Голос Милады прозвучал не как просьба. Это был приказ Хозяйки.

Она стояла на пороге, уперев руки в бока. На её груди поверх тулупа тускло светилось зеленое ожерелье Андрея — символ её полномочий.

Рябой дернулся, выронив гвоздь.

— Ты чего, мать?

— «Мать» я тебе на кухне, — отрезала Милада, входя внутрь и забирая у него молоток. — А здесь я — глаз Андрея. Ты что, забыл? Ты забыл, как он показывал? Как ругался, когда мы белку испортили, просто высушив?

— Так белка мелкая, — попытался оправдаться Лютомысл. — А тут волки. Кожа толстая. Дубье нужно. На щиты, на подошвы.

— Нам не нужны щиты, обтянутые падалью! — Милада пнула свернутую шкуру сапогом. — Нам нужно «Мягкое Золото». Бархат! Чтобы можно было в кулак сжать, а оно распрямилось. Чтобы эту шкуру можно было продать греку за серебро, а не поменять на мешок гнилой репы. Андрей учил нас цене. Забыли?

Мужики переглянулись. Поминание Андрея действовало магически. Он уплыл, но его авторитет все еще висел над деревней, как дым из трубы. Никто не хотел быть тем, про кого Вождь, вернувшись, скажет: «Испортил».

— Дык... это ж мука, — почесал в затылке Лютомысл. — Это возиться надо. Месить, квасить, скрести. А он-то уплыл. Кто рецепт знает? Мы ж не алхимики.

— Я знаю, — Милада сунула руку за пазуху и достала свернутый кусок бересты. — Я сохранила.

Она развернула его. Угольные знаки, начертанные уверенной рукой мужа, плясали в свете факела. Бочка. Зерно. Горсть соли. Нож, поставленный под углом.

— Я смотрела, — сказала она тихо, но так, что услышали все. — Я каждый раз смотрела, когда он руки в квасцы совал. Я помню запах. И помню цвет. Мы не будем делать как деды. Мы будем делать как Он.

Она обвела их взглядом.

— Петруха! Сенька! Хватит гордиться арбалетами. Здесь тоже война, только с гнилью. Тащите бочки. И овес. Будем закваску ставить.

— Овес? — Рябой чуть не поперхнулся. — Еду переводить?

— Эта еда вернется сторицей. Впрягайтесь. Если мы испортим добычу — стыдно будет в глаза смотреть, когда он спросит. А он спросит.

Спор угас. Милада своей верой в метод Андрея переломила инерцию. Деревня, кряхтя и ворча, отложила молотки и гвозди. Они доставали скребки. Началась Работа — тяжелая, вонючая, долгая, но та самая, которая отличает ремесло от халтуры. Память рук Андрея вела их.

Трудный рассол

Двор превратился в зловонную, дымящуюся паром лабораторию под открытым небом. Зима еще не отступила, но жар от чанов с водой, смешанный с запахом кислого теста и сырой плоти, создал вокруг амбара свой микроклимат.

Тут не было места праздности. Тут царствовал Запах.

Кислый дух брожения — тот самый «овсяный пикель», которым так гордился Андрей — щипал нос. Воняло прелью и нутряным жиром.

— Нажимай! — орала Настасья, вдова из «Утеса», которую Милада назначила старшей по мездрению. — Ты гладишь или скоблишь?! Жир оставишь — шкура сгниет к весне!

В центре двора стояли обтесанные колоды. На них, как жертвы, были распяты вывернутые наизнанку шкуры. Мужики и бабы, повязав лица тряпками от смрада, работали с остервенением. В их руках мелькали не боевые мечи, а странные, придуманные Андреем инструменты: старые, тупые лезвия кос, обмотанные льняной ветошью.

Шр-р-рх... Шр-р-рх...

Звук сдираемого жира был сочным, влажным. Пленки летели на землю скользкими ошметками.

— Вспоминайте! — голос Милады звучал, как набат. Она ходила между работниками, проверяя качество. — Как он показывал? «Нож от себя! Ровно! Не резать мездру, только снимать лишнее!» Если порежете — цена упадет вдвое!

У Вышаты дрогнула рука. Лезвие скользнуло, едва не пропоров ценную шкуру волка.

— Осторожней! — зашипел он сам на себя.

Их руки вспоминали. Те движения, которые полгода назад, когда Андрей только учил их обрабатывать овчину, казались "барской прихотью" и лишней тратой времени, теперь стали единственно возможным способом. Люди работали не так, как учили их деды. Они работали так, как учил Чужак. Потому что метод Чужака давал золото, а метод дедов — только вонючие тулупы.

Рядом, в огромных дубовых бочках, уже заквашивался рассол. Овсяная мука, соль, теплая вода.

Рябой, стоя на помосте, мешал вязкую, белесую жижу длинным веслом. Лицо его выражало глубокую крестьянскую скорбь.

— Переводим добро... — бубнил он, глядя, как мука растворяется. — Три мешка овса! В чан! Кашу бы сварили, детей накормили. А мы — волкам под хвост. Грех это.

— Не скули, — осадил его Неждан.

Кузнец пришел помочь, хотя одной рукой он не мог скрести. Но он давил авторитетом. Его изувеченная культя была символом того, что бывает, если не слушать умных людей.

— Эта мука, Рябой, вернется нам серебром. И железом. Андрей говорил: «Качество требует жертв».

— Да где он, твой Андрей?! — Рябой в сердцах плюнул в снег. — Уплыл! К бабам греческим, в тепло! Может, сгинул уже в степи, или в море потонул. А мы тут муку гноим ради его памяти!

— Типун тебе на язык, дурак! — зашипели бабы от чанов, сжимая кулаки. Вера в возвращение Вождя была единственным, что держало их в тонусе. — Вернется он! А если узнает, что ты ныл — шкуру спустит!

В этих спорах, в этом монотонном, тяжелом труде рождалось нечто новое. Не просто шкура. Рождалась Вера в Технологию.

Женщины, подоткнув юбки, залезали в чаны босыми ногами. Они топтали шкуры в едком, кисло-соленом рассоле, как виноградари топчут вино. Холодная жижа жгла кожу, разъедала ссадины. Но они топтали.

— Ещё! — командовала Милада. — Надо пропитать! Насквозь!

Их вера была не в чудо, не в Перуна. Их вера была в процесс. В то, что если сделать всё точно по инструкции того, кого здесь нет, — результат будет волшебным. Страх, что «не получится без него», подстегивал их лучше любого кнута.

Каждый вечер, когда мороз усиливался, Милада подходила к главному чану.

Она закатывала рукав, погружала руку в ледяное месиво. Нащупывала край шкуры вожака. Вытаскивала мокрый, тяжелый кусок.

Она сгибала кожу пополам и сильно сжимала сгиб пальцами. Потом смотрела.

Если на сгибе оставалась темная полоса — значит, рано. Если появлялась белая, сухая полоска — "сушинка" — значит, кислота проникла внутрь, разрыхлила волокна, и процесс завершен.

— Ну как? — с надеждой спрашивали промерзшие бабы.

Милада всматривалась в тусклом свете факела. Её лицо было строгим. Она чувствовала ответственность. Андрей бы не вытащил рано.

— Нет, — говорила она, опуская шкуру обратно. — Еще день. Или два. Рано. Терпите, девочки. Андрей бы не одобрил спешку.

Она держала этот стандарт качества не страхом и не силой. Она держала его своей любовью к мужу и желанием, чтобы по его возвращении ей было чем гордиться. Этот чан с кислой жижей был её алтарем, а "сушинка" — знаком от бога технологий, что жертва принята.

Экзамен сдан

Четвертое утро в "меховой мастерской" выдалось морозным и солнечным. Воздух звенел.

Милада вышла во двор, и сердце её замерло. Пришло время проверить, не зря ли они перевели овес и сбили руки в кровь.

Шкуры вытащили из чанов.

Сейчас они выглядели жалко. Тяжелые, скользкие, пропитанные мутной жижей, похожие на мокрые тряпки, которые бросили гнить в болоте. Ни намека на будущее "золото".

— Ну, с богом... — выдохнула она. — Жировать!

Смесь для жировки была готова заранее: топленый нутряной жир, смешанный с вонючим рыбьим жиром (купленным у рыбаков Сома) и яичными желтками. Эта "сметана" должна была вернуть коже эластичность, которую вымыл рассол.

Люди, морщась от запаха, втирали мазь в мокрую мездру. Жир впитывался плохо, скатывался. Казалось, всё идет не так.

— Втирайте! Сильнее! Грейте руками! — командовала Настасья. — Андрей говорил, жир должен войти внутрь!

Потом шкуры развесили сушить. Но не на солнце (как раньше!), а в тени, на сквозняке.

Когда кожа начала подсыхать, становясь жесткой и темной, как дерево, Милада поняла: пора. Самый страшный этап.

— Разбивка.

— Если не разомнем сейчас — задубеют навечно, — крикнула она. — Все на двор! Детей звать! Стариков! Каждая рука нужна!

Андрей учил: «Шкуру надо мучить, чтобы она стала нежной». Жестокий парадокс.

Всю деревню, от мала до велика, выгнали на "битву с кожей".

Мужики скручивали шкуры в жгут и тянули в разные стороны, как канат, выкручивая влагу и разрывая слипшиеся волокна. Бабы терли их о веревки, натянутые между столбами, до дыма. Дети били палками, выколачивая пыль.

— Тяни! — ревел Неждан, работая одной рукой и зубами. — Ломай хребет!

Ванька и Петруха, вчерашние герои-стрелки, а сегодня простые работники, взялись за самое сложное — шкуру вожака.

Они тянули гигантское полотно через лезвие косы (тупой, вбитой в столб лезвием вверх). С силой. Со скрежетом.

Вжик-вжик.

Кожа сопротивлялась. Она была жесткой, как фанера. Казалось, ничего не выйдет.

— Не идет! — пыхтел Петруха, стирая пот со лба. — Камень, а не шкура! Зря старались!

— Тяни! — шипела Милада, сама вцепившись в край шкуры волка. — Не сдаваться! Ломай ворс! Она поддастся!

Час. Два. Солнце начало садиться. Мышцы горели огнем. Спины ныли. Люди начали падать от усталости.

И вдруг...

Произошел Перелом.

Под руками Ваньки жесткая, темная фанера внезапно побелела. Структура "поплыла". Кожа сдалась.

Там, где прошли скребком и руками, вместо "дерева" появилась мягкая, белая, бархатистая замша.

— Гляди! — заорал Сенька.

Волчий мех, до этого слипшийся и грязный, вдруг распушился. Стряхнув остатки муки и пыли, он встал дыбом, заиграл на солнце переливами серебра, графита и снега. Он стал живым.

К вечеру работа была кончена.

Милада подошла к шкуре вожака. Взяла её в руки.

Встряхнула.

Шкура не гремела, как старый барабан. Она легла ей на руки мягко, тяжело и плавно, как дорогая византийская шаль. Она пахла не тухлятиной и не псиной, а дымком, хлебом и хорошей, дорогой кожей.

Это была "пушнина", достойная плеч императора.

— Получилось... — прошептала Цвета. Она стояла рядом, оторвавшись от своих горшков. Её лицо, перепачканное глиной, светилось восторгом. — Мы смогли, Милада. Сами. Без него.

— Ай да мы! — крякнул Рябой, подходя и с недоверием щупая бархатистую мездру. — Мягкая... как у младенца пятка. Гляди-ка. Не соврал Колдун. И правда не дубье.

Он приложил шкуру к щеке.

— Теплая...

Гостомысл вышел в центр. Он оперся на посох, оглядывая двадцать два сокровища, лежащих на столах.

— В амбар! — распорядился староста. Его голос звучал торжественно. — В самые глубокие сундуки. Переложить полынью от моли. Это не просто мех. Это наш Золотой Запас.

Он посмотрел на Миладу.

— Если Андрей вернется пустым (мало ли, ограбят его в степи), мы этим торгом выживем. Обменяем на хлеб. А если вернется с победой... это будет ему подарок.

Старик поклонился женщине.

— Ты удержала его науку, дочка. Ты — настоящая жена. И настоящая Хозяйка.

Милада прижала мягкий, теплый мех к лицу. Он пах трудом, солью и надеждой. Слезы навернулись на глаза, но она сдержала их.

Андрея не было рядом. Он был где-то там, далеко, на чужом, опасном юге, среди степных пожаров. Но здесь, в этом амбаре, его семя — семя Знания — проросло. Деревня научилась создавать ценность своими руками, перестав быть сборищем выживальщиков. Они стали Мастерами.

Они сложили шкуры. Заперли амбар. Они чувствовали себя победителями.

Но они не знали, что этот успех имеет свою цену. Запах "Мягкого Золота", разлетевшийся по лесу, достиг не тех ноздрей. Эта гора меха стала маяком для алчности.

Люди Боривоя в Остроге уже седлали коней. Слухи о "жирных волках" у соседей достигли их ушей. Экзамен на мастерство деревня сдала на отлично. Но впереди был другой экзамен — экзамен на силу. И сдать его с одними арбалетами против дружины будет непросто.