Он не придал значения. Реорганизации случались каждые пять лет, как магнитные бури. Доцентов с двадцатитрёхлетним стажем обычно не трогают.

Завкафедрой — полный, лысеющий мужчина его возраста — при виде Сергея Ивановича тяжело вздохнул.

— Присаживайся, Серёжа. Разговор есть.

Что-то в интонации насторожило. Обычно тот говорил «Сергей Иваныч».

— Нашу кафедру присоединяют к общей математике. Ставки сокращают на треть. Там свои доценты, все с докторскими. Тебе, Серёжа, если до конца года не защитишься, ставки не будет. Без степени ты в новой структуре — балласт.

У Сергея Ивановича похолодело внутри.

— Но у меня двадцать три года стажа. Я диссертацию веду…

— Ведешь. Четырнадцать лет ведешь. — Завкафедрой развёл руками. — Подумай. Может, найдешь вариант.

Он вышел в коридор и долго стоял у окна, глядя на серое небо. Доцентская карточка в кармане пиджака вдруг показалась легче пуха.

Часть 2. Старый профессор

Гольдин жил в старом профессорском доме недалеко от университета. Дверь открыл сухой, как мумия, старик в свитере с катышками.

— А, Серёжа, — без удивления сказал Гольдин. — Заходи. Чай будешь?

В комнате пахло книгами и нафталином. Гольдин усадил его за стол, налил жидкого чаю в треснувшую кружку.

— Я по делу, Аркадий Маркович. Мне нужно срочно защищаться. До конца года.

Гольдин посмотрел поверх очков.

— Ты ж говорил, две главы не готовы. Статьи?

— Допишу. Напишу.

Старик усмехнулся.

— А я? Ты зачем пришёл?

Сергей Иванович замялся:

— Вы мой руководитель. Без вашей подписи…

Гольдин долго молчал, глядя в окно. Потом перевёл взгляд — колючий, цепкий.

— Я помогу, Серёжа. Но на моих условиях. Ты ставишь меня соавтором двух статей и в автореферате благодарность отдельным абзацем.

У Сергея Ивановича перехватило дыхание. Гольдин никогда не лез в его диссертацию, не читал ни одной главы. А теперь хотел соавторства.

— Это… не совсем честно, Аркадий Маркович.

— А жизнь честная? — Старик усмехнулся. — Ты хочешь статус сохранить? Я тебе даю шанс. Решай.

Сергей Иванович допил чай. Кружка дрожала в руках.

— Я подумаю.

— Думай. Только быстро.

Часть 3. Выбор

Дома он достал папку с черновиками. Листы пожелтели по краям, некоторые распечатки были датированы десятью годами ранее. Он перечитал первую главу. Она показалась чужой. Язык, мысли — всё было словно не его, а какого-то другого, более молодого человека.

Жена заглянула в кабинет:

— Что случилось? Ты сам не свой.

Он рассказал. Она выслушала, села рядом, погладила по руке.

— А ты хочешь эту докторскую? Или тебе просто статус нужен?

Вопрос застал врасплох.

— Я не знаю. Я всю жизнь к этому шёл.

— Так иди. Если надо — соглашайся с Гольдиным. Потом разберёшься.

Он кивнул. Но внутри сидела гадливость. Четырнадцать лет он носил в себе эту работу, как беременность, которую никак не мог доносить. А теперь, чтобы родить, нужно продать первенца.

Часть 4. Гонка

Следующие три месяца он не жил — существовал. Писал по ночам, спал по четыре часа, на лекциях говорил механически. Гольдин сдержал слово: прочитал финальный вариант за неделю, набросал правки красным карандашом (в основном орфографию) и подписал всё, что нужно.

Статьи вышли в каком-то левом журнале, который Гольдин порекомендовал как «рецензируемый». Сергей Иванович не проверял — не было времени.

В день защиты у него тряслись руки. Он стоял в коридоре перед актовым залом и смотрел на своё отражение в стекле. Доцент, который вот-вот станет профессором.

Из зала вышел Гольдин, похлопал по плечу:

— Не дрейфь. Там всё решено. Четыре голоса — наши.

Он начал доклад. Говорил гладко, текст был выучен. Но когда дошёл до места, где ссылался на свои статьи в соавторстве с Гольдиным, голос дрогнул. Ему показалось, что все поняли. Но никто не подал виду.

Вопросы задавали вяло, больше для проформы. Голосование. Большинство — за.

Когда объявили результат, он почувствовал не радость, а пустоту. Рукопожатия, поздравления, цветы от кафедры. Гольдин сиял, будто это он защитился.

Часть 5. Цена

Потом был банкет в профессорской столовой. Водка, тосты, разговоры. Кто-то сказал: «Ну вот, Сергей Иваныч, теперь вы наш, профессор». И он улыбался, кивал, чокался.

Домой шёл пешком через сквер. Ноги гудели, голова была тяжёлой. Он сел на скамейку и долго сидел, глядя на фонарь. Профессор. Он достиг. Теперь его ставка не под сокращение. Он удержал статус.

Но внутри, там, где раньше жила надежда написать что-то настоящее, теперь было пусто. И в этой пустоте тихо ворочался вопрос: а что, собственно, он защитил? Себя или просто бумажку?

Ответа не было. Только ветер шевелил сухие листья под ногами.

Он встал и пошёл домой. Завтра надо было готовиться к лекциям. Жизнь продолжалась. Статус — удержан. Цена — подсчитана. Но квитанцию ещё не выдали.