Тут срабатывает нейробиологическое научение — закон Хебба: «нейроны, которые активируются вместе, связываются». Это только усилит связку: нестерпимая боль ➝ зависимая анестетизация. По этому же принципу, если в детстве родители смешивают наказание с поощрением, это впаивается в психику как садомазохистские наклонности и травматическая привязанность.

Избегать и подавлять боль тоже было бесполезно.

«Проживать чувства» и «осознавать» привело бы к жесткой руминации — главному врагу при бессоннице. Префронтальная кора перегрелась бы от ущербной рефлексии в духе: "Вот нахуй ты куришь кальян, если знаешь, что обостряются воспаления? Больно и жалко себя, я не управляю своей жизнью..."

Отличная иллюстрация ограничений рефлексивных подходов — в острых состояниях они контрпродуктивны.

Здесь мне помогает концепция конструированных эмоций Лизы Фельдман Барретт. Эмоции — это побочный продукт того, как мозг прогнозирует реальность, опираясь на выделившиеся гормоны.

Мозг думает: "Надо помочь тебе, бро! Вот тебе адреналин, чтобы ты испугался и съебался от угрозы. Вот норадреналин, чтобы ты разозлился и разъебал источник боли".

Ага, только источник — это мой собственный организм. А уход с кровати, где телу вообще-то комфортно, мне никак не поможет.

И тут я вспомнил опыт на телесном тренинге по сексуальности. Мы клали одного человека, а потом толпой хуячили его ладонями с нехилой силой несколько минут. Девчонки терпели легко, а я там весь взвыл и постоянно пытался сбежать. Ведущая же вообще будто не чувствовала. Позже она сказала: "Я чувствую боль, говорю себе: ага, боль, вижу тебя, позволяю быть".

В башке замкнуло. Боль от спорта, практик или секса — это норм, а вот от болячки я ною? Нихуя, щас поправим.

Я лег на спину, раскрылся, перестав зажиматься в позе эмбриона на боку (так спинной мозг включает защитный сгибательный рефлекс, который только стягивает спазмом воспаленные органы). Я сознательно раскрылся навстречу боли. Дал телу сигнал: мягкое пузо открыто — значит, мы в безопасности и никто нас не жрет.

Я начал фокусировать мозг на доминирующей в данный момент боли и думать: "Ага, выдерживаю. Давай еще", отсекая любую оценку и страх. И так переключался между очагами боли и беспокойства.

В итоге меня мгновенно начало заливать эндорфинами и обезболивать. Когда я проговаривал мантру принятия боли, она обрубалась в эти же секунды — мозг просто запустил нисходящее торможение боли, физически отключив сигнал. Меня жестко расслабило, пошло телесное удовольствие. Захотелось потягиваться (верный признак того, что нервная система перезагрузилась и парасимпатика взяла верх). ЖКТ расслабился, ушли спазмы.

Дальше я решил поиграть: не срезать пики боли, а подыграть ей. Дать боли дойти до максимума, чтобы мозг обработал ее во всей силе.

Обычно я сбрасываю напряжение автоматом. Но тут я убрал страх "не выдержать". И когда боль дошла до пика, мозг понял ошибку предсказания (ждал катастрофы, а ее не случилось) и начал заливать меня внутренним анестетиком в идеальной дозировке. Намного лучше, чем это сделали бы дофаминовые срывы в телефон.

Через пару минут он полностью затушил все болевые ощущения и наполнил меня гормонами умеренного удовольствия. Я спокойно и размашисто потягивался.

Остался только синдром беспокойных ног, который перетек на тело (там тупо не хватает дофамина в рецепторах, шаманизм не сработает). Я потушил эти импульсы минут 20, походил по квартире, чтобы сбросить физическое напряжение, вернулся в кровать и... вырубился. Шикарно проспал до самого утра, хотя обычно в таких состояниях мог маяться до 5 утра.

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Ричардс не спал третью ночь.

Формально спал, конечно. Часа полтора, может, два. Иногда больше. Но что там происходило — отдыхом это не назовёшь. Командировка скорее. В место, куда его не просили ехать.

Медведи.

Приходили каждый раз. Сначала — снег. Бесконечный, белый, плоский, как стол в комнате B-12, где сидели на брифингах. Потом гул. Низкий, из самых недр, едва ли слышный; словно земля что-то вдыхала, собиралась что-то сказать, но не решалась. И из этого гула выступали они — тёмные силуэты, лохматые, неторопливые. Медведи шли строем, не как звери, как пехота, чёткие шеренги, и пар из пастей взлетал синхронно, будто по свистку.

Пробуждался мокрый.

Во рту — привкус хвои. На языке почти осязаемый. Он лежал и ждал, пока разум вернётся из этого белого поля обратно в комнату, в четыре стены, в кровать, которая была та же, но казалась чужой.

В четверг рассказал Бреннану. Не потому что верил — просто сидел напротив, и у Бреннана были те же глаза. Красные. С жёлтыми прожилками. Как у человека, что две недели смотрит в монитор, не моргая ни разу.

— У тебя тоже? — спросил Ричардс.

Бреннан молчал. Долго. Может, десять секунд, может, двадцать.

— Матрёшки, — ответил он вдруг.

— Что?

— Мне снятся матрёшки. — Потёр лицо руками, будто хотел спилить кожу или, наоборот, заново её вырастить. — Они стоят кругом. Маленькие, красные, с цветочками. И улыбаются, понимаешь? А внутри каждой — ещё одна. Я открываю, ещё одна внутри. Ещё. И каждая чуть больше предыдущей. Но не внутрь — наружу. Выворачивается, вроде как.

Ричардс кивнул. Медведей у него, а не матрёшек, но это ощущение — ледяная нитка от черепа к позвоночнику — было одно и то же. Совпадало в точности.

Полез в систему.

Не по протоколу. Чёрт с протоколом. Когда не спишь и видишь медведей, приходящих каждую ночь, — протокол кажется какой-то смешной бумажкой.

Сводки за три недели. Брюссель, Рамштайн, контингент в Эстонии, SHAPE, и — да, — Пентагон. Рапорты о нарушениях сна. Не сотни. Тысячи. Офицеры, аналитики, люди у мониторов, даже какая-то уборщица на базе под Жешувом — все обо одном. Никто не спит.

Нет, спали. Но видели одно и то же. Зиму. Белую, бескрайнюю, от которой отвернуться невозможно, где спрятаться негде.

* * *

Генерал Хофманн получил папку в пятницу утром. Бумажную. В двадцать шестом году бумагу казались надёжнее цифровых каналов. После того как произошло с перехватами — да, это было дело. Он вообще уже мало чему доверял.

Содержимое не удивило. Скорее подтвердило то, что он уже знал.

Сам не спал одиннадцать суток. Ну, спал — ему снились берёзы. Бесконечные белые, как кости, между стволами тени. Не медведи, нет, что-то другое. Без формы, но с массой. После пробуждения остаётся давление на рёбра, на диафрагму — как будто что-то тяжёлое села на грудь и стоит, не собираясь встать.

В папке — выжимка из перехватов. Спутниковые снимки. Восточная Сибирь. Координаты он помнил; объект отслеживали четыре года. Раньше просто тайга. Болота. Медвежьи тропы. Потом появилась дорога. Периметр. Антенны. Потом антенны начали передавать.

Три недели назад.

Сигнал не расшифровать. Не потому что сложный — потому что это не шифр вообще. Частота 0,03 герца. Инфразвук. Ниже слышимости, но выше... чего? Выше того, чтобы просто проникнуть, вот. Выше порога, за которым начинается что-то совсем другое.

Молодой парень из MIT, которого привлекли (потом жалели), написал в рапорте: «Сигнал не несёт информации. Он несёт состояние». Неделю спустя уволился. Сказал — не может спать в помещении. Ночует в машине на парковке. На открытом воздухе хоть чуть легче.

* * *

Потом просочилось.

Не в прессу. В коридоры.

Про рыжего.

Говорили — шёпотом всегда — что он три недели не играл в гольф. Три недели. Для человека, что играл при любой погоде, при любом кризисе, когда Ближний Восток пылал — это был диагноз. Вместо лужайки сидит в резиденции, бормочет во сне. Охрана слышала: зима, снег, деревянные куклы, которые открываются и открываются, внутри каждой его лицо, но стёртое. Копия копии копии.

Прописали снотворное.

Не помогло.

Другое снотворное. Тоже. Сны пробивали любую химию, как гвоздь картон. Гольф больше не снился. Только зима. Только медведи. Только матрёшки с его лицом, уходящие в бесконечность, в точку, в ничто.

Зелёный — его так обозначали в сводках, — сорвался раньше. Нервы у него были как оголённые провода, а после недели без сна позвонил в Брюссель по открытой линии. Кричал про медведей в коридоре. Про иней на стенах. Изнутри.

Инея не было, разумеется.

Или был?

Техник, которого послали проверить климат, написал рапорт. Температура норма, влажность норма. Но на окне изнутри конденсат. Узоры. Если долго смотреть — техник смотрел, зря смотрел — узоры складываются в силуэты. Деревья. Или кто-то стоит за деревьями, и это не ствол, а...

Рапорт не дописал.

* * *

Хофманн собрал совещание. Семь человек. Комната без окон, потому что окна теперь казались опасны.

— Расширение больше не имеет смысла, — сказал он.

Тишина. Красные глаза. Семь пар.

— Мы тратим миллиарды. На периметр. На это. — Ткнул в снимок: тайга, антенны, и ещё что-то — тень, которая не совпадала ни с чем в реальности. — Деньги исчезают.

Кто-то кашлянул.

— Может быть РЭБ обычная. Инфразвук—

— Обычная, — ответил Хофманн. Не повысил голос; в комнате уже никто не дышал громче шёпота. — Вот снимок двенадцатого. Вот восемнадцатого.

Два листа. Рядом.

Первый: антенны, периметр, дорога.

Второй: ничего.

Тайга. Мох. Тропы, что оставляют медведи. Как будто объекта никогда не было. Нет следов демонтажа, нет вмятин, деревья на месте — старые, по кольцам десятилетия. Дорога испарилась. Сигнал остался.

— Сигнал не может идти из ниоткуда, — сказал кто-то.

Хофманн промолчал.

Оказывается, может.

* * *

Ричардс уволился в понедельник. Рюкзак, паспорт, зарядка. Уехал на юг, потому что казалось — глупо, но казалось — что чем дальше от севера, тем ниже гул.

Не помогло.

В Барселоне, в хостеле, вид на море, он закрыл глаза и провалился обратно. Поле. Снег. Медведи — но они не шли теперь. Стояли. Все смотрели на него. И самый большой, в центре, медленно раскрыл пасть.

Внутри — ещё одна пасть.

В той — ещё.

Матрёшка.

Проснулся с криком. Хозяин хостела постучал. Что-то по-испански.

Хотел ответить Ричардс. Но увидел окно.

Конденсат. Узоры. Берёзы.

За окном плюс двадцать два.

* * *

Последний рапорт из Брюсселя — тот, что исчез потом из всех баз, всех копий, всех серверов — содержал один абзац. Написал его лейтенант Мейер, офицер связи, в 03:47.

«Мы прекратили искать источник. Сигнал повсюду. Он не приходит откуда-то — он здесь. Был всегда. Мы просто раньше не слышали или не хотели. Теперь невозможно не слышать. Частота совпадает с чем-то внутри, и это что-то отвечает. Весь личный состав базы видит одни и те же сны. Вчера спросил у русского повара в столовой — он единственный, кто спит нормально. Говорит, ему снится лето. Дача. Клубника с грядки. Ему хорошо. Нам нет. Рекомендация: не рекомендую ничего. Мы не понимаем, что это. Может быть, не оружие. Может быть, просто Россия. Вся. Проснулась и думает о чём-то. А мы это слышим».

Рапорт исчез утром.

Мейер тоже.

На столе нашли кружку с остывшим кофе и листок бумаги. На листке рисунок. Матрёшка. Внутри матрёшки медведь. Внутри медведя матрёшка поменьше. И дальше, всё мельче, пока линии не сливались в точку.

Точка пульсировала.

Нет — мерцал монитор за спиной.

Или нет?

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/zimnii-protokol

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Радиолюбительство — это было от скуки. Нет, не от скуки. От того, что вокруг никого, а мозг требует занятости. Лёня сам понимал разницу, но обычно не морщился над словами.

Приёмник собрал с форума, по какой-то схеме — припаял криво, честно говоря, корпус стащил из-под старого блока питания, но штука работала. На балконе торчала антенна: алюминиевый прут, примотанный изолентой к перилам (практично, если не смотреть). Наушники — те самые «Koss» от Насти, ещё с давних времён, когда они были вместе два года, а наушники прожили уже четвёртый год. Ночью он крутил ручку настройки, слушал дальнобойщиков на М4 (давили, мешали, но удовлетворение было), фермера из-под Тулы, тот жаловался на засуху (в январе это смешно), осколки морзянки, которые в голову не укладывались. Эфир шумел, белый шум, и это было... успокаивало. Иначе не сказать.

Четверг. Ночь. Лёня крутил ручку как обычно — и вдруг как провалился. Ногой в яму на тротуаре — не ждал, не хотел, упал. На частоте 9.43.

Между двумя полосами треска — тишина. Абсолютная. Мёртвая, что ли. Индикатор светится, наушники включены, работают, но звука нет. Ни звука. Секунда, две, вот уже пять прошло.

Потом гул.

Низкий. Вроде того, как гудит трансформаторная будка, если прижаться ухом. Только этот гул... он дышал. Вдох, потом пауза, потом выдох. Как спящий человек, но человек не гудит на частоте 9.43 мегагерц, это ясно. И не так, как это дышало.

Лёня снял наушники. В квартире обычный шум: батарея потрескивает, соседский телик бубнит что-то, стандартная январская ночь в Подольске. Часы показывали 01:14. Он надел наушники обратно.

Гул изменился. В нём появились слои, понимаете? Основное — всё тот же вдох-выдох, но поверх высокочастотные щелчки: быстрые, неритмичные, как будто старая машинка печатает. Или похоже на азбуку Морзе, но не совсем — быстрее, хаотичнее, слишком сложно для мозга, который это слушает.

Он записал в блокнот: 9.43 МГц. И заметку: странный сигнал, похоже цифровой, надо разобраться.

Разбираться не пришлось.

На следующую ночь там было совсем другое. Гул тише, щелчки пропали, но что-то вроде голоса — нет, не голос, не слова, просто модуляция, и эта модуляция была слишком похожа на человеческий голос. Как будто кто-то говорит через подушку. Или из-под воды. Или... из-под земли. Эта мысль ему не понравилась вообще.

Он выключил приёмник. Пошёл спать.

Не уснул.

Гул остался в голове. Не в наушниках, в голове. Вдох-пауза-выдох, как шум крови в ушах, только ритмичный, размеренный. Лёня лежал, смотрел в потолок и слушал, как что-то дышит прямо там, внутри черепа, за лобной костью.

К утру прошло. Само собой. Он выпил три кружки кофе, кофе остыл и был какой-то дрянной, но пить пришлось, поехал на работу. Целый день монтировал стойки, матерился на подрядчиков, нормальный день, обед шаурмой у метро, вечером звонила мать из Саратова — двадцать минут пустых разговоров. Жизнь продолжалась.

В час ночи он уже сидел перед приёмником.

Неделю это тянулось. Каждую ночь — 9.43, каждую ночь — новый слой звука. Гул, щелчки, голос. На пятую ночь добавилось ещё кое-что, что Лёня даже назвать не смог — что-то между скрипом и стоном, органическое, мокрое. Звук существа, когда оно ворочается во сне.

На форуме радиолюбителей написал: 9.43 МГц, кто-нибудь ловил? Ответили трое. Первый — военный объект, вероятно, где-то под Архангельском. Второй — что это бессмысленно, числовые станции давно исчезли. Третий — слышал похожее в прошлом году, потом оно прекратилось.

Лёня написал третьему в личку.

Ответ через сутки, без приветствия: «Не слушай. Выброси приёмник. Серьёзно. Забудь эту частоту.»

«Почему?» — спросил Лёня.

Тот не ответил. Через три дня аккаунт исчез — не заблокирован, а удалён, как будто его вообще не было. Лёня проверил кэш, архивы — ничего. Может, и не было на самом деле.

К этому времени Лёня почти четыре дня не спал.

Ну, спал. Формально. Закрывал глаза, проваливался в какое-то подобие сна, но сон это был странный. Каждый раз — темнота, одна и та же, и он стоит в ней, и слушает. Гул. Дыхание. Щелчки. И ещё — шаги. Медленные, тяжёлые, далёкие. Что-то шло по этой темноте к нему. Каждую ночь ближе. Ближе.

Пятница, четыре утра. Проснулся (если это слово подходит). Приёмник включён. Наушники на столе. Из динамика тихо, едва слышно, идёт сигнал. 9.43.

Он точно помнил, что выключал. Или не помнил — четвёртые сутки, всё стирается.

Потянулся к тумблеру.

Из динамика — чётко, без помех — голос.

Не слово. Просто звук, который рот может издать: длинный выдох с вибрацией, низкое «ааааа», тянется секунд десять, без паузы на вдох, как будто дышать не нужно тому, кто это издавал.

Лёня выдернул штекер.

Звук продолжался.

Из батареи. Из стен. Из труб. Гул заполнил всю квартиру, не громко, нет, но везде, везде, и Лёня стоял посреди комнаты в трусах и грязной футболке, и слушал, как что-то огромное дышит вокруг него, сквозь него, через стены и провода. Дышит, наверное, давно. Или всегда дышало. Просто раньше он не слышал. Теперь настроился. И то, что дышит, — оно знает.

Шаги.

Те самые. Из снов. Только не далёкие.

За дверью.

Дверь обычная, дешёвая, металл с дермантином — в Подольске других не бывает. Глазок мутный. Замок один, ключ торчит.

Шаги остановились.

Тишина. Как на той частоте в первый раз — ватная, глухая, в которой только его кровь в висках.

Постучали в дверь.

Три раза. Медленно. Равномерно.

Тук. Тук. Тук.

Лёня понял — не подумал, не решил, просто телом понял — что за дверью нет подъезда. Нет Подольска. Там темнота, та самая, из снов. И в ней стоит то, что неделю шло к нему на частоте 9.43 мегагерц. И дошло.

Он не открыл. Попятился к балкону. Январь, третий этаж, внизу сугроб. Рванул ручку балконной двери.

На балконе стоял приёмник.

Не его. Другой. Большой, армейского типа, зелёный металл, облезлая краска, стёртый номер. Шкала светилась жёлтым. Стрелка — на 9.43.

Из динамика гул. Вдох-пауза-выдох.

И ещё один звук.

Смех.

Тихий, булькающий, как вода в засорённой раковине, ни мужской, ни женский, просто звук существа без рта.

Он закрыл балконную дверь. Развернулся.

Экран ноутбука светился. Крышку он точно закрывал — точно — но тема его открыта. На форуме. «9.43 МГц — кто-нибудь ловил?»

Новый ответ. Минуту назад.

От его аккаунта.

«Да. Поймал. Он не отпускает.»

Лёня посмотрел на руки. Пальцы в пыли — рыжей, как ржавчина. Точно такая же, как на корпусе того приёмника на балконе. Который он не приносил.

Гул стал громче.

В дверь постучали снова. На этот раз четыре раза.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/na-chuzhoi-chastote