realiy_gizny

2. Сборник Заветных сказок — годится исключительно для взрослых, детям вообще ни одной сказки из этого сборника читать нельзя.

3. Сборник Детских сказок — наиболее подходящий для детей. Более того, сказки специально для детей были отобраны Афанасьевым из трёхтомника.

Именно о третьем пункте этого списка далее пойдёт речь. Началось всё с письма одного знакомого А. Афанасьева. «Книжки ваши надобно прятать, чтобы их не затаскивали в избы, а дети слушают их охотнее всех нравственных рассказов и повестей». Известный учёный-языковед И. Срезневский написал собирателю о книге «Русских народных сказок», что его шестилетний сын «заполз в неё своими глазёнками». «Вследствие этого, — продолжал Срезневский, — я, в должности отца, обращаюсь к вам с всепокорнейшей просьбой: нельзя ли вместе с этим изданием для учёных печатать сказок и для детей — голый текст, литературным правописанием, с переводом слов на общепринятые (под строкой) и с выпуском тех сказок, которые детям читать некстати? [очевидно, имелось в виду как раз противоположное — невыпуском — моё примечание]» Срезневский также посоветовал проиллюстрировать книжку: «Покупателей будет много, пользы много, радости много...» А ещё пообещал найти среди своих документов «списки сказок», которые тоже могли бы пригодиться и войти в состав сборника.

Желание учёного совпало с намерениями самого собирателя сказок. Впрочем, прошло несколько лет, прежде чем Афанасьев смог начать работать над детской версией «Сказок...». Преград было немало: это и нелёгкая работа над завершением грандиозного сборника сказок, и затем отстаивание своих трудов перед цензорами, все возникшие трудности переделывания, исправлений... Это и начавшаяся тяжёлая болезнь учёного, которая в конце-концов доведёт его до могилы. Выход «Детских сказок» вообще был последней радостью известного собирателя. В общем, препятствий для начала работы над детской версией сказок было предостаточно. И даже издавая детский сборник, Афанасьев столкнулся всё с теми же цензорами.

Так, например, цензор не хотел пропускать сказку «Солдатские проказы» — она наподобие знаменитой «Каши из топора» — поскольку в ней происходит высмеивание старого человека (а скупость, жадность и вредность в расчёт не берутся, хотя высмеиваются именно эти качества, а вовсе не пожилой возраст). Ну хорошо, давайте ещё сказку о рыбаке и рыбке запретим тогда, там тоже над старухой смеются, несостоявшейся «владычицей морской» (или даже Богородицей? Кем она там хотела стать?). И сказку о вороне, солнце и месяце, потому что и там тоже высмеивается глупость старика со старухой, которые пытаются делать всё так, как делают солнце и месяц, подражать им (жарить яичницу без огня, например).

Также не хотели помещать сказки, где матрос взял верх над генералом («Морока»), а девочка семи лет (Семилетка) перемудрила самого царя. Это вообще просто замечательно. Потому что с таким же успехом нужно вообще половину сказок тогда запрещать, ведь очень часто, с завидной регулярностью, главным героем является какой-нибудь Иванушка-дурачок или младший сын царя, тоже Иван и тоже дурачок, и в итоге он тоже побеждает царя (не отца, чужого), женится на девушке, на которой хотел жениться сам царь, а этот царь в итоге оказывается либо побеждённым, либо мёртвым.

Кроме того, в сказках обнаружили вредные идеи: якобы они оправдывали «своекорыстную хитрость, обман, воровство». Да, это и правда подлежит осуждению, но не в детских же сказках! Лиса — персонаж всем известный своей хитростью, так ведь родители сразу же объясняют своим детям, что лиса поступает плохо, что её хитрости не во благо, да и немало сказок с участием лисы (из трёхтомника) оканчиваются неблагоприятно для неё самой, она по справедливости наказана: то лишится обеда, то за ней собаки гоняются, а иной раз и догоняют и разрывают! Мораль сей басни очевидна... Есть ещё сказки про таких же хитрых, как и лиса, плутишек, воров или даже тех же младших царевичей и дурачков... Ну что ж, в сказках без этого никуда. Уже в мифологии древних стран и народов встречаются хитрые т. н. трикстеры, своеобразные комики, причём шуточки у них бывают очень злые, намного хуже проделок какого-нибудь Симеона-вора ("Семь Симеонов"). Потому что такова жизнь нелёгкая, приходится иногда идти на хитрость... Заметьте, что часто герои русских народных сказок первыми зло не причиняют, а лишь в ответ. Таковы сказки о младшем в семье брате, о любимой (или напротив нелюбимой) дочке, падчерице. И нередко персонажи имеют дело со злыми силами вроде людоедски настроенной Бабы-Яги, или похитителя невесты Кощея Бессмертного, или Змея Горыныча, который влюбляется в сестру главного героя и замышляет вместе с ней, как бы им убить брата...

Помимо того, сказки осуждались цензорами за высмеивание разных попов, дьяков — и якобы отсюда следовало, что высмеивались религия, православие, что было очень и очень плохо и тоже печати не подлежало. Опять же, на самом деле в сказках высмеивались не основы религии, не её положения, ни она сама, а именно — отрицательные качества этих самых попов и дьяков, их недостатки, пороки и прегрешения.

А вот уже совсем курьёзный случай. «Детские сказки подходят печатанием к концу, и, вероятно, в будущем месяце выйдут в свет. Цензура решительно не дозволяет детям иметь понятий о различии полов в животном царстве...» (письмо некоему Якушкину от 12 сентября 1870). Имелось в виду, что везде, по всем текстам сказок сборника слова «жеребец», «кобыла», «кобель» были заменены словами «лошадь» и «собака» (кстати, это обстоятельство ответило на мой давний вопрос, почему иногда в сборнике Афанасьева попадается "собака", вроде бы женского пола, а потом в этой же сказке к ней обращаются уже как к нему: видимо, забыли исправить обратно). «Жаль, — иронизировал Афанасьев, — что не попалась ему [цензору] под перо сказка о петухе и курице; наверно — он обратил бы и того, и другую — в птицу...».

Даже к сборнику целиком отношение было отрицательным, поскольку Афанасьев представлял собой направление демократическое, которое не одобрялось властями. Его сказки называли «вредными, не соответствующими требованиям образования и воспитания». Член совета при министре внутренних дел П. Вакар считал сказки «особенно вредными для простолюдинов». Афанасьев спрашивал у вышеупомянутого уже Якушкина: «Не прислать ли к тебе про всякой случай десятка два-три экземпляров «Сказок»; может, и в Ярославле найдутся дети, которым отцы и матери не побоятся давать читать сказки» (письмо от 3 октября 1870 года). Даже вот до чего доходило... Несмотря на многие трудности, связанные с публикацией сказок, собиратель верил, что его сборники «ещё послужат России». Так и случилось — кто будет отрицать, что на сегодняшний день сказки именно сборника Афанасьева (впрочем, не Заветных и не Детских сказок) встречаются наиболее часто: как в библиотеках, так и в интернете по запросам пользователей в первую очередь выдаёт именно его...

Использованные источники:

Детские сказки Афанасьева // Аникин В. П. К мудрости ступенька. О русских песнях, сказках, пословицах, загадках, народном языке: Очерки / Рис. А. Бисти. — М.: Дет. лит., 1988. — 176 с., ил.

Александр Николаевич Афанасьев и его фольклорные сборники // Народные русские сказки. Из сборника А. Н. Афанасьева. / Тексты для настоящего издания отобраны В. П. Аникиным; Вступит. статья и словарь малоупотребительных и областных слов В. П. Аникина. Художник Т. Маврина. — М.: «Художественная литература», 1982. — 320 с.

А ведь она следила за своим здоровьем, в отличие от предшественницы – «дщери Петровой» Елизаветы. Главным для Екатерины Алексеевны был режим. Она ложилась и вставала всегда в одно и то же время, была крайне умерена в еде, а из алкоголя жаловала лишь рейнское вино, причём разбавленное соком так, что от градусов там мало что оставалось. Каждое утро Екатерина совершала прогулку по дворцовому саду, косметикой не пользовалась вовсе, старалась часто бывать на воздухе и ездить верхом.

При этом назвать её здоровой было нельзя. С юных лет принцесса Ангальт-Цербстская подвергалась простудам и частым мигреням (головным болям). Но императрица всегда старалась не показывать на публике своё плохое состояние. Наоборот, как отмечали современники, у неё всегда был «прекрасный цвет лица, живые и умные глаза».

А что же доктора? Им Екатерина не доверяла, предпочитая все хвори переносить на ногах и посмеиваясь над их попытками после малейшего чиха пичкать её порошками и снадобьями. Если боли длились несколько дней, она допускала до себя доктора Роджерсона, методы лечения которого не отличались разнообразием – первым делом он всегда пускал кровь, а потом по результату применял прочие лечебные средства.

Когда императрице пошёл седьмой десяток, показывать на людях крепость здоровья и духа стало сложно. Пугачёвщина, смерть Потёмкина, переживания, связанные с Великой французской революцией – всё это серьезно повлияло на здоровье Екатерины. Она сильно располнела, участились мигрени и стали опухать и болеть ноги.
В серьёзное препятствие для государыни превратились лестницы: в Царском Селе для её удобства даже сделали пандусы, по которым государыня спускалась в парк.
Ни о каких длительных прогулках уже не могло быть и речи – императрица лишь по 20 минут сидела в беседке и потом, опираясь на руки камердинеров, поддерживающих её с двух сторон, возвращалась к себе в покои.

При этом отношение к докторам у неё не изменилось, да они ничего и не могли поделать ни с её головными болями, ни с опухшими ногами, на которых стали образовываться маленькие язвочки.
За год до смерти она писала своему приятелю немецкому барону Фридриху Гримму:
«Вот уже двенадцать дней как я почти ничего не ем и совсем не сплю, а доктора глупы. Я из сил выбиваюсь, толкуя им, что это просто спазмы. Наконец сегодня я потеряла всякое терпение и начала лечить себя от спазмов, стала употреблять самые сильные лекарства от этой болезни, и вот я спала после этого целый час, и вот доктора все дураки, а я права».

Вообще, самолечение – это был конёк Екатерины. А тут ещё её последний фаворит Платон Зубов стал настойчиво советовать лечить язвы на ногах соленой морской водой. Из Крыма приехал греческий полковник Качиони и после его нескольких процедур и компрессов ранки на ногах закрылись. Екатерина воспряла духом, и осень 1796 года провела на подъеме.
«Я весела и чувствую себя лёгкою, как птица», – писала она в ту пору Гримму.
Но доктор Роджерсон не разделял оптимизма императрицы, предупреждая, что закрытие ранок на ногах может повлечь за собой кровоизлияние в мозг.
Как в воду глядел...

5 ноября 1796 года Екатерина проснулась в 7 часов. Это роковое утро историки могут описать детально благодаря воспоминаниям графа Ростопчина, которого сама императрица называла не иначе как «сумасшедший Федька» (озлобленный на него Никита Панин писал, что Ростопчин исполнял при дворе роль буффона, т. е. придворного шута).

Утро было обычным для Екатерины. Она оделась, легко позавтракала, выпила неизменную чашечку кофе, побыла несколько минут в кабинете, а потом прошла в гардероб, где «никогда более 10 минут не оставалась».
Прошло полчаса, а её всё не было. Тогда камердинер Екатерины Захар Зотов решился зайти в гардеробную. Там он увидел императрицу, лежавшую без чувств на полу с закрытыми глазами. Цвет лица её был багровым, из горла шли глухие хрипы, а в уголках рта выступила легкая пена.

Прибежал доктор Роджерсон, внук Александр, графы Орлов и Безбородко. Сообща попытались переложить государыню на софу, но сделать это не получилось.
Отчасти потому, что, падая, Екатерина подвернула правую ногу, а отчасти из-за веса императрицы. Решив не беспокоить её лишними движениями, с софы просто сдернули алый сафьяновый матрац и сообща перекатили на него тело самодержицы.
Роджерсон немедля пустил кровь из руки и втёр в ноги мазь из шпанских мушек. Однако все эти действия оказались бесполезными.
Было ясно, что Екатерина в себя не придёт – после сильнейшего апоплексического удара (инсульта) шансов на выздоровления не было никаких.

Ей ещё несколько раз пускали кровь, давали рвотные порошки, но всё без толку. Агония Екатерины длилась целые сутки. На бедную женщину было страшно смотреть – она так и не пришла в себя, и с багрово-красным лицом лежала на боку на матраце, на полу в своей гардеробной, исторгая из горла глухие хрипы. Служанки беспрестанно вытирали шедшую ртом пену, а к вечеру горлом пошла густая чёрная кровь.
В 10 вечера 6 ноября 1796 года Екатерина II скончалась.

Рядом с ней находился нелюбимый сын Павел Петрович, который примчался из Гатчины, как только получил известие об ударе, разбившем его мать.
Поскольку никакого завещания не обнаружили, новым монархом стал он.
16-го апреля 1797 года Павел был коронован в Успенском соборе Московского Кремля.
Своим первым указом он отменил установленный Петром Первым порядок престолонаследия по завещанию и определил четкий порядок наследования российского престола.
Согласно указу, наследование должно вестись исключительно по мужской линии, по старшинству наследников. И только в случае смерти всех наследников по мужской линии, на престол могла взойти женщина.

23-24-го марта 1801-го года граф Па́лен (генерал-губернатор Санкт-Петербурга), Платон Зубов (последний фаворит Екатерины Второй) и Леонтий Бе́ннигсен (отставной генерал-лейтенант, отправленный Павлом в отставку за близкие отношения с семейством Зубовых) при согласии Александра Павловича организуют заговор, чтобы заставить Павла Первого отречься, но убивают его в Михайловском замке.

Я думаю, что Александр всё-таки наивно верил в возможность отстранения отца от власти без лишения его жизни. То, что ему пришлось стать косвенным соучастником убийства отца, было проклятием всей его жизни.
При этом я уверен, что сами заговорщики изначально планировали убийство императора.
Царствование Павла I продлилось чуть больше 4-х лет.
По официальной версии 46-летний император скончался от апоплексического удара.

В 2029 году в России планируется празднование 300-летия со дня рождения императрицы Екатерины Второй (Екатерины Алексеевны, Екатерины Великой).
Это решение было подписано президентом РФ Владимиром Путиным в сентябре 2025 года. Решение принято, «учитывая большое значение реформ Екатерины II для истории России»

В дальнейшем с династией Романовых произошло ещё немало таинственных и трагичных происшествий:
Тайна смерти Александра Первого (старец Фёдор Кузьмич);
смута при вступлении на престол Николая Первого (восстание декабристов);  
убийство Александра Второго (террор народовольцев);
убийство царской семьи и большинства других представителей династии Романовых (большевики после Октябрьской революции).
Но внутренних дворцовых переворотов после смерти Павла Первого в истории династии больше не было.
А с убийством семьи Николая Второго и ближайшего круга его родных перестала существовать и сама династия Романовых.

На этом цикл статей «Как умирала династия Романовых» будем считать завершённым.

Третья цель - предоставление ВСЕМ некоторого минимума знаний для эффективной жизнедеятельности, в том числе, и практических, вроде того, что пальцы в розетку совать нельзя, сломанную руку надо зафиксировать, а незнание закона не освобождает от необходимости его исполнять.
А тем, кто подаёт надежды на нечто большее, уделять особое внимание.

Эти три цели обязательны. Выделить одну из них и сказать: "это главная цель", нельзя.

И внешнее впечатление действительно соответствовало характеру императрицы. Она очень любила увеселения и превратила свою жизнь в бесконечную череду праздников.
Балы следовали один за другим, иногда их разбавляла охота, к которой Елизавету ещё до восшествия на престол пристрастил юный племянник Петр II.

Распорядок дня императрицы был путанный. Складывалось впечатление, что его и вовсе не существовало.
Вот как писал о ней писатель и публицист Казимир Валишевский, известный автор биографических произведений про русских монархов:
«Беспорядочная, причудливая, не имеющая определённого времени ни для сна, ни для еды, ненавидящая всякое серьёзное занятие, чрезвычайно фамильярная и вслед затем гневающаяся за какой-нибудь пустяк, ругающая иногда придворных самыми скверными словами, но обыкновенно очень любезная и широко гостеприимная».

Легкомысленное отношение к жизни не могло не сказаться на здоровье государыни.
А на него до поры до времени Елизавета не обращала особого внимания.
От отца ей, помимо характера, достались ещё и наследственные болячки в виде склонности к простудам и, что главнее, – эпилепсии.
Припадки начались у неё ещё до коронации, но были они кратковременными, не тяжёлыми и проходили без последствий. Со временем Елизавета научилась просто игнорировать их.

Гораздо сильнее её волновала полнота, к которой она была предрасположена.
Тут государыня на помощь призывала врачей, которые составляли мудреные диеты и пичкали её порошками и микстурами. Но что толку в аптекарских снадобьях, если на масленицу Елизавета за раз поглощала по две дюжины блинов, наваристые щи, буженину и квас.
И всё же до поры до времени ей удавалось держать себя в теле и без устали веселиться на придворных балах и маскарадах.

Но, как говорит старая поговорка (верная для того времени): «Бабий век – сорок лет».
Едва перешагнув этот рубеж, Елизавета стала неотвратимо меняться. Распиравшую её полноту больше не удавалось сдерживать никакими снадобьями, диетами и тугими корсетами.
А главное, наружу вылезли все те болячки, которые до поры до времени дремали в организме.
Эпилептические припадки стали чаще и длиннее, иногда после них она не могла какое-то время внятно говорить. Участились носовые кровотечения, стало болеть сердце и опухать ноги.

Но всё это для неё было по-прежнему несерьёзно. Боль отступала, припадки заканчивались, кровь унималась, и вот Елизавета вновь была готова вести привычный образ жизни.
Это не значит, что она махнула рукой на здоровье – докторов при ней было множество. Проблема заключалась в другом – в характере Елизаветы. Сразу после приступов и болей она была прилежной пациенткой, исправно пила все порошки и микстуры и соблюдала диету.
Но стоило только ей почувствовать себя лучше, как все лекарства летели в ведро, бульоны сменяли кулебяки и щи, а место докторов занимали портные и цирюльники.

Но вечно так продолжаться не могло. Первый тревожный звоночек прозвенел в 1758 году.
Во время службы в царскосельской церкви на праздник Рождества Богородицы Елизавета почувствовала себя дурно, вышла на крыльцо и потеряла сознание. Рядом не оказалось никого из её свиты, а простые люди, собравшиеся вокруг, молча стояли рядом, боясь даже подойти к императрице. Когда, наконец, прибежали врачи, Елизавету подняли, уложили на принесённый срочно диван и пустили кровь.
Она долго не приходила в себя, а когда открыла глаза, никого не узнала и невнятно спросила: «Где я?».

После этого случая здоровье императрицы стало ухудшаться на глазах. Она всё чаще проводила время во дворце, стала игнорировать увеселительные мероприятия. Внешне Елизавета всё еще была хороша и даже привлекательна, но её организм представлял собой одну большую руину. Часто, и без видимой причины, шла носом кровь, а к концу 50-х к ней добавились ещё и кровотечения из пищевода.
Кожа на ногах покрывалась противной мелкой сеточкой вен (то, что сегодня называется целлюлитом) и незаживающими варикозными бляшками.
Её мучили головные боли, стало без видимой причины покалывать сердце.

1761 год – предпоследний в её жизни – она провела, не вставая с постели.
Там же в спальне принимала министров и портных. Первых – по государственной необходимости. Вторых – для радости и увеселения. Даже понимая, что ей уже не встать на ноги, Елизавета не могла себе отказать в слабости обладания новым нарядом.

В ноябре 1761-го болезни резко усилились. К кровотечениям добавился сильный кашель, с которым выходили сгустки крови. Это сопровождалось головными и сердечными болями.
В общем, Елизавета умирала, и она прекрасно это осознавала.
В новом 1762 году у неё случился сильнейший приступ эпилепсии, после которого она пролежала в беспамятстве целые сутки. 3-го января государыня пришла в себя, попрощалась с близкими, передала своему последнему фавориту, графу И.И. Шувалову, ключик от шкатулки с драгоценностями и ещё целые сутки медленно угасала в агонии.
5 января 1762 года у неё пошла горлом кровь, которая сопровождалась сильными судорогами. Этот приступ Елизавета Петровна пережить уже не смогла...

Её племянник Пётр, получивший по романовской традиции отчество Фёдорович, все эти дни дежурил в приемной, не желая входить в спальню к тётушке.
Когда из её покоев вышел фельдмаршал Никита Трубецкой и провозгласил, что отныне «государствует его величество император Петр III», тот немедленно умчался к себе, принимать долгожданную власть.

Если бы знал Пётр Фёдорович, как мало отмерила ему история...
Об этом – в следующей части цикла «Как умирала династия» Романовых».

Однако «благоверная» была женщиной крайне далёкой от политических интриг, лишённой каких бы-то не было властных амбиций. Да и к государственным делам внимания не проявляла, отдав их на откуп Христофору Миниху.
Анну Леопольдовну больше интересовал её первенец Иван – будущий император, которого она окружила заботой и любовью.

Её предупреждали, что «петрова дщерь» Елизавета готовит дворцовый переворот.
Но Анна Леопольдовна отказывалась верить в такое вероломство, ведь Елизавета клялась ей в верности и обожании.
Однако ночью 25 ноября 1741 года дочь Петра в чрезвычайно шедшем ей гвардейском мундире во главе роты гренадеров появилась в Зимнем дворце. Охрана ей не препятствовала, и Елизавета прошла в спальню Анны Леопольдовны.
– Сестрица, пора вставать! – разбудила она ничего не понимающую правительницу.
А та, по свидетельству очевидцев, совершенно не сопротивлялась перевороту, а лишь только попросила не делать зла ей и детям.

Зла и не было. Было непонимание – что делать со свергнутой регентшей, а главное, с некоронованным императором Иваном Антоновичем.
Елизавета была женщиной капризной, властной, но при этом добросердечной и набожной. Первоначально она собиралась выслать всю Брауншвейгскую семейку назад в Германию, да и забыть о них.
Но окружение убедило её, что такой поступок будет опасен не только лично для новой государыни, но и для всей Российской империи. А против интересов государства Елизавета пойти не могла. Поэтому Анна Леопольдовна, её муж Антон Ульрих, 2-летний Иван VI Антонович и малютка-дочь Екатерина после нескольких переездов (Дюнамюнде под Ригой, Ораниенбаум) оказались на Белом море, в Холмогорах, где и провели в заключении почти всю свою жизнь.

38 лет длилось заключение Брауншвейгского семейства. Условия то улучшались, то ухудшались, но неизменным было одно – Анна Леопольдовна, четверо её детей (дети у Анны с Антоном, невзирая на неволю, продолжали рождаться) и муж оставались пленниками императорской власти. Век «правительницы» Анны оказался недолог – после рождения пятого ребенка она скончалась от послеродовой горячки в 27-летнем возрасте.

Когда Ивану Антоновичу исполнилось 4 года, его отняли от матери и больше за свою короткую жизнь он её так и не увидел. Отца и братьев-сестёр тоже. Некоронованного императора-узника содержали под строгой охраной там же, но отдельно от остальных. Он жил на своей половине дома, разделённого глухой перегородкой на две части.
Дни его проходили однообразно – короткая прогулка за высокой изгородью да сидение в четырех стенах.

Несмотря на запрет общения, его выучили чтению и письму, а также нашлись доброхоты, которые рассказали Ивану правду о его происхождении. Но что ему было делать с этой информацией, если с детского возраста он видел подле себя только вооружённых солдат, да местного священника?
Так в тоске и печали проходили дни безымянного узника.

А в империи тем временем развернулась небывалая компания по стиранию памяти об императоре. Его имя отовсюду старательно вымарывалось, из учреждений убирали документы с упоминанием Ивана VI, а из денежного обращения – монеты с его изображением. Причём с 1745 года хранение таких денежных знаков приравнивалось к государственному преступлению.

По мере взросления Ивана режим его содержания становился строже. В 1756 году 16-летнего подростка под покровом ночи вывезли из Холмогор, где он жил хоть за стенкой, но рядом с семьей, и отправили в Шлиссельбург, в одиночную камеру. Она и стала его домом на 8 следующих лет. Елизавету сменил на престоле Петр III, его – Екатерина II, а в крепости всё томился самый высокородный узник Российской империи.

Круг его общения сводился только к двум стражникам – прапорщику Ивану Власьеву и сержанту Луке Чекину. Именно им Екатерина Вторая подтвердила данный ранее строжайший приказ – лишить высокородного узника жизни, если будут попытки его освободить. В 1764 году это произошло.

Историки до сих пор не знают, откуда подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Миро́вич узнал главную государственную тайну империи. Но став её обладателем, он задумал освободить «безымянного узника» и возвести его на трон вместо «узурпаторши» Екатерины.
Идея была бестолковой. И не по воплощению, а уже по своей сути. 23-летний Иван Антонович совсем не походил на человека, способного управлять страной. Мало того, были серьезные опасения в его психическом здоровье. И они не были беспочвенными – 21 год из 23 он провёл в заточении без общения с внешним миром.
Какое уж тут адекватное состояние...

Но для Мировича главным был результат «здесь и сейчас» – освободить из заточения Ивана, а потом воспользоваться им как неким знаменем, под сень которого начнут стекаться все недовольные правлением немки Екатерины.

4 июля 1764 года подпоручик Василий Мирович заступил в командование караулом Шлиссельбургской крепости. Ночью он поднял солдат в ружьё, приказал закрыть ворота, арестовал сонного коменданта и двинул свою немногочисленную команду на казарму, в которой содержался Иван Антонович.

Однако персональная охрана «безымянного узника» всё сделала согласно секретному указу. Власьев отворил дверь, а Чекин проткнул шпагой тело спящего Ивана. Убедившись, что пленник не дышит, стражники сдались Мировичу.

Так окончил свои дни самый несчастный император династии Романовых.
По трагичной иронии его смерть оказалась самой быстрой и безболезненной среди всех царственных особ.
И что самое печальное, она была закономерной – вряд ли Ивану VI позволили бы жить. Слишком явной была угроза в его существовании и слишком много оно давало соблазнов поменять ход истории.

Но вернемся на 20 лет назад. Легко и играючи взявшая власть Елизавета, так же легко с нею и справлялась. Но за суматохой праздников и чередой развлечений она как-то совершенно упустила вопрос своего здоровья. А оно у «дщери Петровой» было отнюдь не железным.
Смерть императрицы Елизаветы Петровны – тема следующей части цикла "Как умирала династия Романовых".