл следом за псом.
Я его не заметил сначала. И вроде только вечерело, но в сельских домах редко бывает светло, окна крошечные, с натянутой кожей, вместо стёкол, и тусклые отсветы лучины, иногда, где побогаче каганцы… но это не в нашем случае. Там и лучины не было, лишь угли в топе. И за этими углями я только фигуру то и заметил
Кэл сразу давай оправдывать:
— Дядь, я не то… ты не думай, я…
А этот заорал на весь дом:
— ВЕЕЕДЬМА, ТВАРЬ, ТЫ ЕЩЁ И ЕГО ПОСМЕЛА, СУКА, ПРИВОРОЖИТЬ?!
Мне захотелось этому мудозвону каким-то макаром донести, что парень я, мать его за ногу. Что не ведьма, что тупое совпадение имеет место быть. Хотелось… да позже, а в тот миг я растерялся до ужаса, у меня всё сошлось, и узнавание, и прошлый вечер вспомнился, и эта тварь, что пыталась меня снасильничать. И товарищ его, которого я… ну того.
И он снова выхватил нож. Пёс заскулил и бросился прочь, Кэл заверещал, прося дядьку успокоиться. А этот, не видя особо, не осознавая, что творит, набросился именно, что на Кэла, потому что тот между нами встал.
Кажется, защитить меня хотел. Он мне тогда нравился очень, и… защищал меня кто-то так, первый, после сестры. А этот ещё и не гном. И человек, пусть первый знакомый, но то что с нами было и его доброта… у меня сердце дрогнуло и я интуитивно потянулся к дару, а тот к затухающим углям, и выпил их вмиг, и хата погрузилась во мрак, чтобы в следующий миг вспыхнуть.
Я сжёг его. Вместе с домом.
Тушил потом обожжённого, полубезумного Кэла в снегу. Его здорово потрепало, кожа на щеке пузырилась. Волосы на затылке обгорели. На руке, чуть ниже плеча рана, глубокая, пусть он рукой её зажимал, а кровища хлестала и снег окрашивался быстро в алый.
Я знал, что он умрёт так. Знал, что местные уже бегут к нам, слышал по ору и причитаниям баб.
Времени не оставалось, и они его ведь, ну никак не успевали спасти. И я отодрал его руку от раны. Там страшно было, кусок порезанного мяса и перечёркнутые чёрные нити вен, хлещет изнутри маленький фонтанчик, тёмно-алый.
Я рану своими длинными ловкими пальцами по краям обхватил, и что есть силы сжал. Кэл заверещал, а у меня слёзы по глазам текут, ненавижу кому-то делать больно, но иначе там было нельзя, и я силу призвал и выплеснул разом. Ш-вах!
И всё. Рана затянулась коркой горелого мяса. Кэл в забытьё рухнул, а я на подкашивающихся ногах понёсся прочь.
Бежал что есть сил, только у кромки леса обратно обернулся и обнаружил, что не гонится за мной никто, что горстка местных, человек так из пяти, пытается пожар потушить. Что к Кэлу даже никто не подошёл, их больше всего интересовало в этот миг, что огонь может на их избы перевестись. Что они могут без крова остаться. А что рядом человек умирает, так это плевать.
Я мог потушить тот огонь. Силы последние потратить, рухнуть без сознания, но мог даже на расстоянии ста шагов, пламя с избы заставить к земле тянуться и к снегу… но я не стал. Сплюнул копоть и сопли, набежавшие от слёз. И побрёл дальше. Они рано или поздно могут что-то заподозрить. Могут…
Но никто по итогу и не пошёл за мной.
Я блуждал по лесу не знаю сколько. Дня три, наверное. Лишился на руке одного пальца, мизинца на левой, и двух на правой ноге. Почернели, и я их в какой-то момент отрезал, рану прижёг. Охотничий кухонный ножик гномьей работы, у меня был с собой в небольших поножах.
И вроде как больно было до ужаса, а с тем, что на сердце – не сравнить.
