18 января 2026. Здравствуй, дорогой дневник! Все пошло по п%:;*е. В только-что лет попробовал приготовить косулю. Очень понравилось блюдо. Остался еще один кусочек, обязательно повторю. Рецепты и способы приготовления в интернете не смотрел, доверился интуиции.

А сейчас покажу как я это сделал.

Мясо получилось вкусное, нежное.

Чрезмерное употребление алкоголя может нанести вред здоровью.

Спасибо за внимание. Приятного аппетита.

Стоял последний день августа, жаркий и удушающий. По грунтовой дороге мимо садов, питаемых природными родниками следовала старенькая ауди. С нетерпением автомобиль ожидали в особнячке на холме. Возле дома в бассейне плескались радостные девушки, а за барной стойкой рослый детина делал коктейли. Смех, солнце, радость и мартини с оливкой.

В верхней комнате, среди подобранной со вкусом мебели седовласый мужчина смотрел вниз. Он оглядывал маленькую, с коготок, машину и чувствовал, как его охватывает счастье.

Хозяин особнячка коллекционировал резные вещицы из ценных пород. Именно эта коллекция и способствовала существованию его богатства. Солдатики из амаранта, шахматы из лунного эбена, агаровые амулеты.  

Его звали Томас Элфорд и мир представлялся ему местом праздным, щедро осыпающим дарами своими тех, кого господь сделал избранными. 

Ауди въехала в соседний дворик гостевого дома.

Смущенно ухмыляясь сбегал он по лестнице как угорелый и подлетев к машине рванул дверь так, что чуть не оставил ее в руке.

Из салона выглянуло грубое шрамированное лицо человека по прозвищу Ганс.

- Вы меня так без машины оставите Томас.

- Ох бросьте, бросьте братец эти ваши брюзжания! Лучше скажите – вам удалось?

- Да.

Элфорд засиял от счастья и подпрыгнул на месте.

- Господи, Томас, – сказал мрачный тип. – В вашем возрасте поменьше эмоций, шестой десяток, а вы скачете козленком.

- Давайте!

Ганс горой вырос перед Элфордом и вручил ему замотанный в грязную ткань предмет.

Седовласый посетовал:

- Дорогой Ганс, во что это, черт побери, вы завернули его? Почему все такое грязное?

Низкий голос произнес:

- Это кровь.

- Ну так вытерли бы и обернули бы в чистое, – торопливо сказал Элфорд.

- Вы когда-нибудь задумывались, Том, как я добываю эти вещицы?

- Оставьте, братец, оставьте эти истории для дружков из паба.

Седовласый извлек фигурку и щурясь, принялся разглядывать ее на свет.

Она была не более семи сантиметров в длину, четко вырезанная из черного габонского эбена цикада, держащая в передних лапках пчелу. Жутковатое, насыщенное темной краской насекомое смотрело на Томаса необъяснимым внимательным взглядом от которого мужчину обдало жаром.

- Зловещее я вам скажу существо, Том.

- Не то слово, – согласился тот. – Цикада пчелоед, фантазия мертвых, неподобающее нашему миру. У нее много подобных имен, говорят ее выточили ножом, принесенным из чужой реальности. Минуту назад я задыхался от восторга перед этим чудом, а теперь она пугает меня до обморока.

С неба раздался крик. Прежде невиданные птицы парили в небесах над бассейном с девушками. Оглушительно вопя трудноразличимые создания выпускали из когтей какие-то ошметки.

- Боже, – сказал человек со шрамом. – Да это же чужая кожа!

В тот же день гости разъехались. И Элфорд очутился в полном одиночестве.

Пришел поздний вечер.

За столом, в тишине, при свете лампы он разглядывал маленький шедевр, словно ждал, как ему откроется некая тайна. Тот, кто высекал ее, не упустил мельчайших деталей: витражный узор на крыльях и тонкие жилки, голова подобная рыцарскому шлему, и приятное на ощупь, будто пульсирующее, брюшко. А пчела! Эти щеточки на лапках, этот мех на груди, эти прозрачные крылышки! Да она же вот-вот зажужжит. Он поглаживал ее, оставляя следы пота на черном дереве.

На цикаду пришел заказ из Азии, от богатого чудака, уединившегося от мира на белом маяке.

Что же Элфорд знал о ней? Обнаружили ее в начале 20-го века у подножия горы Кавагебо, во время грозы, что высекала искры из камня – так гласит легенда. Множество людей владели ею и с каждым случались вещи странные. Кто-то слышал от нее божественный шепот, кто-то уверял, что, усевшись верхом на увеличенную в размерах цикаду путешествовал по аду, а один юноша, случайно уколовшийся жалом пчелы, свято поверил в полученную способность перевоплощаться в жуткую птицу гарпию. Он даже выпал из окна в предвкушении полета и, естественно, остался инвалидом.

Однако несмотря на дурную славу она все еще оставалась предметом обожания и вожделения многих коллекционеров. 

Из ночной улицы подул ветерок и хлопнул рамой широко распахнув окно и освежив воздух в комнате. Сквозь стук Элфорд услышал голоса. Он выглянул вниз, но двор был пуст и в соседних домах давно померк свет. Тогда он решил, что переутомился и убрав цикаду в ящик стола отправился спать.

Сон напоминал видение. Томас в чем мать родила с горящей свечой стоял у края водоема в ночном лесу, а низкорослые ночные существа похожие на улиток обмазывали его ноги холодной слизью. Они велели заглянуть в омут и забормотали заклинания. Освещенная свечой вода, подернутая трепещущими капельками света, постепенно приходила в движение. Источая ледяной хлад, она закручивалась в воронку и обороты ее все ускорялись. Древние деревья захлопали ветвями, бормотание улиток перерастало в дикие крики. В центре водоворота открылась широкая пасть, в которой, бултыхался младенец, обернутый кровавой плевой. В ужасе и отчаянии Элфорд бросил свечу в воду и с воплем упал с кровати.

Его охватил страх. Страх въелся в каждую пору тела, а тело смердело старческим запахом, и он принял факт, что достиг уже того возраста, когда неприятен женщинам, а они терпят его лишь за щедрость. Том и раньше понимал это, но сейчас чувство стало обостреннее, как никогда острее и омерзительнее. Он был неприятен себе, он видел в себе старика, что молодица и порою ведет себя нелепо, он посмешище. Его душа оказалась отравлена стыдом. Он признал, что является лишь увядающим телом, которое страшится смерти. Откуда взялось это самоунижение? задавался он вопросом, но был не в силах побороть эти мысли. 

Он поднялся. Включил настольную лампу. Его вниманием завладела заколка, лежащая на столике. Ее владелицу зовут Вероника. Ей девятнадцать, ее мучает отец и изводит мать. А добрый старина Том, дает ей временами приют и почивает порошочком.

Ночные образы ушли, но теперь ему мерещилось, что какие-то люди бродили за стенами, и кто-то заглядывал в книги, стоящие на полках в его доме. По коже змеился озноб.

Он прислушивался к царапающим звукам, доносившимся из его кабинета, чудилось что шепотом кто-то окликает его. Затем он услышал, как хлопнул ящик стола и что-то застрекотало в соседней комнате. Подозрительно озираясь он вышел в коридор и включил свет. Тишина. Тогда медленно он приоткрыл дверь кабинета и щелкнул выключателем.

Так и есть – ящик стола открыт. Он заглянул в него. Пустота. Украли, решил Элфорд, черт возьми, украли!!

И тут некое существо издающее тонкий треск промелькнуло перед его глазами, а затем вероятно это же существо мягко уселось на его плечо. У Тома сжалось горло. Он оцепенел. Нежно оно прикоснулось к его мочке уха и сразу же перепорхнуло на рабочий стол.

- Удивительно! – Изумился Том. – Цикада!

Все еще держащее в лапках недвижную пчелу черное насекомое уставило на него мертвый, как лунный свет, взгляд.

Вдруг его память сосредоточилась на разговоре с морским контрабандистом, состоявшемся много лет назад в Сиракузах.

«- Это ретранслятор.

- Как это понимать?

- Говорят она принимает сигнал от… даже не могу сказать… от иного измерения. В общем поговаривают, что при настройке она может влиять на людей поблизости, вернее на их эмоции, вас может охватить как безудержная радость, так и нескончаемая депрессия. Я был бы поаккуратней с ней, если конечно же вы найдете ее, но из наших краев черная цикада исчезла много лет назад».

Тогда Элфорд не придал значение словам контрабандиста, но по крайне мере сейчас они объясняли его неожиданную ненависть к собственному телу. Если это действительно ретранслятор то кому он подает сигналы? Похоже те птицы, разбрасывающие кожу, были предвестниками прихода чего-то сумеречного.

Он заметил, что цикада вновь одеревенела. Он взял ее в руку. И вовсе она не живая. Так может и не было ничего? Странно.

Томас убрал ее в ящик. Он решил, что переутомился и что в его чудесном уютном мирке красивого особнячка на холме не может случиться ничего плохого. Все плохое происходит вне этих стен, по его указанию, но все же вне этих стен.  

Он вернулся в спальню и растворил окно впустив из предрассветной тьмы шум деревьев. На всякий случай он проверил револьвер в прикроватной тумбе. Заряжен. Шесть патронов.

Можно было бы и спать ложиться, но к шуму листвы добавился звук плеска.

Томас подошел к окну. В бассейне подсвеченная вода кипела и бурлила, и выплескивалась нахальными плевками на террасные доски. Эта был настоящий раскаленный котел посерди двора.

Сквозь густой пар он рассмотрел своего садовника, что должен был прийти только завтра.

Пожилой садовник улыбался стоя на краю котла и помахивал Тому рукой.

- Мистер Элфорд! – крикнул он. – Спасибо вам за все.

И мужчина сиганул в кипяток.

Ужас налетел на Элфорда. Несколько мгновений он не мог пошевелиться пока наконец отдаленный запах ошпаренного мяса не привел его в чувство.

Никакой мольбы о помощи. Садовник варился молча, перевоплощаясь в опухшую бесформенную массу, облаченную в рабочий комбинезон. Кожа оголяла сухожилия, сухожилия сползали с костей.

Сверху мягкое мерцание осветило варку. В небе, в ореоле белого света, парили настоящие ангелы. С заоблачных высей слетались они и сражались на мечах и копьях с рогатыми демонами, имеющими по три и четыре крыла. Ангелы как на гравюрах Доре – прекрасные и воинственные, а демоны точно сошли со страниц Штутгартского псалтыря – безобразные и устрашающие.

Кровь поливала кипящий бассейн. Звук лязга мечей и вопли раненных лились вслед за кровью.

- Какого черта!!! – орал Том.

Он достал револьвер и забился в угол, отделанный красным деревом.  

Элфорда окружали смрад, вой и страх. От матери он унаследовал плаксивость и размахивая револьвером точно распятьем зарыдал во все горло. Ужас, что он видел воспевали разве, что безумные художники средневековья. Это не могло быть объяснено ничем, разве что помешательством! Нужно было взять телефон, лежащий на прикроватной тумбе, связаться с кем-нибудь, но он не мог побороть в себе сковывающую панику. Однако пульт от телевизора лежал на столике на расстоянии вытянутой руки, и он нажал на кнопку.

Сперва в новостях показали Японию. Уму не постижимо, но среди небоскребов шествовала самая настоящая Годзилла. В предвечерней мгле страшноватым голосом вопила она, разбивая хвостом машины. Том переключил канал. Где-то у берегов Австралии в расставленные сети пытались поймать гротескного дракона, изукрашенного фосфоресцирующими узорами. И так было во всем мире: Змей Горыныч оседлала Кремль; над Парижем полностью сокрыв небо носились летучие мыши; в Индии слоны, извергая пламя из хоботов уничтожали целые деревни. 

И вдруг незнакомый диктор, сквозь помехи и мерцающий белый шум напрямую обратился к Тому:

- Господин Элфорд.

Том ошалело ткнул себя пальцем в грудь:

- Вы это мне?

- Да, да, господин Элфорд вам-вам.

Словно переспрашивая не расслышанное Том заладил:

- Мне? Это вы мне? 

- Господин Элфорд. – С улыбкой сказал диктор. – То, что твориться сейчас в мире вызвано цикадой, мирно лежащей в ящике вашего стола. Не спрашивайте, как? и, почему? Но за вашей дверью сейчас стоят хозяева этого хаоса.

Тома одолела пульсирующая боль в голове, а диктор продолжал:

- Господин Элфорд, просто верните им цикаду и все закончится.

Испуганный взгляд Тома уперся в дверь спальни.

- Они прямо за этой дверью?

- Да, господин Элфорд, это – Сестры дисбаланса, к сожалению, эти три сестры слиты в единое двуглавое существо, а вот третья голова, когда цикада долгие годы не в их руках, то третья голова проваливается во внутренние органы и задыхается. Удушье, господин Элфорд, в слизистой утробе дышать мучительно. Там тепло и сыро, там пахнет кровью и конденсат выступает на глазах. Эти сестры поддерживают нашу планету в Логическом равновесии, и цикада помогает им в этом. Но стоит ей пропасть как физические перемены сестер вызывают аномальный апокалипсис, правда не сразу, а через сотню лет. В общем, господин Элфорд, отдайте им цикаду и выверните голову их сестры обратно.

- Что?

- Засучите рукава господин Элфорд, судьба мира, в прямо смысле слова теперь в ваших руках. 

- А если я не сделаю этого?

- Ад без конца, господин Элфорд, миру придется научиться выживать, балансируя между нормой и абсолютным безумием. Показать вам козочек с лицами девочек, которые бодают фермеров в Луизиане?

Теперь голос диктора стал приглушенным. Томас Элфорд ушел в себя. Он поднялся с пола и в нерешительности подошел к двери. С той стороны раздался мерзкий гогот, словно гиены делили добычу. Он догадался, что там его ждет унижение, он затаил дыхание и взвел курок револьвера.

Да, от матери ему досталась плаксивость, но от отца – приличное состояние. Он никогда не знал нужды и не познал тяжкого труда и любил женщин каких хотел и поедал, и заглатывал, что хотел. Возможно такая жизнь не располагает к развитию, но какая разница если он был всем доволен? Бог любит его, он был уверен в этом, бог любит его. А за дверью поджидало что-то обезображенное, шрамированное и зловонное, что-то богомерзкое, пахнущее дохлятиной.

Чтобы спасти человечество нужно опустить свои теплые руки в существо, питавшее к Тому чувство презрения. Он замарается им, оно оплюет его, оно будет дышать ему в лицо двумя ртами и говорить оскорбительные скабрезности, зная, что он ничего не ответит, ведь он, Том Элфорд, в сей час является спасителем мира и ради мира проглотит их слюни, проглотит унижение. 

Где же все это будет происходить? В круглой медной ванне? Или в постели? Ему показалось как человечество взывает к его добродетели. Жизнь всегда отдавала ему от щедрот своих, и пора бы отдать этой жизни долг. И, чтобы прекратить сомнения Элфорд выстрелил себе в рот. 

F I N

Итак, имея некоторое количество дичи в морозилке, вздумалось приготовить нечто среднее между рагу, стью и просто тушёных овощей с мясом. В чём разница, спросите вы? В количестве бульона и только.

Берём:
Косуля - 500 грамм +/-.
Кабан - 300 грамм +/-.
Картофель - пять средних.
Лук репчатый - один средне-крупный.
Перец болгарский - один.
Морковь - четыре средних.
Сельдерей - один пучок.
Оливки - пачка.
Консервированные черри - полтора десятка.
Бульон грибной/куриный - полтора литра.
Шафран натуральный - пакетик.

Лук режем средне-мелко, картофель - крупно, остальные овощи - средне, мясо - кусательными кусками.

В утятницу на дно закидываем картофель, бульон ставим греться, лук обжариваем.

Потом лук кидаем на картофель, в ту же сковороду закидываем морковь и сельдерей, румяним. Шафран отправляем в разогретый бульон.

Овощи складываем в утятницу, мясо слегка обжариваем на сковородке, бульон с шафраном продолжаем греть.

Собираем всё в утятницу, заливаем бульоном до верха овощей, накрываем крышкой и отправляем на 160 градусов в духовку на 3-4 часа.

Сервируем.

Как можно было заметить - из приправ только шафран. Остальные ароматы даст бульон, соль дадут помидоры и оливки. Но доперчить/досолить, залить безбожно майонезом/кетчупом в своей тарелке никто не мешает, конечно.

Стояло лето и деревья в лесу шумели водопадом. Три пышных, высоких куста калины разнаряженные гусеницами и паутинками, закрывали вид на зеленую рощу. Из окна Шевцов тупо таращился на эти кусты и в очередной раз убеждал себя, что все его повседневное житие-бытие не что иное как бессмысленное дачное прозябание.

Шевцов был дурноват собой, он меленького росточка, у него обесцвеченные невыразительные глаза и взгляд довольно отчужденный и отчужденный голос. Лицо квадратное, мелкое, веснушчатое, сердитое. В остальном же он человек вполне себе заурядный, недавно вышедший на пенсию, а до того всю жизнь, прослуживший в органах и тем заработав приличное выходное пособие. Родных у него не было, женой и детьми тоже не обзавелся, зато под старость обзавелся дачей, о которой мечтал годами и грезил как будет срывать клубнику в жаркий день и набивать ею рот. Вот тот стереотипный жаркий день и настал. Полдень. Белый день на дворе. Ярко горит солнце. В кустах гудят птахи, система автополива аккуратненько орошает грядочки в общем мир и покой в тихой зеленой заводи. Однако все это оставляет его равнодушным. Он скучает по криминальной суете, регулярным рейдам и допросам. Там была жизнь, опасная, мерзкая, но жизнь, а здесь его разбирала тоска, а в тоске угасал и прежний его пыл. Осознание ненужности сделало его скупым на слова, отчего соседи побаивались этого «угрюмца», днями напролет таращащегося на кусты калины.

- Как его зовут-то? – спросила женщина мужа.

- Соседа-то? – Оторвался муж от телефона.

- Ага, его-его, соседа нашего, – сказала жена.

- А я почем знаю?

- Ты ж ходил знакомиться, – не отстает жена.

- Да он на меня как рявкнет: «вам чего?!», я ажно за сердце схватился, думал удар ща хватит. Короч ну его.

- Ясно. – Пожимает плечами жена.

Но долго сидеть без дела Шевцов был не в силах. И возможность отвлечься скоренько представилась.

Завезли дрова, сосновые, пахнущие сладко и смолисто, куба три, не меньше. Весельчак водитель выгрузил это добро прямо во дворе и чуть не снеся соседский забор, с дикой улыбкой и травинкой в зубах умчал, как говорится, в закат.

- Придурок какой-то! – Выругался Шевцов.

Он пнул шелестящее полено и хмуро оглядел гору, что напоминала ему поваленные колонны.

В подполе нету столько места. Оставлять на земле, чтоб гнили тоже не вариант. А вот у баньки есть небольшая площадка у забора. Но смотреться все это будет некрасиво. Видимо придется строить дровницу. Ну оно и лучше, будет чем заняться.

Работа ладилась. И все делалось неспешно. День он потратил на замеры. На следующий съездил в город, закупил доски, профнастил, кое-какой инструмент, да и приступил к нехитрой работе. Пилил, резал, колотил, приколачивал, и даже принимал во внимание советы соседей, чем удостоился их благорасположения.

На четвертый день Шевцов создал дровницу, метра два в высоту и два в ширину коробку. Грубый неотесанный шкаф без дверей, обшитый по бокам металлическими листами, с длинноватым козырьком.

Он с гордостью воззрился на творение рук своих.

«Это вам не воздушные замки строить, как современная молодежь, – подумал Шевцов. – Это настоящее дело, тяжкий труд мой. Ох, какой-же я все же хозяйственник».

От безмерного уважения к себе его пробило на слезу рабочего человека, а на следующее утро он красиво выложил круглые поленца в их новом доме и были они точно бутылочки благородного вина донцом повернутые к наблюдателю.

Так как при строительстве дровяника он общался с соседями наилюбезнейшим образом ему была подарена благородно-тяжелая дубовая колода, конечно потрепанная и истыканная топором, но на первых порах и на том спасибо.

Как-то белым днем наколол Шевцов дров, порубал их на четверики и часть оставил у дровницы, а часть занес в жилище. В это время из рощи, что росла совсем рядом с его домом, вышла молодая женщина, что пребывала в гостях у соседей и любила каждое утро прохаживаться по дачным улицам, а затем углубляться в леса. Обладала она соблазнительной фигурой, которая несмотря на растянутый свитер и ношенные джинсы, магически вырисовывалась под одеждой. Шевцов заметил ее в окошке, оценил изящную форму груди и бедер и впервые за долгое время пожалел, что так и не нашел себе женщину. Но увидев отражение своего лица в оконном стекле различил там неприятного типа и понял почему с женщинами не сложилось. Он выругался и уже было собирался что-нибудь сделать по дому как заметил странное. Она, свесившись через его низкий забор с любопытством изучала дровницу. Он вышел, девушка обратила на него свой мутный взгляд и ласковым голосом спросила разрешено ли ей посмотреть поближе на столь прекрасное творение как дровница. Она не говорила, она водила птичьим перышкам по его щеке, и он таял от этой словесной нежности, так она действовала на него. На груди ее, на свитере было вышито название одежного бренда и Шевцов читал и читал эти слова.

Не дождавшись ответа, своими стройными ножками она кокетливо перешагнула через ограду, быстро прошмыгнуло мимо Шевцова и упав на четвереньки начала разглядывать порубленные четверики.

Хозяин опешил.

Гостья же вбирала в себя запах колотых дров и закатывала глаза от блаженства. Наманикюренными коготками она отрывала кору и натирала ею лицо и стонала елейным голоском шепча слова благодарности за такой дар как нарубленное дерево. Смола, говорила она, смола, смола, смола. Ее носило по воле волн экстаза. Шевцов же с места не мог сдвинуться от удивления. Лишь его мозг оперативника все твердил и твердил, что дело нечисто.

Поглаживая щепящееся полено, она взяла его с двух сторон точно куриную ножку и облизнувшись вцепилась зубками в середину.

Было раннее утро, и стояла тишина и тишина объяла улицы и лес. Солнце только-только пригревало землю. И смачное, сочное, вкусное чавканье вяло наполняло эту тишину.

Женщина пожирала полено. Шевцов стоял как вкопанный и был не силах перебороть ступор.

Лучинки и щепки занозами и зубочистками распороли и проткнули ее губы.  Они застревали в деснах и языке, и очень быстро обильное кровоизлияние затопило ее рот теплом и мясным вкусом. Однако несмотря на боль, в глазах у нее вспыхнула радость.

Шевцову пришел на память образ каннибала которого они брали с поличным, когда тот грыз еще не остывшее свежевырезанное сердце какого-то бедолаги собутыльника. У того чудовища был схожий взгляд – радостный и торжествующий. Пока его везли в отделение он все повторял как любит свежевать живых. Тогда эта фраза врезалась в голову Шевцову на долгие годы. Свежевать живых.

Вдруг женщина издала хриплый вопль, обращенный к небесам, словно из большой мясорубки она взывала о помощи. Сквозь зубы брызнула фонтаном кровавя пена и Шевцова словно холодной водой окатило. Оцепенение спало. Он подбежал к ней. Он пришел к выводу, что все это временное помешательство, внезапная больная идея и что женщина попросит о помощи. Но ничего подобного. Ее лицо, мокрое от крови, облепленное рваными кусками губ, превращенное в красную слякотную кашу, томно улыбалось обрывком рта. Она шептала, вернее выхрипывала что-то и Шевцов повернул ухо к ее зубам и пригнулся чтобы услышать.

- Жабы зимуют в земле, – издал голос.

Она засмеялась горлом и сделала глоток.

Кругом все еще была тишина, лишь полевые воробьи трепыхались среди ветвей, а в полураспустившихся кустах черной смородины копошились полевки.

Сосед Шевцова сорокалетний Андрей Маратов, что слыл мастером на все руки и умел этими руками делать решительно все вознамерился починить неисправный мотор газонокосилки. Открыв сарай, вдохнув запах машинного масла и затхлого дерева он вдруг понял, что занят ни тем. На кой здался ему этот мотор, когда буквально в двух шагах от его участка у соседа во дворе греется на солнышке божественное лакомство? Он выложил жене свои соображения. Она поддержала.

В течении двадцати минут двор Шевцова наполнился страждущими. Они стекались с близлежащих домов. Мужчины и женщины всех возрастов, сопровождаемые полевыми воробьями, счастливые и смеющиеся, в предвкушении яств бойко вышагивали они по немощеным улочкам здороваясь друг с другом и желая друг другу приятного аппетита.

Тела заполонили его двор. Тела обкладывались дровами, слизывали смолы с поленцев, обгрызали сучки, глотали сучки, отщипывали лучину унизывая руки занозами. От веточек и древесных иголочек лица их кровоточили, но они тыкали ими в поленья и жадно жевали кору и терзали рты и ноздри расщепленным деревом. Обламывая ногти и ломая пальцы некоторые пытались разломать поленья вдоль, а одна особо наглая девочка потребовала у Шевцова топор. Их набралось человек двадцать и вскоре все они превратились в единую ползающую стонущую массу, истерзанную болью, пропахшую смолой и кровью, но напитанную неведомым доселе наслаждением, а треск стоял такой, словно лес валили.

Чей-то глаз нанизанный на хворостину вылетел к ногам Шевцова. Окончательно опомнившись он забежал в дом и наглухо закрыл дверь.

- Боже!! Боже!!! – орал Шевцов, взявшись за голову. – Такого не бывает, просто не бывает!!

Его телефон не ловил сеть. Он пытался сделать экстренный вызов, но даже гудки не шли. Тогда трясущимися руками он откинул старый ковер и открыл деревянный люк в полу. Спрячусь в подполье, думал он, если ненароком эти психи захотят и меня сожрать.

Во тьме, среди трехлитровых банок с огурцами и банок с малиновым вареньем Шевцов почувствовал, как его клонит в сон…

Стояла полная тишина, когда Шевцов очнулся. И было темно. В нерешительности он приоткрыл люк и увидел, что все в его комнате без изменений. Значит не пробрались, понял он, значит не решились.

Он выглянул в окно. Заходящее за косматые кроны солнце облило темным золотом большую кучу лежащую во дворе. Но то были не люди, то были бревна с человеческий рост.  И вдруг краски этих бревен заиграли роскошным, словно изнеженным, мягким красно-коричневым цветом. Они не имели коры, они были обтесаны, словно освежеваны, они трепетали красивым мясом одаренным глубокой, выразительной текстурой.

Шевцов вышел во двор и затянулся запахом бревен. В воздухе трепетали ароматы табака и сандала, и угадывалась ваниль, и будто веяло отдушкой миндаля и кокоса и словно курились благовония каких он раньше никогда не вдыхал. Ему почудилось, что до сего дня все было мглой, а теперь в этой мгле засверкали факелы. Он сошел к дереву. Он прикоснулся к спилу бревна. На ощупь оно было в меру твердым, даже слегка мягковатым и теплым, и очень приятным. Вспомнился пивной бар, и то как послеполуденное солнце греет твою руку, в которой ты держишь пиво, а рядом музыкант играет на гитаре и пальцы его водят по палисандровой накладке грифа, и ты различаешь поры этой накладки и делаешь вкусный глоток и в душе постепенно теплеет покоем. Ты ставишь бокал на деревянный стол из темной породы и смотришь как бокал пронизывает солнечный луч. Вкусно и телу, и душе.

Шикарное дерево, подумал Шевцов, откуда оно? И куда делись люди?

В тихий, безлюдный вечер стал проникать звук издалека, что-то металлическое кряхтело и ругалось, и приближалось со скрипом. Медленно в этой ужасной реальности к дому подъехал тот самый грузовик, что несколько дней назад вывалил дрова во двор. Из кабины выскочил тот же придурковатей водитель, который чуть не снес соседский забор. Но в этот раз был он мрачен подобно ангелу скорби и имел лицо холодной статуи. И только сейчас до Шевцова дошло, что он и не заказывал никаких дров. С чего он вообще принял эти дрова за должное? Он даже не платил за них?

- Что происходит? – спросил Шевцов.

Будто из холода водитель ответил:

- Раз в двести лет я собираю деревья, и делаю из них мебель.

- Кто вы?

- Столяр.

- А люди?

- Они перед вами, – ответил столяр. – Они – бревна.

- И вы… из них…

- Я буду пилить и строгать.

- Они мертвы? – спросил Шевцов.

- Я буду резать по дереву. Красивые формы, узоры, ангельские головки на шкафах и комодах.

- Но они мертвы?

Столяр не ответил.

Солнце скрылось. Водитель залез в кабину и включил фары направив свет их на ароматную кучу. Из-за мрачных деревьев появлялись измученные и очень худые люди, обпачканные грязью. Мужчины были в набедренных повязках, и женщины тоже, но груди их были открыты, они были обвислые и остроконечные. Лесных людей собралось человек семь или восемь и в полном молчании они погрузили бревна в кузов, а затем ушли обратно в лес.

Столяр открыл окно кабины и подозвал Шевцова.

- Многие хотели увидеть меня, – сказал водитель. – Они считают меня всемогущим, они думают, что я исполняю желания. А чего бы вы хотели Виктор Шевцов?

Шевцов вздрогнул.

- Не переживайте, мы не увидимся больше, – произнесло скорбное лицо. – Но, чтобы вы хотели получить от жизни прямо сейчас? Это в уплату за ваши нервы.

Шевцов волнуясь и заикаясь проронил:

- Одно… прошу вас… хотя бы одно.

- Что одно?

- Хотя бы одно бревнышко я могу оставить себе? – робко произнес Шевцов.

Столяр сменил жуткое выражение улыбкой:

- А какое бы вы хотели?

Шевцов немного помялся:

- Я бы хотел первую девушку, которая пришла ко мне.

И столяр одобрительно кивнул.

FIN