Ратибор, которого мать отправила продать несколько выделанных овчин и забрать должок с сапожника, протискивался сквозь толпу. Она обрушилась на него стеной звуков, запахов и цветов. Кряжистые, рыжебородые варяги в железных шлемах, пахнущие солью, морем и потом, громко переговаривались на своем гортанном языке, торгуясь за меха и рабов. Мелкие, юркие греки с маслянистыми глазами разложили на шелковых платках диковинные товары с юга: тонкие стеклянные бусы, переливающиеся всеми цветами радуги, острые специи в глиняных горшочках, чей аромат щекотал ноздри, и тонкие, изогнутые ножи из неведомой стали.

Крестьяне из окрестных деревень привезли кто что мог: горшки с медом, пахнущим луговыми травами, холщовые мешки с рожью и пшеницей, пучки сушеных грибов и ягод. Бабы в ярких, вышитых поневах предлагали домотканое полотно, а их мужья – простые, но крепкие изделия из дерева и бересты.

Ратибор проходил мимо рядов, где мясники рубили туши прямо на огромных плахах. Кровь стекала в грязь, смешиваясь с дождевой водой. Огромные свиные головы с застывшими стеклянными глазами взирали на суету с прилавков. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах свежего мяса и требухи. Рядом торговали живой птицей: в тесных плетеных клетках бились куры, утки и гуси, создавая невообразимый гвалт.

В другом конце гудел скотный рынок. Мычали коровы, блеяли овцы. Мужики бесцеремонно разевали скотине пасти, проверяя зубы, щупали бока, оценивая упитанность, громко хлопали друг друга по рукам, заключая сделку, и тут же обмывали ее кружкой забористой браги.

Среди этого хаоса бродили гусляры. Слепой старик с белой, как лунь, бородой сидел на перевернутой бочке и, перебирая струны своих звончатых гуслей, пел старинную былину о Вольге и Микуле. Его высокий, надтреснутый голос тонул в общем реве, но люди останавливались, кидали ему медные монеты, слушая знакомые с детства строки о славных богатырях и древних временах.

Молодой парень, наоборот, играл что-то веселое, плясовое. Под его быструю, задорную музыку несколько пьяных мужиков, уже успевших отметить грядущий праздник, пошли вприсядку, взметая ногами грязь и вызывая хохот и одобрительные крики толпы.

Повсюду сновали дети, грязные, оборванные, с вечно голодными и хитрыми глазами. Они таскали с лотков все, что плохо лежало, путались под ногами, выпрашивали милостыню или просто глазели на диковинных заморских гостей и их товары.

А над всем этим, над шумом, гамом, грязью и праздничной суетой, возвышалось главное. На холме, за городом, уже устанавливали огромного, вытесанного из векового дуба идола Перуна. Городские плотники и добровольцы обтесывали его, украшая искусной резьбой. Лик бога был суров, в руке он сжимал стилизованную молнию, а в глазницы ему должны были вставить большие, отполированные рубины. Рядом с идолом уже складывали поленницу для будущего костра и рыли яму для жертвенного быка. Волхвы в белых одеждах ходили вокруг, шепча заклинания и окуривая место дымом священных трав.

Ратибор чувствовал эту первобытную, густую энергию праздника. Она проникала в самую кровь. Она обещала веселье, силу, забытье от тяжелых будней. Это был тот день, когда можно было помериться силой, выпить допьяна, съесть до отвала жареного на костре мяса и почувствовать себя частью чего-то большого и могучего – своего рода, своего города, своих богов.

Именно здесь, в сердце этого бурлящего котла, он понял, что сегодня, на празднике, он не будет просто зрителем. Сегодня он должен показать себя, свою силу. Не ради похвальбы, а чтобы доказать, прежде всего самому себе, что он – не просто сын кожевника, погрязший в грязи и вони, а мужчина, в чьих жилах течет кровь воинов. Мысли об уроках матери, о боли от ее ударов, смешались с гулом толпы. Сегодня эта боль должна была принести плоды.

Глава 5: Сын ростовщика

В то время как Ратибор пробивался сквозь плотные ряды торгашей, другая, куда более заметная фигура, двигалась сквозь толпу совершенно иначе. Люди расступались перед ним не от уважения, а от инстинктивной неприязни и толики страха, как расходятся воды перед носом драккара, который не собирается менять курс.

Это был Лют, единственный сын Горыни, самого известного и самого ненавидимого ростовщика в Новгороде.

Лют был невысок, но крепок и широк в плечах, как молодой бычок. Однако вся его стать была испорчена выражением самодовольства, навсегда застывшим на его пухлом, румяном лице. Он был одет с вызывающей роскошью: сафьяновые сапоги с загнутыми носами, алого цвета, расшитые серебряной нитью; шелковая рубаха византийской работы, просвечивающая сквозь тонкий летний кафтан из лучшего сукна. На толстых пальцах блестели перстни с яхонтами, а тяжелая серебряная гривна оттягивала мясистую шею. Он пах не потом и трудом, а дорогим привозным маслом и вином. За ним, стараясь не отставать, семенили два прихлебателя – тощие, вертлявые парни с бегающими глазками, всегда готовые поддакивать и смеяться его шуткам.

Лют не приценивался и не торговался. Он шел по ярмарке как хозяин, с презрительной ухмылкой разглядывая людей и товары. Он пришел сюда не за покупками, а за развлечением, и этим развлечением были чужие эмоции: зависть бедняков, подобострастие торговцев, которые надеялись на его щедрость, и робость девушек, на которых он бросал свои сальные взгляды.

Именно в этот момент его взгляд наткнулся на гончарный ряд. И не на горшки, а на ту, что их расставляла. Зоряна, по поручению отца, выставляла на прилавок лучшие образцы их ремесла: расписные крынки, гладкие миски, пузатые корчаги. Она была одета просто, в домотканый сарафан и белую рубаху, ее волосы были убраны под простой льняной повойник, но на фоне ярмарочной пестроты и грязи ее свежесть и чистота бросались в глаза, как полевой цветок среди крапивы.

Лют остановился, оценивающе оглядел ее с ног до головы, словно выбирал на рынке кобылу. Его прихлебатели захихикали.

– А ну, поглядите, какую ягодку в крапиве нашли! – громко, чтобы слышали все вокруг, произнес Лют. Он подошел к прилавку, взял в руки одну из расписных мисок, повертел ее в пальцах. – Горшками торгуешь, красавица?

Зоряна вздрогнула, услышав его голос. Она знала, кто это. Весь город знал Люта. Она опустила глаза и тихо ответила:

– Торгую, господин.

Слово «господин» явно польстило Люту. Он ухмыльнулся еще шире.

– Хороша работа, – сказал он, постучав по миске перстнем. – Но твои руки куда искуснее, чем эти черепки. Такие пальчики созданы не глину мять, а шелка перебирать да перстни носить.

Он бесцеремонно взял ее руку. Зоряна попыталась отдернуть ее, но его хватка была сильной, влажной и неприятной. Он начал разглядывать ее ладонь, испачканную подсохшей глиной, с парой свежих мозолей.

– Глядите-ка, трудится, пчелка, – сказал он своим дружкам, и те снова заржали. – Жаль такую красоту на глину тратить. Вот, держи. Куплю у тебя эту плошку.

Он вытащил из кошеля на поясе серебряную монету и швырнул ее на прилавок. Монета была куда дороже, чем стоила вся миска. Это была не плата, а демонстрация.

– Возьми, красавица, – продолжил он, не выпуская ее руки. – А вечером, как торг свернется, приходи за Медвяной мост. Я там с друзьями буду меды пить. И для тебя кубок найдется. И не только кубок. Может, и ожерелье жемчужное подарю. Что скажешь?

Его слова, произнесенные с похабной ухмылкой, были прямым и унизительным предложением. Вокруг них уже собиралась небольшая толпа. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то – с осуждением, но никто не смел вмешаться. Ссориться с сыном Горыни было себе дороже.

Зоряна вспыхнула. Оскорбление было настолько явным, что кровь бросилась ей в лицо. Она рванула руку изо всех сил, и на этот раз ей удалось вырваться.

– Мои руки созданы для работы, а не для ваших утех, господин, – отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. Ее голос дрожал, но в нем звучала сталь. – А горшки мои стоят ровно столько, сколько за них просят, и ни монетой больше.

Она взяла его серебряную монету и протянула ему обратно. Затем взяла с прилавка две мелкие медные монеты – настоящую цену миски – и положила их перед ним.

– Вот цена. А ваше серебро оставьте для тех, кто на него падок.

На мгновение на лице Люта отразилось изумление, которое тут же сменилось яростью. Его пухлые щеки побагровели. То, что какая-то нищая гончарка, дочь простого ремесленника, смеет ему отказывать, да еще и публично, было неслыханной дерзостью. Его прихлебатели замолчали, растерянно переглядываясь.

– Ты… ты что себе позволяешь, девка? – прошипел он. – Ты знаешь, кто я? Я могу твоего папашу-горшечника со всем его скарбом в долговую яму упрятать!

– Знаю, кто вы, – так же твердо ответила Зоряна. – Потому и говорю, что честь моя не продается. Ни за серебро, ни за жемчуга.

Она развернулась, подхватила корзину и, не глядя больше на него, пошла прочь, к отцу, который наблюдал за сценой с другого конца ряда с побелевшим от страха и гнева лицом.

Лют остался стоять, как оплеванный. Толпа вокруг начала тихонько расходиться, пряча усмешки. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает злоба и унижение. Он, Лют Горынич, был отвергнут. Какой-то грязной девкой.

– Посмотрим, как ты запоешь, когда твой батюшка к моему на поклон приползет, – процедил он ей вслед, но уже не так громко. Он сгреб с прилавка свои деньги и с силой швырнул миску на землю. Она разлетелась на мелкие черепки. – Дрянь… Все вы дрянь!

Развернувшись, он зло пошел прочь, расталкивая людей. Но лицо Зоряны, ее гордый и презрительный взгляд, отпечатались в его памяти. Он не простит этого унижения. Никогда.

Глава 6: Стеношный бой

Когда солнце перевалило за полдень, изрядно подогрев хмелем и брагой головы новгородцев, гул ярмарки сместился. Главное действо начиналось на широком, вытоптанном лугу у городской стены. Туда, словно река в половодье, стекался народ. Мужики и парни, торговцы и ремесленники, свободные и холопы – все шли смотреть на потеху, что была слаще любого меда и желаннее любой девки. Начинался стеношный бой.

Это было не просто развлечение. Это был древний ритуал, выход для накопившейся ярости, проверка мужества и силы. Город делился надвое. Торговая сторона шла против Софийской, конец против конца, улица против улицы. Обиды, копившиеся год, споры за межу или долги – все должно было разрешиться здесь, в яростной, кровавой схватке.

Правила были просты и жестоки. Бились голыми кулаками. Зажимать в кулаке ничего было нельзя – ни свинчатку, ни камень, – но волхвы, присматривающие за боем, не могли уследить за каждым, и хитрые уловки были в чести. Бить лежачего или того, кто сдался и присел на землю, считалось подлостью, но в пылу схватки на это правило часто плевали. Цель была одна: сбить противника с ног, прорвать его «стену» и заставить бежать с поля. Победивший конец целый год ходил с гордо поднятой головой, а проигравший – зализывал раны и копил злобу до следующего праздника.

Ратибор пришел сюда со своими друзьями – двумя такими же молодыми парнями с их слободы, Михеем и Остапом. Михей, жилистый и быстрый, работал у плотников. Остап, невысокий, но коренастый, как вросший в землю гриб-боровик, помогал отцу в кузне. Оба были взбудоражены, их глаза горели нездоровым огнем.

– Ну что, Ратибор, покажем торговым выскочкам, где раки зимуют? – басил Остап, разминая могучие плечи. – А то ходят, носы задравши, будто не навозом у них под ногами, а персидскими коврами устлано.

– Главное, в первую сшибку не лезть, – советовал рассудительный Михей. – Пусть сначала самые буйные себе лбы порасшибают, а мы уж потом.

Ратибор молчал, вглядываясь в толпу. Воздух гудел, как растревоженный улей. Он был наэлектризован тестостероном, запахом пота и перегара. Мужики и парни снимали верхнюю одежду, оставаясь в одних портах. Они разминали кулаки, хлопали друг друга по спинам, выкрикивали оскорбления в адрес противников, стоявших на другом конце поля. Женщины и старики облепили окрестные холмы и валы, кричали, подбадривали, делали ставки.

С обеих сторон начали выстраиваться «стены» – плотные шеренги бойцов в три-четыре ряда. Впереди стояли самые опытные и сильные – «надежи», столпы, на которых держался весь строй. За ними – молодежь, горячая, но неопытная. Цель была – давить, теснить, выдергивать из вражеского строя по одному и калечить, пока стена не дрогнет и не рассыплется.

Взгляд Ратибора скользнул по рядам бойцов с Торговой стороны. И тут он увидел его. Лют стоял в первом ряду, в окружении своих прихлебателей и дюжины нанятых мордоворотов-грузчиков из порта. Он вел себя вызывающе: смеялся, показывал противникам непристойные жесты, явно ощущая себя предводителем. Сама мысль, что этот холеный, надутый индюк будет представлять Торговую сторону, разожгла в Ратиборе холодную ярость.

Рядом, в толпе зрителей, он мельком увидел Зоряну с родителями. Она с тревогой смотрела на поле. Их взгляды на секунду встретились. В ее глазах он прочел страх и... мольбу? Чтобы он не лез. Но было уже поздно. Кровь в его жилах закипала, уроки матери эхом звучали в голове.

– Я иду, – коротко бросил он друзьям.

– Куда? В первый ряд? – ахнул Михей. – Убьют!

– Пусть попробуют, – огрызнулся Ратибор, снимая рубаху.

Он протиснулся вперед, вставая в первую шеренгу Софийской стороны. Рядом с ним стояли матерые мужики – кузнецы с руками-колотушками, мясники, привыкшие к виду крови, плотники, чьи кулаки были тверже дерева. Они смерили его, молодого и незнакомого, оценивающими взглядами.

– С Кожевенной, что ли, парень? – пробасил здоровенный, бородатый мужик с перебитым носом. – Силенки-то хватит?

– Проверим, – ровно ответил Ратибор, вставая в стойку, как учила мать: ноги чуть согнуты, вес распределен, руки прикрывают голову и корпус.

Волхв, стоявший в центре поля, поднял вверх посох. Гул на мгновение стих.

– Боги видят нас! – проревел он. – Перун смотрит! Силу свою покажите, да чести не теряйте! Бейся, Новгород!

Посох опустился.

И на долю секунды повисла мертвая тишина. А потом поле взорвалось. С ревом, который, казалось, мог обрушить городские стены, две лавины людей ринулись навстречу друг другу.

Земля содрогнулась от топота сотен ног.

Схватка началась.

У Хэнд этого нет. Призраки есть, мистика работает в лоб, дом злой, существа реальные, события сверхъестественные. Абсолютно не возникает ощущения "а может это всё в голове героини". Хилл-хаус у Хэнд - это просто плохой дом с плохой историей, который делает плохие вещи прямолинейно и предсказуемо.

И вот это самое обидное. Потому что джексоновская магия - она вся в этой тонкой грани между реальным и воображаемым. Стираешь грань и сразу теряешь магию.

Но как самостоятельный хоррор работает

Если забыть про оригинал (сложно, но попробуем), книга страшная. Атмосфера есть - густая, давящая, готическая. Хэнд умеет писать. Проза у неё плотная, детали расписаны чётко. Особенно сцены в лесу вокруг дома - когда Холли бродит между деревьями и чувствует что за ней наблюдают. Или когда труппа репетирует пьесу и понимает, что реплики начинают звучать как-то не так.

Персонажи живые. Холли прописана хорошо - амбициозная, немного эгоистичная, зациклена на своей пьесе настолько, что не замечает, как разваливаются отношения. Актеры тоже не картонные - у каждого свои травмы, свои призраки (не метафорические). Хэнд копается в их страхах методично, выворачивает наизнанку.

Страшные моменты работают. Особенно те, что связаны с театральными куклами - их в доме целая коллекция и они начинают двигаться.

Для кого эта книга

Если ждёте Ширли Джексон - разочаруетесь. Это проще, прямее, без той тонкой психологической работы. Если хотите просто хороший готический хоррор с атмосферой старого особняка и призраками - зайдёт. Читается быстро, держит в напряжении.

А если вообще не читали оригинал "Призрак дома на холме", то, возможно, вам даже повезло больше, чем мне. Вы не будете всё время сравнивать и искать ту самую джексоновскую неопределённость. Просто прочитаете страшную историю про проклятый дом и театральную труппу, которая туда попала.

Я читала оригинал лет десять назад - до сих пор помню то ощущение, когда закрываешь книгу и не можешь понять, что же там на самом деле было. У Хэнд такого не осталось. Зато осталась атмосфера и страх - это тоже немало.

А вы читали Джексон? Как относитесь к продолжениям классики - особенно когда их пишут другие авторы?

Рекомендую к прочтению мою другую статью: "Гансовский, Рыбаков и еще 3 забытых советских фантаста, которые затмили даже братьев Стругацких - но исчезли на рубеже 90-х" (кликабельно).

Подписывайтесь также на мой канал на Дзене (кликабельно).