— У-у, сука корявая! — прохрипел он, чувствуя, как на губах остается привкус старого клея и пыли, которая забилась под края пластыря.
Взгляд его упал на зеркало, прислоненное к стопке старых подрамников. Из мутной глубины на него смотрело нечто сорокалетнее, с глазами цвета сырой печенки. Веки опухли и покраснели от вечного недосыпа и паров скипидара, превратившись в две узкие щели. Олег потер лицо ладонями, кожа была сухой, как пергамент.
На верстаке лежал очередной «шедевр» — портрет какой-то дворянской морды, которую время превратило в потрескавшуюся маску. Нужна была тонкая очистка, но руки тряслись от бесконечного кофе и дешевого курева.
«Искусство, мать его, — подумал Олег, ковыряя край пластыря. — Высокое, блин. Сидишь тут, как крыса в норе, оттираешь вековую грязь с рож идиотов, которые сдохли сто лет назад. А все ради чего? Чтобы другие живые идиоты могли похвастаться этим в своих сраных офисах. Реставратор... звучит-то как».
Он потянулся к пачке сигарет. Пусто. Смятый картон только хрустнул в кулаке.
— Ну и отлично, — прохрипел он, чувствуя, как во рту скапливается горькая слюна. — Сдохну здоровым.
Олег встал, ноги затекли и кололи тысячей мелких игл. Он подошел к окну — узкой щели под самым потолком, через которую были видны только грязные ботинки прохожих и колеса машин. На улице шел дождь, перемешивая пыль с бензиновой пленкой в радужные лужи. В подвале стало еще темнее.
— Эй, граф, — обратился он к портрету на столе. — Чего вылупился? Думаешь, я тебя спасу? Были бы бабки на нормальное курево и макароны с тушенкой, с настоящим мясом, а не этим соевым паштетом — хрен бы я к тебе притронулся. Пылился бы ты на помойке, морда аристократическая.
Он снова сел и уставился на трещину в лаке. Перед глазами плыли серые пятна, тело ныло, требуя нормальной еды и хотя бы восьми часов сна, но вместо этого Олег снова окунул ватку в растворитель. Запах химии ударил в ноздри, на мгновение перебивая вонь дешевой рыбы из вентиляции.
Прошло часа полтора, а может и два. В этом бетонном мешке время вообще текло как густой, вонючий гудрон. Олег успел только немного расчистить угол холста и теперь от паров растворителя в башке начинали бегать какие-то мутные серые искры. Он бросил грязную ватку в ведро, размял затекшие пальцы и потянулся так, что в грудине что-то неприятно щелкнуло, отозвавшись тупой болью под лопаткой.
— Ладно, ваше сиятельство, на сегодня хватит, — прохрипел он, вытирая руки прямо о засаленные штаны. — Щас хоть кипятка заварю, а то пузо уже к хребту прилипло, скоро само себя жрать начнет.
Он уже потянул руку к старой плитке, собираясь поставить облезлый чайник, как вдруг тишину подвала разорвало.
В дверь вломили с такой дурью, что старое железо сотряслось до самых петель, а с притолоки Олегу на лысину посыпалась известковая труха. Звук был тяжелый, будто по подвалу шарахнули кувалдой. Олег подпрыгнул на месте и резко обернулся на звук, чувствуя, как сердце предательски заколотилось где-то в горле.
— Да иду я, иду, чего ломиться, — крикнул он, на ходу отпихивая ногой пустую пластиковую канистру, которая мешалась в узком проходе.
Олег прошагал к двери и рванул тяжелый засов — тот поддался с натужным лязгом, он потянул створку на себя и в подвал ворвался сквозняк, пахнущий дождем. За дверью стоял тип. Лицо у него была такое, будто он только что из морга сбежал: серое, обтянутое кожей, которая шелушилась на крыльях носа. Одет в длинный черный плащ из дерматина, засаленный до блеска. Глаза бегали по углам, как тараканы при включенном свете.
— Картины чинишь? — выдавил он.
— Ну, чиню. Чего надо? — Олег скрестил руки на груди, стараясь не вдыхать слишком глубоко. От типа несло чем-то кислым.
Мужик протянул сверток — мешковину, обмотанную коричневым скотчем в несколько слоев. Следом он сунул руку в карман, выгреб пачку мятых пятитысячных и просто протянул их Олегу, почти ткнув ими в грудь.
— Сделать надо. Очистить. — буркнул он.
Олег машинально принял сверток и деньги. Все это было каким-то влажным и неприятным на ощупь.
— Что за антиквариат? — Олег подозрительно покосился на сверток. — С пожара, что ли? Воняет от этого...
— Делай. Через неделю зайду, — тип развернулся и быстро, почти бегом, дернул вверх по лестнице.
Олег только крякнул. Деньги были реальные — на тушенку хватило бы до конца года, еще и на нормальный коньяк осталось бы. Он приоткрыл сверток. Запах ударил в нос так, что заслезились глаза. Это была не просто гарь. Это был густой, сладковатый дух, какой бывает, если в жаркий день забыть пакет с обрезками мяса на заднем сиденье машины.
— Фу, блядь... — Олег брезгливо бросил сверток на стол. — Опять какое-то дерьмо притащили. Отмывать задолбаюсь.
Он достал широкий нож и с хрустом разрезал мешковину. Внутри оказался холст. Хотя «холст» — это громко сказано. Прямоугольник, замазанный жирным, плотным слоем сажи. Настолько толстым, что он казался объемным, как застывшая смола.
— И что ты такое? — Олег наклонился ближе, разглядывая «черный квадрат». — Шедевр мирового искусства из помойного ведра?
Он взял ватку, окунул в растворитель и прижал к углу. Шипения не последовало. Жидкость просто стекала по черной корке, не впитываясь. Сажа была маслянистой и скользкой.
— Ах ты сука, — Олег взял скальпель. — Значит, по-плохому хочешь? Ладно. Сейчас мы тебя почистим.
Он начал скрести. Лезвие с неприятным визгом пошло по поверхности, снимая черную стружку. Под ней проступало что-то бурое. Олег работал медленно, чувствуя, как напрягается плечо.
— Ну давай, вылезай, — бормотал он, прищурив левый глаз. — Чья ты там собственность? Опять какая-нибудь горелая икона или семейный портрет погорельцев?
Запах стал еще сильнее. Олег сплюнул на пол. Рот наполнился тем самым металлическим привкусом, который всегда появлялся, когда он слишком долго возился с химией. Скальпель шел тяжело, будто резал старую, задубевшую подошву.
— Вот же ж приволокли подарочек, — Олег на секунду остановился, чтобы вытереть пот со лба.
Он снова взялся за дело. Скрежет металла о холст заполнял подвал, перекрывая гудение холодильника. Олегу казалось, что под слоем черной дряни что-то шевелится, но он тут же отгонял эти мысли.
— Растворитель мозги окончательно разъел, — прошипел он сам себе. — Скреби давай. Макарохи сами себя не купят.
К вечеру Олег понял, что нужна артиллерия потяжелее. Он подтащил микроскоп — старый, с облезлой станиной, купленный за бесценок у какого-то спившегося лаборанта.
Настроил фокус. Свет лампы ударил в желтовато-бурое пятно, которое он расчистил.
— Охренеть... — Олег замер, не отрывая взгляда от окуляра.
То, что он принял за грунт, имело слишком знакомую текстуру. Под увеличением проступила мелкая сетка пор. Между ними змеились тонкие, черные от запекшейся крови обрывки сосудов. А в одном месте из «холста» торчал крошечный фрагмент жесткого темного волоса. Корень уходил глубоко внутрь, туда, где должна была быть ткань.
— Это что, они туда кожу замешали? Ну и психи... — Олег выпрямился, чувствуя, как по спине поползли мурашки. — Эстеты гребаные. Решили на человечине порисовать?
Он нервно дернул пластырь на пальце, сдирая его вместе с засохшей корочкой. Выступила кровь, но он даже не заметил. В голове крутилась мысль, что этот холст — не просто холст. Это кусок чьего-то тела, распластанный на заляпанной столешнице.
Олег снова склонился над верстаком. Теперь он работал осторожнее, стараясь не повредить «грунт». Из-под черной жирной копоти начал медленно выползать угол мебели. Массивный, темный комод с изогнутыми ножками.
Олег почувствовал, как в животе резко крутануло. Перед глазами на миг поплыло.
«Откуда я его знаю? Этот комод... на нем еще всегда стояла та дурацкая лампа с абажуром в цветочек».
Скальпель пошел дальше. Выползла трещина на стене. Длинная, похожая на кривую молнию. Она шла от самого потолка вниз, к плинтусу.
— Да ладно, — прошептал Олег, чувствуя, как во рту пересохло. — Быть не может.
Скрежет металла по холсту стал тише. Олег почти не дышал. Из-под черноты показался край железной кровати. Никелированная спинка с тонкими прутьями, один из которых был немного выгнут.
— Сука... сука... сука...
В памяти вспыхнул короткий, как удар током, эпизод: запах горелых тряпок, крики, которые захлебываются в кашле и он — маленький, забившийся под этот самый комод, смотрит на трещину в стене.
Олега затошнило по-настоящему. Он бросил скальпель, добежал до раковины и выдавил из себя только желчь и остатки горького кофе. Желудок сводило спазмами, будто его выжимали как мокрую тряпку.
— Это растворитель, — хрипел он, вцепившись пальцами в края эмалированной раковины. — Это просто химия. Мозги окончательно разъел этот сраный ацетон. Галюны пошли.
За спиной вдруг гулко бахнуло. Будто кто-то со всей дури захлопнул тяжелую дверь в конце коридора. Олег подпрыгнул, едва не ударившись головой о полку с реактивами.
— Эй! Есть кто?! — крикнул он в темноту мастерской.
Тишина. Только холодильник продолжал свое заунывное гудение. Но запах гари... Он стал другим. Теперь это был не просто старый пожар. В нос бил свежий, едкий дым.
— Хватит, — Олег вытер губы рукавом. — Надо проветрить. Надышался всяким дерьмом, вот и приплыли — здравствуй, приход.
Он вернулся к столу, но сесть не решился. Картина лежала перед ним как кусок живого, ободранного мяса. Чернота отступала, обнажая комнату из его детства. Комнату, которую он не видел тридцать лет.
— Соберись, тряпка, — сказал он себе, пробуя пальцем заусенцы. — Это просто заказ. Отработаешь эти бабки и свалишь к чертовой матери. Зальешь в глотку чего покрепче, завалишься в ванну и забудешь этот подвал как страшный сон.
Но нутро знало — водка тут не помощник. Сладкая вонь забилась под ногти и въелась в самые мозги. Хотелось выдрать носоглотку, лишь бы не чувствовать этой гари. В башке засело что-то тяжелое, мутное, но Олег с силой забил эти мысли обратно в темноту.
Работа встала на самом поганом месте. Комната уже почти проступила, но в центре зияла пустота. Там, где должно было быть лицо женщины, сидевшей в кресле, красовалось выжженное пятно. Кожа холста в этом месте была не просто черной, она была какой-то мертвой, содранной до самого основания.
Олег перепробовал все. Мешал белила с охрой, добавлял капельку краплака, но масло ложилось как замазка. На этом жутком фоне любая краска смотрелась как дешевый грим на покойнике. Грязно, плоско, фальшиво.
— Да что тебе надо-то, сучара? — прохрипел он в пустую глазницу на картине. — Обычного масла мало? Подавай эксклюзив?
Он взял скальпель, решив подровнять край обгоревшего участка. Рука подвела. Лезвие соскользнуло и глубоко вошло в указательный палец.
— Ой, бля... — Олег зашипел, отбрасывая инструмент.
Кровь тут же запузырилась на разрезе. Тяжелая капля упала точно в центр выжженного лица женщины. Она не растеклась, а мгновенно впиталась, как в сухой песок. Там, где была чернота, проступил живой багрянец. Изображение будто задышало.
— Так не бывает... — прошептал он.
В подвале стало нечем дышать. Запах свежей крови смешался с химией. Олега качнуло. Он понял — надо выйти, иначе грохнется прям здесь. Наскоро замотав палец тряпкой, он поплелся к двери.
На лестнице он встретил соседку Валю. Продавщица из круглосуточного, женщина-гора, тащила по тяжелому пакету в каждой руке.
— О, Олежка, — пропыхтела она. — Че такой бледный? Опять своей химией надышался?
— Да так, Валь... Голова закружилась.
— Коньячку бахни, — посоветовала она. — Моему вон никакой ацетон не страшен, опять косорыловки набрался и «себя ищет». Всю неделю ищет, сука. Вот, тащу ему жратву, чтоб с голоду не помер, пока гения изображает.
Олег посмотрел на пакеты. Дешевая колбаса, пиво, майонез.
«Тащи, тащи, — подумал он. — Леха твой — паразит. Вечно ищет себя, скоро совсем в диван врастет, хрен отдерешь».
— Помочь? — спросил он для вида.
— Да ну тебя, дохляк, — махнула рукой Валя. — Иди, проветрись. А то рожа — краше в гроб кладут.
Она потащила свои сумки дальше, сотрясая лестницу каждым шагом. Олег постоял во дворе, жадно глотая сырой, пахнущий бензином воздух. Любопытство начало потихоньку вытеснять страх. Ему нужно было вернуться. Нужно было проверить.
Когда он зашел обратно, картина будто ждала его в полумраке. Красное пятно на месте лица не засохло и не потемнело. Оно светилось каким-то внутренним светом, делая все остальное изображение вокруг себя плоским и мертвым.
Олег сел перед холстом. Руки дрожали, но уже не от страха, а от лихорадочного возбуждения. Он осторожно размотал тряпку. Рана на пальце уже начала схватываться тонкой пленкой.
— Ну, посмотрим, — пробормотал он.
Он надавил на палец, сначала выступила только сукровица. Олег разозлился, взял скальпель и самым краешком лезвия прорезал кожу чуть глубже. Выступила густая, темная капля и он мазнул ей по краю выжженного пятна. Холст снова жадно слизнул кровь. Там, в тени за железной кроватью, начало проступать что-то еще. Темный, бесформенный бугор. Олег мазнул кровью туда, куда падал свет от лампы.
Сначала проявилось плечо. Тяжелое, обтянутое серой, застиранной тканью домашней рубахи. Рубаха была в клетку, мелкую, сине-зеленую. Где-то он уже видел этот дурацкий узор. Точно видел.
— Ну давай... вылезай из угла... — прошептал Олег, чувствуя, как лихорадка бьет изнутри.
Он мазнул еще раз, теперь уже смелее. Кровь на холсте начала вырисовывать грубую кисть руки. Она лежала на никелированной спинке кровати, сжимая ее так, что суставы на картине, казалось, вот-вот хрустнут под напряжением.
Чем больше крови впитывал холст, тем отчетливее становилась фигура. Это не был просто рисунок. Это была проекция. Из черноты выплывал подбородок, заросший жесткой щетиной, тяжелая челюсть, складка у рта — вечно недовольная. Пугающе знакомая рожа.
Олегу стало не хватать «краски». Обычной крови было мало для того, чтобы лицо обрело ту самую, знакомую до боли плотность. Нужна была текстура. Нужен был объем.
Он посмотрел на свою левую руку, предплечье было белым, с четко проступающими венами. Мысль пришла медленно, но он не стал ее отгонять. Если эта штука сделана из кожи, значит и лечить ее надо тем же самым.
— По чуть-чуть... — шептал он, закатывая рукав. — Только край. Чтобы этот мужик был как настоящий, чтобы я видел его.
Он взял скальпель. Опасливо, едва касаясь кончиком металла, провел по коже. Рука дрогнула и на белом фоне проступила тонкая красная нитка. Олег замер, прислушиваясь к боли. Она вышибла из мозгов всю ацетоновую муть, оставив только одну, острую как само лезвие, ясность.
Он надавил сильнее. Кровь потекла веселее, густыми каплями срываясь на палитру. Он макал кисть прямо в себя и переносил это на холст. Но этого было мало, лицу явно не хватало живой плоти для настоящего объема.
— Еще... — прохрипел он, чувствуя, как страх выветривается, уступая место хищному азарту.
Он прижал лезвие к руке и резким, коротким движением рубанул кожу. Боль обожгла, но он только оскалился. Теперь он вошел во вкус. Он срезал крошечный, почти прозрачный лоскуток, перенес его на кончике лезвия к картине и прижал к тому месту, где проступала скула фигуры.
Лоскут присох мгновенно. Кожа на картине натянулась, обретая цвет. Из тени на Олега глянул один глаз — мутный и налитый злобой.
— Вот так... Хорошо пошло... — Олег уже не замечал, как кровь начала заливать верстак. — Сейчас мы тебя подлатаем.
Внутренний диалог стал обрывистым и злым, весь его привычный сарказм куда-то испарился и теперь в башке билась только одна-единственная мысль: он должен увидеть, как этот мертвый кусок полотна наконец-то превратится в настоящую реальность.
— Давай, жри, сука, искусство всегда требует жертв, — пробормотал он, поднося окровавленное лезвие к картине, — вот тебе еще кусочек, потому что здесь, у самого подбородка, у тебя совсем пусто и не за что глазу зацепиться.
Он снова приставил скальпель к руке, уже не глядя, куда именно бьет острое лезвие, потому что каждое новое движение металла приближало его к той самой правде, которую он так старательно закапывал в себе все эти тридцать лет.
Он и не заметил, как за окном-щелью трижды сменилось серое марево на глухую черноту. Время в подвале застыло, превратилось в вязкую жижу, три дня он не жрал и не смыкал глаз. Его трясло от лихорадки, а пот, холодный и вонючий, заливал веки, мешая видеть то, что происходило на холсте.
Картина была готова на две трети. Сажа почти везде отступила, обнажая кошмар, нарисованный его собственной плотью.
В центре комнаты сидела женщина. Ее лицо теперь было не просто багряным пятном — Олег «вылечил» его, слой за слоем накладывая тончайшие полоски кожи со своих предплечий. Теперь она смотрела на него глазами его матери, но это были не те добрые глаза из сказок, а выжженные ужасом колодцы. Рядом возвышался мужик в клетчатой рубахе. Облик теперь проступал сквозь слои с пугающей отчетливостью, это было лицо отца, оно выглядело так, будто его только что освежевали: красные мышцы, белые полосы сухожилий и мутный, полубезумный взгляд.
В самом углу, прижавшись к треснувшей стене под комодом, сидел маленький мальчик. Олег видел свои собственные детские коленки, вымазанные в саже, и свои глаза, в которых отражалось пламя.
Олег выглядел как оживший мертвец. Руки до самых локтей были истыканы и изрезаны скальпелем. На палитре вместо красок лежали подсохшие, склизкие лоскуты кожи, которые он срезал с себя длинными полосками, как рубанком.
— Ну вот, теперь ты как живой, — прохрипел он, разглядывая свои изрезанные пальцы. — Моя кожа легла как родная. Теперь ты выглядишь в точности как в тот вечер, когда все случилось, да, папаша?
Его трясло так, что скальпель выбивал дробь о край верстака. В углах подвала начали сгущаться тени, они стояли плотными фигурами, безликие и холодные и их шепот заполнял голову Олега.
— Закончи... — шелестели они. — Закончи картину. Еще немного. Совсем чуть-чуть осталось.
Олег засмеялся и этот звук больше походил на кашель умирающего пса.
— Видишь, мама, — обратился он к женщине на холсте, — эти безликие твари тоже знают толк в шедеврах. Хотят финала. Ну ничего, я сейчас... я сейчас вас всех подкрашу. У тебя взгляд совсем неживой, мать. Надо бы добавить огонька.
Он посмотрел на свои руки. Места, где можно было срезать кожу без риска задеть артерию, почти не осталось. Предплечья превратились в сплошное месиво.
— Давай, Олег, не жадничай, — прошептал он сам себе. Дрожащими пальцами он ухватился за ворот старой кофты и с натугой стянул ее через голову, обнажив впалую грудь и живот. — Для семьи ничего не жалко. Еще пару мазков и мы закончим. Будем снова все вместе, в нашей уютной комнате.
Он надавил на скальпель, чувствуя, как сталь привычно входит в плоть собственного живота. Боль теперь была его единственным другом, она не давала ему провалиться в обморок раньше времени.
— Сейчас, батя, сейчас я тебе рот подправлю, а то ты какой-то слишком молчаливый. Скажи мне что-нибудь. Ну? Чего молчишь?
Картина дрогнула. Олегу показалось, что мальчик в углу зажал уши руками и начал беззвучно плакать. Вместе с этой тихой дрожью в его голову ворвался гул, который он не слышал тридцать лет. Запах сырости в подвале мгновенно сменился едкой гарью и дешевым, вонючим самогоном.
Он вспомнил все. Постоянный страх, когда входная дверь хлопает и по полу разносится тяжелая, неровная походка отца. Помнил, как батя срывал злость на матери. Сначала — глухие удары в соседней комнате, потом — ее тихий, задавленный скулеж. А потом очередь доходила до него. Олег закрыл глаза, но картинка не исчезла: широкая ладонь отца, сжимающая его воротник и лицо зверя, пахнущее гнилыми зубами и водкой.
— Ты ничего не стоишь, — рычал отец, вминая его голову в стену. — Тряпка. Весь в мать свою, неудачницу.
Маленький Олег забивался под комод и мечтал только об одном — чтобы все это просто исчезло. Чтобы тишина стала вечной. И в ту ночь, когда крики стали совсем невыносимыми он принял решение.
Он помнил, как вытащил из-под завалов хлама в кладовке пыльную бутылку с керосином — отец всегда держал ее там, чтобы разжигать старую печку-буржуйку, когда отключали отопление. Руки дрожали, когда он выливал вонючую жидкость на старые газеты в коридоре. Как чиркнул спичкой. Он не хотел убивать, просто хотел, чтобы огонь сожрал этот дом-тюрьму, чтобы пламя выжгло этот запах перегара навсегда. Он смотрел на первые языки огня и чувствовал только ледяное спокойствие.
Вспышка памяти погасла, оставив Олега один на один с картиной. Он зашелся в безумном, лающем смехе. Смех перешел в истерику. Он схватил тяжелую канистру с растворителем и с силой швырнул ее в стену. Пластик лопнул, жидкость веером разлетелась по мастерской. Олег начал крушить все вокруг, сгребая со стеллажей банки с красками и швыряя их на пол.
— Ты доволен, папа?! — орал он, вцепившись в край верстака и пытаясь его перевернуть. — Смотри на меня! Я уже не тот мелкий неудачник!
Он схватил с полки стопку старых книг и швырнул их в сторону двери, выкрикивая проклятия. Его трясло, по животу и груди текла свежая кровь, он был похож на демона, устроившего погром в собственном аду.
Грохот в мастерской перекрыл даже гудение холодильника. Олег не заметил, как тяжелая железная дверь, которую он забыл запереть на засов медленно открылась. На лестнице послышались тяжелые шаги и приглушенные голоса.
— Олежка! Да что ж ты там творишь?! — взвизгнула Валя, появляясь на пороге. — У меня пол ходуном ходит, на весь дом грохочешь! Опять ты...
Она осеклась на полуслове. За ее спиной стоял Леха, переминаясь с ноги на ногу и сжимая в руке начатую бутылку пива.
— Слышь, Олег, ты че... — начал было он, но голос его сорвался в хрип.
Лампа над верстаком раскачивалась, отбрасывая безумные тени. Посреди этого хаоса стоял Олег — полуголый и сгорбленный, весь залитый кровью.
— О, заказчик... — прохрипел он, не оборачиваясь. — Вовремя. Я почти закончил. Остался один штрих.
— Господи... Леша, вызывай кого-нибудь! Скорую, полицию, хоть кого! Тут все в кровище! — закричала Валя, пятясь к выходу.
Леха застыл, не в силах пошевелиться. Его взгляд упал на стену. Там стоял кусок обгорелой, расслоившейся фанеры, прислоненный к заляпанному бетону. На ней не было лиц, не было комнаты. Только наслоения подсохшей кожи, пятна запекшейся крови и неразборчивые, грязные мазки, складывающиеся в кошмарный рельеф безумия. Леха вспомнил: он тогда как раз у подъезда с корешами стоял, лясы точил, когда Олег мимо тащил этот горелый хлам с безумной улыбкой на лице.
— Какой... какой, сука, заказчик?! — выдавил Леха, чувствуя, как пиво подступает к горлу.
Олег не слушал. Он видел пустую глазницу матери на холсте. Там не хватало света. Не хватало жизни.
— Последний мазок, — прошептал он. — Чтобы ты видела, мама. Чтобы ты наконец увидела, что я сделал, чтобы ты гордилась мной.
Он резко приставил скальпель к собственному лицу. Валя вскрикнула и закрыла лицо руками. Леха выронил бутылку и та со звоном разбилась о бетон.
— Нет! Стой! — заорал он, бросаясь вперед, но было поздно.
Олег с хрустом вогнал лезвие глубоко в глазницу. Он не закричал. На его губах застыла блаженная, идиотская ухмылка. Одним резким движением он вырвал глаз и задыхаясь от боли, прижал скользкую, сочащуюся сферу в центр шершавой фанеры— туда, где, как ему казалось, не хватало живого взгляда. На грязной доске, заляпанной слоями подсохшей кожи, глазное яблоко не удержалось — оно медленно поползло вниз и с мерзким влажным шлепком упало на бетонный пол
— Теперь... композиция... идеальна...
Олег повалился на пол, дергаясь в конвульсиях. Его рука, перепачканная в собственной крови, все еще тянулась к обгоревшей доске, на которой застыл неразборчивый, черный кошмар.
Леха, завывая от ужаса, судорожно тыкал пальцами в экран мобильника. Мастерская наполнилась его криками о помощи, перекрывающими булькающие хрипы Олега, а тяжелый запах плесени и дешевой рыбы из вентиляции теперь казался запахом самой смерти.
