Раздел 4. Западноевропейское Новое время (Модерн)
Глава 7. Просвещение
Роль масонства во Французской Революции
Масонство накануне Революции становится во Франции мощной политической силой. Масонство проникает во Францию из Англии и довольно быстро становится ведущей интеллектуальной, культурной и политической силой. Его идеологией становится парадигма Просвещения, а целью – практическое изменение политического порядка во Франции и в Европе в целом для упразднения монархии, ниспровержения церкви и превращения крестьянства в городской пролетариат, установления Республики и полной секуляризации науки, образования и культуры.
Практически все деятели Просвещения, энциклопедисты и все предводители Французской Революции, воплотившие их идеи в жизнь, были выходцами из масонских лож.
Так в масонскую ложу «Девять Сестер» был в старости посвящен Вольтер. Масоном был и Ж.-Ж. Руссо, а также крупные идеологи Просвещения: Кондорсе, Дидро, д’Аламбер, Монтескье, Гольбах и т.д.
Великая Французская революция, по сути, стала первым массовым политическим успехом революционного масонства, окончательно опрокинувшего остатки средневекового режима и установившего политический строй, строго соответствующий духу европейского Модерна.

Вольтер: «раздавить гадин»у и «запретить народу думать»
Вестернологический тезис: Философская линия, идущая от Вольтера, является идеологической основой для либерального консерватизма, отвергающего традицию, христианство и Средневековье, но при этом воспевающего скептически ориентированную аристократию и всевластие «просвещенного» монарха в противовес «темному народу», вызывающему лишь презрение. В позднем Модерне это станет отличительной чертой либеральной идеологии.

Глава 8. Поздний Модерн
От раннего Модерна к позднему
...Ранний Модерн был озабочен прежде всего борьбой с традиционным обществом, разрушением и осмеянием всего «старого», критикой Средневековья и всех его отличительных признаков (теоцентризм, религия, Империя, иерархия, мистика, вечность, бессмертие души и т.д.), а также распространением всего «нового» в самой Европе и за ее пределами, в масштабе колониальных владений. При этом сами основания Модерна подчас были намечены довольно приблизительно, аргументировались поверхностно и быстро превращались в догмы и аксиомы, не подлежащие постановке под вопрос. Сомнению подвергалось все «старое», все «новое» считалось истинным уже потому, что оно «новое». Такая логика проистекала из идеологии прогресса, но и она не столько доказывалась, сколько настойчиво внедрялась как нечто само собой разумеющееся. Столь же «очевидным» было, что
● прогресс, лучше, чем традиция и сохранение ценностей;
● земля, чем небо;
● человек, чем Бог;
● материя, чем дух;
● рассудок, чем вера;
● равенство, чем иерархия;
● демократия, чем сословное общество;
● буржуазия, чем священство, дворянство и крестьянство;
● эгоизм, чем альтруизм;
● либерализм, чем дисциплина;
● торговля, чем пахота земли;
● техническое развитие, чем духовное;
● город, чем деревня;
● телесная жизнь, чем бытие души;
● время, чем вечность;
● движение, чем покой;
● Галилей и Ньютон, чем Аристотель;
● масонство, чем церковь;
● светскость, чем религиозность и т.д.

Ранний Модерн интерпретировал предложение Декарта «сомневаться во всем» как «во всем, кроме себя самого». В этот период идет стремительное формирование новых канонов в философии, науке, политике, искусстве, экономике, где главный акцент ставится на прямом переворачивании прежних ценностей. Новое время последовательно и системно отрицает западноевропейское Средневековье, а также все ему предшествовавшее – культуру раннего Средневековья (общего для Запада и Востока), греко-римскую культуру, Платона и Аристотеля. Из Возрождения берется секуляризм, материализм, ориентация на чувственность и телесность, акцент на земной жизни. Из протестантизма – индивидуализм, опора на рассудок и выносимые им суждения как высший критерий, теория социального контракта. При этом католическая линия Возрождения и платонизм отходят на второй план, равно как и мистические мотивы, свойственные ранней Реформации и ее предшественникам, Рейнским мистикам или Уиклифу.

Доведение Модерна до совершенства
Далее следует вторая волна – Поздний Модерн. В этот период происходит доведение основных векторов, сформулированных в раннем Модерне, до логического конца. Так,
● прогресс распространяется на все сферы жизни – технику, социальные преобразования, политику, где окончательно упраздняются элементы традиционного общества и сдерживающие факторы;
● о небе (как о метафизической вертикальной ориентации) полностью забывают, все заботы и интересы сосредоточены на земных делах, а атеизм становится безусловной цивилизационной догмой;
● религия и ее институты либо уничтожаются, либо смещаются на далекую периферию общества, в центре внимания оказывается только и исключительно человек;
● материализм вытесняет любые отсылки к духу, даже картезианский субъект-объектный дуализм отменяется в пользу эмпиризма и материалистического монизма;
● рационализм и позитивизм полностью вытесняют все связанное с традиционной верой, замещая ее абсолютным доверием к наукам;
● полностью упраздняются традиционные сословия, остается лишь один класс – буржуазия (крупная, средняя и мелкая), хотя марксисты выделяют еще и второй антагонистический класс (промышленный пролетариат), параллельно в обществе устанавливается императив равенства (или равенства возможностей как в капитализме, или действительное имущественное равенство – как в коммунистических режимах);
● демократия побеждает практически во всех странах – либо либеральная (на Западе и у его сателлитов), либо народная – в социалистическом лагере;
● индивидуалистический принцип «свободы от» становится идеалом, любые формы дисциплины и принуждения рассматриваются как «тоталитарные», подвергаются критике и приговариваются упразднению – теория «тоталитаризма»;
● в либеральных режимах реализуется программа избавления индивидуума от всех форм коллективной идентичности, эгоистический нарциссизм и гедонизм возводятся в норму;
● вся экономика становится рыночной с преобладанием финансового (третичного) сектора, который становится непропорционально более значимым, не только чем аграрный (первичный сектор), но и чем промышленное производство (вторичный сектор);
● под развитием понимается только и исключительно материально-техническое, прикладное, повышающее уровень комфорта, удобства и совершенствующее эффективность новых и все более смертоносных вооружений;
● большинство человечества под влиянием западного Модерна переходит из сел в города и тяготеет к тому, чтобы перевесить остающихся в деревнях, а на самом Запад происходит тотальная урбанизация;
● человек окончательно сведен к его телесности, отсюда – постоянно растущее внимание именно к телу, телесным ощущениям и проявлениям, вплоть до проектов по его искусственному улучшению (стремительный рост фармакологии, медицины и вплоть до телесных трансформаций через генетику, пластическую хирургию и т.д.);
● бытие окончательно помещается во время, термин «вечность» вообще перестают употреблять в серьезных научных работах (если речь не идет о ретроспективе и истории идей);
● скорость становится главной заботой западной цивилизации, а придание всем процессам (как социальным, так и техническим) ускорения считается мерой прогресса и развития;
● классическая механика становится основной преподавания физики в средней школе большинства западных или западно-ориентированных обществ, Аристотель окончательно исчезает из учебных программ;
● масонство достигает полного торжества своего мировоззрения, разделяется на умеренные (как Вольтер) и радикальные (как Руссо) формы, определяет основные нормы науки, культуры и политики, а позднее постепенно исчезает как нечто самостоятельное, поскольку поставленные им изначально цели полностью реализованы;
● секуляризм становится единственным нормативом организации общества, и считаются легитимными только те политические, образовательные и социальные системы, которые основаны на принципе светскости.
Поздний Модерн оказывается в новой цивилизационной ситуации по сравнению с ранним Модерном. Он соотносится в исторической ретроспективе не с Премодерном, не с традиционным обществом, сохраняющим отдельные элементы Средневековья, но с ранним Модерном, который уже эти элементы преодолел, упразднил, уничтожил или сместил на периферию. Поэтому теперь нет нужды для критики «старого» в смысле традиционного общества, а сам Модерн в его изначальной версии становится той платформой, от которой теперь отталкивается западная цивилизация, все более настойчиво претендующая на универсальность и единственность. Успехи Модерна считаются настолько убедительными, что его основания и принципы окончательно принимаются за нечто абсолютное. Энциклопедия полностью замещает собой «Библию», природа и человеческий рассудок замещают Бога, а материалистические и атеистические учения и научная картина мира приобретают статус истин в последней инстанции.
Поэтому поздний Модерн уже намного меньше внимания уделяет собственно полемике с Традицией и сосредотачивается целиком на доведении всех принципов, заложенных еще в экстенсивном Модерне, до логических пределов, и на воплощении идей и проектов Просвещения в действительность.
Вестернологический тезис: Поздний Модерн реализует идеи и проекты раннего Модерна в глобальном масштабе, перестраивая до основания западную цивилизацию, окончательно оторванную от своей собственной традиции, и распространяя эти формы, отражающие особенность исключительно западного общества, на все остальное человечество как нечто универсальное.

Я понял Вольтера!
Воскликнул Андрюха.
Марочка была настоящая, и он всё понял.
Углубив понимание двумя мокрыми, он поднял палец вверх, привлекая внимание.
Внимание он привлек, но слова ему давать не спешили. Его знали.
Его нельзя было остановить, каждый, кто его слышал, а тем более, видел, попадал в вязь его смыслов и терял волю. Его хотелось видеть и слышать на броневике бесконечно , люди не могли отойти поссать, а сам он увлекался, поэтому слово ему давали редко.
Но он находил подходящий кусок тишины, и вклеивал в него слова липкого жала жгучего любопытства к сказанному, стоило среагировать и ты попал, тема начинала развиваться, несколько минут, и ты уже не помнил о чем была речь две минуты назад, но тебе оставалось всё так же жутко интересно, а что же дальше. Он был сиреной нашего русского средиземья, мы коротали там наши дни, заслушавшись его, можно было угодить куда угодно, поэтому опытные собеседники сразу переводили разговор на свою тему и выигрывали. В дебюте. Андрей был великий мастер гамбита, он всегда шел на жертвы, поэтому мог и молчать. В начале. Потом, вам становилась интересна тема, которая ответвлялась от темы, о которой вы начали разговор, она расширялась, крепла, затрагивала струны вашей души, пласты вашей памяти, отзывалась в вашем опыте и раздумьях. Снова интерес, снова вы говорите. Он комментирует. Снова ответвление, уже сорвавшись с него, он, под чем бы он не был, всегда умел несколько раз подчеркнуть основные узлы своей вязи, у него каждое сообщение исходило из общего и в общее уходило же, замыкая сетчатую, как он уверял, без изъяна, картину его представлений. Впрочем, он умел строить новые схемы, которые впитывали в себя новые схемы, любая новая тема становилась каркасом новой структуры, модифицируя и дополняя всю сеть, через пять минут разговора вы понимали, что заранее, охотно и с любовью согласны во всём, потому что если вы не согласны, то вам же и хуже будет. "С ним спорит только больной". Только он не скуп на слова как де Ниро. Проблема была в том, что через пять минут после завершения разговора, вы уже не понимали, а с чем вы собственно согласны и о чем вы, собственно, говорили.
Помню, заметив за ним этот феномен, мы решили наслать на него профессионала, чтобы он его раскусил. Это был наш человек из одной южной страны, прожженный еврейский грек из посольских. Они пообщались с ним за приятным столом на малой Арнаутской, покушали, закусили, употребили, поговорили, в отчете о встрече, так и стояло, - Со всем согласен, ничего не понял. Вообще говоря, Андрей был идеальный вербовщик. Но именно идеальный, без надежды на практическую пользу, он перековывал любого, но забывал придавать новую форму и цель, та идеальная часть идеальной картинки идеальной реальности, которую он разворачивал перед слушателем, расплывалась впоследствии в ментальных водах жертвы в неопределенное чувство приближения. К чему приближения? К чему-то настоящему. И почему-то страшному. Хотя он был очень милым человеком и на моих глазах и мухи не обидел.
А про Вольтера он понял,  что тот был прав, заявив о лучшем из миров, Андрюха, помню, развернул нам все на пальцах, мы всё поняли и согласились, и возликовали, упившись очередными напасами и новыми темами, так, что у меня не было ни единого шанса запомнить ни одного из тех простейших, красивых и безупречных доказательств правоты Вольтера.  Это примерно, как прослушать замечательные но незнакомые стихи, через пять минут ты не в силах повторить ничего, кроме пары слов.

отсюда

Маркс и мироощущение русского народа
Критика религии
...Более того, по мнению Маркса религия не оказывает активного влияния и на становление человека как личности, даже вне зависимости от его национального сознания. В разных вариантах он повторяет тезис: «не религия создает человека, а человек создает религию» Это положение — одно из оснований всей его философии, пафосом которой является критика. Во введении к большому труду «К критике гегелевской философии права» он пишет: «Основа иррелигиозной критики такова: человек создает религию, религия же не создает человека».
В рамках нашей темы это положение принять нельзя. Религия есть первая и особая форма общественного сознания, которая в течение тысячелетий была господствующей формой. Как же она могла не «создавать человека»? Реальный человек всегда погружен в национальную культуру, развитие которой во многом предопределено религией. Русский человек «создан православием», как араб-мусульманин «создан» исламом.
В зависимости от того, как осуществлялось изменение религиозного ядра народного мировоззрения, предопределялся ход истории на века. Раскол на суннитов и шиитов на раннем этапе становления ислама до сих пор во многом предопределяет состояние арабского мира. Последствия религиозных войн, порожденных Реформацией в Европе, не изжиты до сих пор. Глубоко повлиял на ход истории России и раскол русской Православной церкви в XVII веке.
Религия во все времена, вплоть до настоящего времени, оказывала огромное прямое и косвенное влияние на искусство. Если рассматривать искусство как особую форму представления и осмысления мира и человека в художественных образах, то игнорирование роли религии сразу резко ослабляет познавательные возможности обществоведения. Песни и былины, иконы и картины, архитектура и театр — все это сплачивает людей одного народа общим эстетическим чувством, общим невыражаемым переживанием красоты.
Позиция Маркса и Энгельса в отношении к религии и церкви («гадине», которую надо раздавить) выросла из представлений Просвещения (конкретнее, вольтеровских представлений). Эту генетическую связь можно принять как факт — вплоть до семантического сходства (метафора религии как опиума была использована до Маркса Вольтером, Руссо, Кантом, Б.Бауэром и Фейербахом). Предметом представлений Вольтера было именно христианство. По его словам, христианство основано на переплетении «самых пошлых обманов, сочиненных подлейшей сволочью».
Энгельс пишет о христианстве: «С религией, которая подчинила себе римскую мировую империю и в течение 1800 лет господствовала над значительнейшей частью цивилизованного человечества, нельзя разделаться, просто объявив ее состряпанной обманщиками бессмыслицей... Ведь здесь надо решить вопрос, как это случилось, что народные массы Римской империи предпочли всем другим религиям эту бессмыслицу, проповедуемую к тому же рабами и угнетенными».
Здесь Энгельс преувеличивает роль религии в формировании общественного сознания даже буржуазного общества XIX века: «Это лицемерие [современного христианского миропорядка] мы также относим за счет религии, первое слово которой есть ложь — разве религия не начинает с того, что, показав нам нечто человеческое, выдает его за нечто сверхчеловеческое, божественное?.. Мы знаем, что вся эта ложь и безнравственность проистекают из религии, что религиозное лицемерие, теология, является прототипом всякой другой лжи и лицемерия».

Такое же полное отрицание имеет место, и когда речь идет об отношении между религией и социальными противоречиями. Маркс пишет: «На социальных принципах христианства лежит печать пронырливости и ханжества, пролетариат же — революционен».

Обе части этого утверждения не подтверждаются ни исторически, ни логически. Никакой печати пронырливости на социальных принципах христианства найти нельзя — достаточно прочитать Евангелие. В чем пронырливость Томаса Мюнцера и всей крестьянской войны в Германии, которая шла под знаменем «истинного христианства»? В чем видна пронырливость русских крестьян, революция которых вызревала под влиянием «народного православия»? Разве утверждение «Земля — Божья!» является выражением ханжества? Пронырливости нельзя найти и в «Философии хозяйства» С. Булгакова, как и вообще в его трудах, где он обсуждает социальные принципы христианства. Где признаки пронырливости в теологии освобождения в Латинской Америке?

Мнение о революционности западного пролетариата, противопоставленной предполагаемому ханжеству социальных принципов христианства, ничем не подкреплено. Все революции, окрашенные христианством, всегда имели социальное измерение, а вот классовая борьба западного пролетариата в большинстве случаев сводилась к борьбе за более выгодные условия продажи рабочей силы, что с гораздо большим основанием можно назвать пронырливостью.

...К концу 30-х годов был в основном исчерпан политический конфликт советского государства с церковью, возникший в 1918 г. Отойдя от политики и перестав быть идеологической инстанцией, церковь продолжала выполнять свои духовные функции по соединению народа и легитимации государственности. Особенно важными стали эти функции во время войны. В 1943 г. Сталин встречался с церковной иерархией и церкви было дано новое, национальное название — Русская православная церковь (до 1927 г. она называлась Российской). В 1945 г. на средства правительства было организовано пышное проведение собора с участием греческих иерархов. После войны число церковных приходов увеличилось с двух до двадцати двух тысяч.

...Конрад Лоренц писал в 1966 г.: «Молодой «либерал», достаточно поднаторевший в критическом научном мышлении, но обычно не знающий органических законов, которым подчиняются общие механизмы естественной жизни, и не подозревает о катастрофических последствиях, которые может вызвать произвольное изменение [культурных норм], даже если речь идет о внешне второстепенной детали. Этому молодому человеку никогда бы не пришло в голоу выкинуть какую-либо часть технической системы — автомобиля или телевизора — только потому, что он не знает ее назначения. Но он запросто осуждает традиционные нормы поведения как предрассудок — нормы как действительно устаревшие, так и необходимые. Покуда сформировавшиеся филогенетически нормы социального поведения укоренены в нашей наследственности и существуют, во зло ли или в добро, разрыв с традицией может привести к тому, что все культурные нормы социального поведения угаснут, как пламя свечи *.
В первой половине XX века наши марксисты «с научным мышлением», а в конце XX века их дети, ставшие «либералами», приложили огромные усилия, чтобы разрушить культурное ядро общества. В первом случае объектом разрушения была религиозная компонента этого ядра. Это причиняло людям массовые страдания.

Кстати, даже после той катастрофы, что произошла в СССР в 90-е годы, многие наши марксисты не обнаруживают рефлексии и не чувствуют ответственности. Достаточно указать им на высказывания самого Маркса — и они тебя считают мракобесом. «Угнетенной твари» открыто отказывают в праве на «вздох».

* K. Lorenz. La acciо́n de la Naturaleza y el destino del hombre. Madrid: Alianza, 1988.

Заключение. Зачем все это ворошить сегодня
...Сталинское руководство, не имея возможности отцепиться от марксизма, спрятало от советского общества все эти идеи, сфабриковав для внутреннего пользования вульгарную, очищенную версию марксизма. Но уже к 60-м годам талантливые философы, «вернувшиеся» к Марксу, раскопали все эти антисоветские заряды и запустили их в умы трудовой советской интеллигенции. Начиная с 60-х годов XX века и в самом СССР нарос новый слой таких образованных марксистов, они посчитали советский строй неприемлемым искажением и профанацией марксизма — и стали готовить свой антисоветский проект, который и осуществили при поддержке «прогрессивных народов Запада».

В формулы марксизма антисоветская часть нашей элиты «подставила» в качестве реакционного народа, который прогрессивные нации имеют право стереть с лица земли, советский народ. Его и было решено демонтировать, освобождая жизненное пространство и ресурсы для цивилизации. Мы же, если не вникнем в те свойства методологии Энгельса, которые послужили интеллектуальным инструментом для антисоветских сил, не выберемся из этой ловушки.

В какой мере труды Маркса и Энгельса середины XIX века ответственны за то, что поколения партийной элиты СССР середины XX века собирали все интеллектуальные средства, помогающие им в их антисоветском проекте? Если бы инструменты, изготовленные Марксом и Энгельсом, остались втуне, они нас сейчас не интересовали бы. Но поскольку они работают и сегодня, надо их изучать, а роль в этом лично Маркса и Энгельса никакого значения не имеет.

Дж.-М. Кейнс, один из крупных мыслителей XX века, сказал: «Идеи экономистов и политических философов, правы они или нет, гораздо более могущественны, чем это обычно осознается. На самом деле вряд ли миром правит что-либо еще. Прагматики, которые верят в свою свободу от интеллектуального влияния, являются обычно рабами нескольких усопших экономистов».

Значит, мы должны знать, в какую сторону толкают мир те идеи «нескольких усопших экономистов, политических философов», о которых говорилось выше. При подготовке этой работы не имело существенного значения возмущение тем высокомерием, с которым Энгельс высказывался о множестве народов, а также его русофобией. Дело прошлое, обижаться на такие веши глупо, никто не стал бы из-за этого корпеть над книгами и сочинять тексты.

Выше говорилось о том, как высоко оценивал А. Грамши роль присущего марксизму механистического детерминизма в придании оптимизма трудящимся в их борьбе против угнетения. Но затем он выдвинул прямо касающуюся нас мысль о том, что после завоевания власти тот же самый фатализм истмата начинает играть принципиально негативную роль. Грамши продолжает: «Но когда «подчиненный» становится руководителем и берет на себя ответственность за массовую экономическую деятельность, то этот механизм становится в определенном смысле громадной опасностью... Фатализм является не чем иным, как личиной слабости для активной и реальной воли. Вот почему надлежит всегда развенчивать бессмысленность механистического детерминизма, который, будучи объясним как наивная философия массы и лишь как таковой представляющий элемент внутренней силы, с возведением его в ранг осознанной и последовательной философии со стороны интеллигенции становится причиной пассивности, дурацкого самодовольства».

И Грамши записал в «Тюремных тетрадях» такое замечание: «Что касается исторической роли, которую сыграла фаталистическая концепция философии практики, то можно было бы воздать ей заупокойную хвалу, отметив ее полезность для определенного исторического периода, но именно поэтому утверждая необходимость похоронить ее со всеми почестями, подобающими случаю».

Однако предложение Грамши «похоронить истмат со всеми подобающими почестями» не прошло. Марксисты укрепились как жреческая каста и в СССР, и на Западе. Неолиберальная волна на их статусе никак не сказалась, потому что марксисты с ней оказались вполне совместимы — пролетарская революция не созрела, советский строй был реакционным, надо способствовать развитию производительных сил в рамках капитализма. Борьба за интересы трудящихся, на их взгляд, более эффективна в рамках социал-демократии, а небольшие реликтовые компартии везде содержатся как «бронепоезд на запасном пути» — чтобы никто не тревожился из-за отсутствия носителей «и этой альтернативы».

Положение постсоветского пространства иное — здесь не классовая борьба ведется, а происходит «демонтаж» бывего советского народа как «реакционного» и таящего риски и для Запада, и для «новых русских». В отношении этой разновидности гражданской войны люди, мыслящие в категориях марксизма (даже если они об этом не задумываются), представляют собой очень неоднородную общность. В культурном слое России через изучение марксизма прошла практически вся интеллигенция. Она разделились на такие части: 1) освоили сущность и ее отвергли (до революции они уходили в народничество, в религиозную философию, в левый либерализм); 2) освоили сущность и ее приняли (как до революции меньшевики, бундовцы, троцкисты); 3) интуитивно отвергли сущность (не влезая в нее), но оценили полезность «прикрытия» и использовали ее в политической практике (как верхушка большевиков при Сталине); 4) не вникали в сущность, выбирая свою позицию исходя из актуальных политических предпочтений, ~ большинство.
Нередко спрашивают: разве нанесло принятие марксизма как руководящего учения в советском проекте реальный вред России и самому советскому проекту? Я считаю, что перестройка однозначно ответила на этот вопрос. Мы стоим перед фактом, который невозможно отрицать: советское обществоведение, в основу которого была положена марксистская методология, оказалось несостоятельно в предсказании и объяснении кризиса советского общества. Речь идет о фундаментальных ошибках, совершенных большим интеллектуальным сообществом, так что объяснять эти ошибки глупостью, продажностью или предательством отдельных членов или клик в среде партийной интеллигенции невозможно. Те методологические очки, через которые она смотрела на мир, фатальным образом искажали реальность. Идеологический конформизм интеллигенции мог так легко проявиться потому, что теория марксизма не налагала запрета на смену идеалов.

Предпосылки нашей катастрофы закладывались с самого зарождения революционного движения конца XIX века. Русские марксисты — и легальные, перешедшие к кадетам, и революционные — следовали фундаментальным положениям марксизма относительно крестьянства, неободимости этапа развития капитализма и природы пролетарской революции. Считать, что все эти положения для теории марксизма несущественны, никак нельзя. Если бы кто-то пытался их изъять из истмата, это грозило бы обрушить всю конструкцию — потому-то марксисты так ополчились на народников, а в 1902 г. на эсеров.

Большевики были единственной марксистской партией, которая пересмотрела эти положения после революции 1905—1907 гг. (не во всем, но в существенной части). Остальные, включая эсеров, продолжали им следовать даже после Октября 1917 г. Исходя их этих положений они и считали Октябрьскую революцию «незаконной», вредной, антиреволюционной и т.д. Только общей верой в теорию марксизма можно объяснить и тот факт, что даже эсеры, наследники народников, сдались и отказались от своей же аграрной программы, считая антикапиталистическую революцию в России преждевременной.

Маркс, Энгельс и русофобия
...Ненависть раннего Запада распространилась на славян — большое число племен и народов, обитавших на Балканах, по Дунаю и к востоку от Лабы (Эльбы). Они тяготели к Восточному христианству, что давало идеологическое обоснование ненависти (а значит, и завоеванию). Еще в XVIII веке все восточноевропейские народы обозначались понятием «скифы», пока историк Гердер не позаимствовал у варваров древности имя «славяне», благодаря чему Восточная Европа обрела образ славянского края. Славяне долго еще были для западных европейцев скифами, варварами, Востоком. Отправляясь из Вены в Прагу, Моцарт считал, что едет на Восток, к славянам (хотя Прага находится западнее Вены).
...Систематическая очистка земель от славян продолжалась четыре века — с кровавых походов короля франков Карла Великого (VIII век). В хрониках, которые писали сопровождавшие его аббаты, славяне назывались не иначе как жабами и червями. Остановили этот напор Александр Невский на севере и монголы в Венгрии в XIII веке. Главы западных учебников всемирной истории о том, как Альберт Медведь и Генрих Лев очищали от славян центр Европы, читать страшно. Хотя моравы, венды и сербы уже были крещены, их уничтожали в качестве язычников.
...Православие было объявлено языческой ересью, и норманны опустошали побережья Византии и Балкан, следуя указаниям св. Августина: поступать с язычниками так же, как евреи с египтянами — обирать их. В ХII веке начались крестовые походы против славян, и дело поставили на широкую ногу. Важнейшим для русской истории стал 4-й Крестовый поход в 1204 г. — против Византии, христианского государства.

...Венецианцы увезли бронзовую квадригу, которую император Константин установил в своей новой столице. Сегодня она украшает вход в собор Св. Марка в Венеции. Хроники отмечают, что, когда в 1187 г. сарацины захватили Иерусалим, они не тронули христианских храмов и разрешили христианам выйти из города со всем их имуществом.
Все это прекрасно знал Александр Невский (многие православные монахи, свидетели дел крестоносцев, ушли в Россию). А наши демократы его поносят за то, что он не сдал Русь тевтонам. С чем же шли на Русь тевтоны? В булле от 24 ноября 1232 г. папа Григорий IX призвал ливонских рыцарей-меченосцев идти в Финляндию «защитить насаждение христианской веры против неверных русских». В булле от 9 декабря 1237 г., после объединения Ордена меченосцев с Тевтонским орденом, этот же папа призывает организовать «крестовый поход». В походе должны были участвовать датские крестоносцы в Эстонии, тевтонцы и шведские рыцари. В этой кампании и произошла битва со шведами 1240 г. на Неве, за которую Александр получил свой титул. Он опередил немцев, которые шли на соединение со шведами. В булле от 6 июля 1241 г. Григорий IX просит и норвежского короля присоединиться к «крестовому походу против язычников».
Это отношение к Православию и православным славянам в принципе не изменилось в Новое время, да и до сих пор — оно просто ушло в подсознание. Разве Ватикан извинился за крестовый поход против христианской Византии в 1204 г., подобно тому как извинился перед Галилеем или перед евреями за изгнание их из Испании в 1492 г.? В XIX веке Карла Великого, «очистившего» Центральную Европу от славян, назвали главной фигурой истории Запада — выше Цезаря и Александра Македонского. Когда Наполеон пошел на Россию, его назвали «воскресшим Карлом». В 1942 г. фашисты пышно праздновали 1200 лет со дня рождения «Карла-европейца», а в ФРГ кардинал из Кельна назвал холодную войну «реализацией идеалов Карла Великого».

...Большие культурные силы для идейного и художественного оформления русофобии были собраны с началом первой войны России и Европы, получившей название Ливонской войны (1558—1583). Считается, что эта война окончательно обозначила для западного человека восточные пределы Европы. Европа кончалась за рекой Нарвой и Псковским озером.

Автор первого на Руси трактата «Политика» хорват Ю. Крижанич (он ввел в оборот слово чужебесие) писал о разработке основ русофобии: «Когда пишут что-либо о русском народе, пишут, как видим, не историю, а язвительную и шутейную песнь. Наши пороки, несовершенства и природные недостатки преувеличивают и говорят в десять раз больше, чем есть на самом деле, а где и нет греха, там его придумывают и лгут».

Ливония была объявлена «восточным бастионом» цивилизации, в союзе с Ливонским орденом выступили Литва, Польша, Дания и Швеция, много наемников из всей Европы. Русские были представлены дьявольскими силами, наползающими с Востока. Можно сказать, что на этом этапе идеологи русофобии уже отдавали себе отчет в евразийском характере возникающей Российской империи. Во время Ливонской войны татарская конница составляла существенную часть русского войска, а одно время касимовский хан чингизид Шах-Али (Шигалей) даже командовал всей русской армией.

На Западе было объявлено, что цель России в Ливонской войне — «окончательное разрушение и опустошение всего христианского мира». Был выдвинут лозунг «Священной войны» Европы против России. Тогда была создана первая развитая технология психологической войны. Было широко использовано книгопечатание и изобретен жанр «летучих листков» (листовок). Это короткие иллюстрированные тексты для массового читателя. Они были дешевы, написаны простым образным языком и охватили значительную часть населения. Для создания в листках черного образа русских были применены все художественные средства описания зла, найденные Возрождением. Главные из

них такие.

Прямо или косвенно русских представляли через образы Ветхого Завета. Спасение Ливонии сравнивалось с избавлением Израиля от фараона, а Ивана Грозного сравнивали с фараоном, Навуходоносором и Иродом. Его однозначно и устойчиво определяли как тирана. Это делалось с такой частотой, что слово «тиран» стало нарицательным для определения всех правителей России в принципе. Утверждалось, что русские — это и есть легендарный библейский народ Мосох, с нашествием которого связывались предсказания о Конце Света. Говорилось, что московиты есть искаженное слово «мосох»: «Потому что Мосох или москвитянин означает, ни больше ни меньше, как человек, который ведет страшную жизнь, напрягает, протягивает свой лук и хочет стрелять; то же делают и московитяне». Или у другого автора: «Нечему удивляться, так как сам народ дик. Ведь моски названы от Месха, что означает: люди, натягивающие луки». Популярным был сюжет и картинка: опричники забавляются тем, что стреляют из луков в бегающих по полю нагих девушек (да к тому же заставляют их нагибаться и ловить кур).
Вторая тема — «азиатская» природа русских. Иван Грозный изображался одетым в платье турецкого султана. Писали о его гареме из 50 жен, причем надоевших он убивал самыми изощренными способами. При изображении зверств московитов использовались те же эпитеты и метафоры, как и при описании турок, их и рисовали одинаково.

После Ливонской войны русофобия полтора века питалась наработанными штампами и мифами. Самое популярное на Западе описание России в XVII веке было сделано Олеарием, который путешествовал в поисках торгового пути в Персию. Его отчет был издан по-немецки в 1647 г. и затем непрестанно переиздавался почти на всех западных языках. Олеарий писал: «Наблюдая дух, нравы и образ жизни русских, вы непременно причислите их к варварам». Затем он по шаблону осуждал русских за недостаток «хороших манер» — за то, что «эти люди громко рыгают и пускают ветры», за «плотскую похоть и прелюбодеяния», а также за «отвратительную развращенность, которую мы именуем содомией», совершаемую даже с лошадьми. Он также предупреждал будущих инвесторов, что русские «годятся только для рабства» и их надо «гнать на работу плетьми и дубинами». Наши демократы-реформаторы в своей фантазии недалеко ушли от Олеария.

Вольтер, проявлявший с 1745 г. большой интерес к Петру Великому и желавший написать историю его царствования, получил этот заказ от Елизаветы. Работа началась в 1757 г., из России Вольтеру доставлялись исторические материалы. Ломоносов писал критические замечания на текст Вольтера и готовил часть материалов, посылавшихся Вольтеру. Исправления, касающиеся фактической стороны дела, Вольтер принимал, но Ломоносов жаловался на общую тенденциозность. В смягченной форме Вольтер следовал той установке, которую выразил раньше в своей «Истории Карла XII, короля Швеции».

Там он писал: «Московия, или Россия, занимает собою север Азии и Европы и, начиная от границ Китая, протянулась на полторы тысячи лье вплоть до пределов Польши и Швеции. Однако огромная сия страна оставалась почти неизвестной в Европе, пока на ее престоле не оказался царь Петр. Московиты были менее цивилизованы, чем обитатели Мексики при открытии ее Кортесом. Прирожденные рабы таких же варварских, как и сами они, властителей, влачились они в невежестве, не ведая ни искусств, ни ремесел и не разумея пользы оных. Древний священный закон воспрещал им под страхом смерти покидать свою страну без дозволения патриарха, чтобы не было у них возможности восчувствовать угнетавшее их иго. Закон сей вполне соответствовал духу этой нации, которая во глубине своего невежества и прозябания пренебрегала всяческими сношениями с иностранными державами».
Дипломаты, именитые путешественники и писатели сообщали о России самые нелепые сведения. В «Записках о России» (1754), хранящихся в архиве французского МИДа, дипломат говорит о русских: «Поскольку они по натуре своей воры и убийцы, то не колеблясь совершают одно или другое из этих преступлений, если случай представится, и это в ту пору, когда они постятся и даже водки себя лишают. Именно в это время напускной набожности особенно опасно находиться на улице в двух городах, в Москве и Санкт-Петербурге; большой риск, что ограбят и даже убьют. В обычае русских убивать тех, кого грабят; в объяснение они говорят, что мертвые не болтают».

Авантюрист Казанова в своих мемуарах описывает фантастическое зрелище: в праздник Богоявления на льду Невы перед Зимним дворцом строят Иордань, где пьяный поп крестит детей, окуная их в прорубь. Уронив случайно младенца в воду, он говорит родителям: «Другого!»

Даже достоинства русских объяснялись их предосудительными отличиями от цивилизованного западного человека. Д. Дидро написал для большой книги аббата Рейналя «История двух Индий» (1780) раздел о России. Он таким образом объясняет, почему русский солдат столь отважен: «Рабство, внушившее ему презрение к жизни, соединено с суеверием, внушившим ему презрение к смерти». Поразительно, но эта формула XVIII века почти без вариаций действовала двести лет.

В январе 1942 г. после беседы с генералом СС Йозефом Дитрихом Геббельс сделал такую запись: «От подробностей, которые Зепп Дитрих рассказывает мне о русском народе в оккупированных областях, прямо-таки волосы встают дыбом. Величайшей опасностью, которая угрожает нам на Востоке, является тупое упорство этой массы. Оно наблюдается как у гражданского населения, так и у солдат. Попав в окружение, солдаты не сдаются, как это модно делать в Западной Европе, а сражаются, пока их не убьют. Большевизм только еще усилил эту расовую предрасположенность русского народа. Стало быть, мы здесь имеем дело с противником, с которым надо держать ухо востро. Что сталось бы, если бы этот противник наводнил Западную Европу, — этого человеческий мозг вообще не в состоянии представить».

А в апреле 1942 г. Геббельс писал: «Если бы в восточном походе мы имели дело с цивилизованным народом, он бы уже давно потерпел крах. Но русские в этом и других отношениях совершенно не поддаются расчету. Они показывают такую способность переносить страдания, какая у других народов была бы совершенно невозможной».

...Справа пугал реакционный философ Доносо Кортес: «Если в Европе нет больше любви к родине, так как социалистическая революция истребила ее, значит, пробил час России. Тогда русский может спокойно разгуливать по нашей земле с винтовкой под мышкой». Слева пугал Энгельс: «Хотите ли вы быть свободными или хотите быть под пятой России?» На попытки русских демократов воззвать к здравому смыслу неслись ругань и угрозы. Дело было не в идеологии — одинаково ненавистны были и русские монархисты, и русские демократы, а позже русские большевики.

В октябре 1942 г., когда немцы, завязнув в России, перестали быть угрозой для Англии, Черчилль написал буквально то же самое, что за сто лет до этого писал Энгельс: «Все мои помыслы обращены прежде всего к Европе как прародительнице современных наций и цивилизации. Произошла бы страшная катастрофа, если бы русское варварство уничтожило культуру и независимость древних европейских государств. Хотя и трудно говорить об этом сейчас, я верю, что европейская семья наций сможет действовать единым фронтом, как единое целое под руководством европейского совета».

...Установки Маркса и Энгельса в отношении русских оправдывали сдвиг к русофобии. После крестьянских волнений 1902—1907 гг. либеральная элита качнулась от «народопоклонства» к «народоненавистничеству». Красноречивы установки И. Бунина, который обладал большим авторитетом и как писатель, и как «знаток русского народа». Он говорил о русских: «От дикости в народе осталось много дряни, злобности, зависть, жадность. Хозяйство мужицкое как следует вести не умеют. Бабы всю жизнь пекут плохой хлеб. Бегут смотреть на драку или на пожар и сожалеют, если скоро кончилось. По праздникам и на ярмарках в бессмысленных кулачных боях забивают насмерть. Дикий азарт. На Бога надеются и ленятся. Нет потребности улучшать свою жизнь. Кое-как живут в дикарской беспечности. Как чуть боженька не уродил хлеб — голод».

Академик Веселовский, судя по его дневникам, — либерал и даже социалист. Но он, «один из ведущих исследователей Московского периода истории России XIV—XVII веков», рассуждает как русофоб и крайний западник. Он пишет в дневнике: «Еще в 1904—1906 гг. я удивлялся, как и на чем держится такое историческое недоразумение, как Российская империя. Теперь мои предсказания более чем оправдались, но мнение о народе не изменилось, т.е. не ухудшилось. Быдло осталось быдлом... Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главным образом иностранных, особенно немецких, инструкторов».

В другом месте он высказывается даже определеннее: «Годами, мало-помалу, у меня складывалось убеждение, что русские не только культурно отсталая, но и низшая раса... Повседневное наблюдение постоянно приводило к выводу, что иностранцы и русские смешанного происхождения даровитее, культурнее и значительно выше, как материал для культуры».

Я не верю в великие нравственные и законодательные способности сапожников и башмачников

Мне не по душе кухарки в роли ночной стражи, правосудие без правосудия, и варварские казни на фонаре

К тому моменту со дня взятия Бастилии прошло больше года, но во Франции продолжали литься реки крови.

К началу французской революции 60-летняя российская императрица имела репутацию одного из самых просвещенных монархов Европы, вела длительную переписку с Вольтером и Дидро.

Необыкновенная женщина! Душа Брута в образе Клеопатры! (Дидро)

Считается, что на фоне событий французской революции Екатерина сбросила «маску либерализма». На самом деле, она никогда ее и не носила — мечтала лишь о просвещенной монархии и абсолютизме «с человеческим лицом». Теперь же вместо философских трактатов она с ужасом читала депеши своего посла из Парижа:

Чернь расправилась с г. де Фулоном, бывшим интендантом армии. Его повесили на фонарном столбе, отрубили потом его голову, насадили ее на палку от метлы и понесли по улицам Парижа. Та же участь постигла г. Бертье (русский посол во Франции Иван Симолин)

После таких сообщений императрица стала называть Париж «адовым пеклом» и «притоном разбойников». А революционеров — «недостойными трусами», не знающими «ни веры, ни закона, ни чести».

Парижские канальи учинили отвратительные мерзости, прикрываясь свободой
Если бы повесить некоторых из них, остальные одумались бы

Я воспользовалась бы услугами 300 тысяч французских кавалеров. Либо они спасли бы страну, либо я нашла бы гибель

Екатерина даже вошла в европейскую коалицию для борьбы с революционной Францией.

Ослабление монархической власти во Франции подвергает опасности все другие монархии. Я готова воспротивиться всеми силами. Пора действовать и приняться за оружие

В реальности она устранилась от участия в боевых действиях против Франции. По одной из версий, коалиция нужна была ей, чтобы отвлечь внимание Пруссии и Австрии от польского вопроса.

Возвращение из Франции своих подданных на родину стало только одной из мер «антифранцузской» кампании Екатерины. Сколько русских вернулось после ее повеления (и вернулись ли), неизвестно. Есть версия, что речь шла только о тех, кто оказался в день восстания на площади Бастилии или записался в парижские клубы.

Одновременно с этим в опалу попали оппозиционные литераторы внутри России. Так, в 1790 автор «Путешествия из Петербурга в Москву» Александр Радищев чудом избежал казни и был отправлен на десять лет в ссылку. В 1792 в каземат отправился издатель журнала «Трутень» Николай Новиков.

Новиков без суда, личным указом Екатерины II был заточен в Шлиссельбургскую крепость на 15 лет. Указ объявлял его государственным преступником, шарлатаном, наживавшимся за счет обмана доверчивых людей
(историк Николай Павленко)

В 1793 после новости о казни французского короля Людовика XVI 63-летняя Екатерина на время слегла в постель. Оклемавшись, издала указ о высылке всех французов из России и ограничила поток французских эмигрантов.

Еще через неделю — прекратила все торговые отношения с Францией и ввела запрет на ввоз ее товаров. В том числе книг и журналов.

Большая часть из них [товаров] служат единственно к излишеству и разорительной роскоши, другие же могут заменены быть продуктами и рукоделиями как собственными Империи Нашей, так и доставляемыми из иных мест, с которыми подданные Наши дозволенную и выгодную производят торговлю

В 1796, за два месяца до смерти, все еще опасаясь революции в России, Екатерина издала указ, ограничивающий ввоз иностранных книг и усиливающий цензуру.

Пушки не могут воевать с идеями