Часть Первая "Золотой осёл-2", глава "з"...))

Сюрреалистическая мистерия с элементами жанра философского диалога

Из аннотации:
Мужчина среднего возраста, писатель, музыкант и учитель словесности в одном лице, подводит итоги своей жизнедеятельности и в попытке осмыслить свой личный экзистенциальный опыт полностью теряет связь с реальностью, но, к своему же удивлению, искренне этому рад…

З

Я очень люблю писать и постоянно делают это вот уж скоро 32 года. Впервые ощущение, что я полностью выложился и сказал всё, что я вообще мог сказать, выполнив, таким образом, своё Высшее Предназначение, состоящее немного-немало в том, чтобы сообщать Истину, возникло у меня второй ночью второго мая 1995-го года, то есть в возрасте 22-х лет…
С тех пор это ощущение возникало у меня неоднократно — иногда более сильное, иногда более слабое, и об этом я ещё много раз здесь скажу — но сейчас остановимся более подробно на второй ночи второго мая…
Общеизвестно, что сутки включают в себя один день и одну ночь. Ни до, ни после 2-го мая 1995-го года от Рождества Христова иных прецедентов не видел свет. И лишь однажды Вселенная сделала исключение. Сделала Она его, прошу прощения, для… меня. Потому что мне было необходимо закончить свой первый в жизни роман под названием «Псевдо» именно 2-го мая. А так как за одну ночь я не успел, то Вселенная разрешила мне распространить ту самую ночь 2-го мая и на ночь следующего дня…
Конечно Закон Сохранения в какой-то мере незыблем и объективен для большинства игр, и потому сутки 3-го мая того же года впервые в Истории Мира имели только одну часть, только время дневное, а ночное было позаимствовано у них мая месяца сутками-2.

Когда я закончил роман «Псевдо», я был уверен, что скоро умру, потому что человеку, который сказал о нашем мире нечто настолько глубинно исчерпывающее, просто незачем больше жить на земле, поскольку он вроде как всё исполнил; и даже больше, чем требовалось. Но… ха-ха, то ли мне никто не поверил, то ли никто меня толком просто не понял — так или иначе, я продолжил земное существование, поскольку чисто формально в глазах мира, самым предательским по отношению ко мне образом, всё выглядело так, будто я ничего особенного не сказал и не совершил. Или же, как я начал сомневаться уже в последние годы, сказано было действительно, извиняюсь, самое То, но… может быть не тем человеком, который должен был «это» сказать; или и то и тем, кем надо, но невовремя…
Тогда, шестнадцать лет назад, не скрою, мир был гораздо менее вариативен и изворотлив, чем ныне, и не только тот мир, каким его видел я, а вообще весь. Короче говоря, причина неясна мне и ныне, но… тогда я, в общем, не умер.
Сколько не совершал я в том романе недопустимых, с тогдашней моей точки зрения, поступков, то и дело, например, признаваясь в своей порочной, идущей ещё из самого нежного отрочества, страсти к Ольге Велимировне Шевцовой — Вселенная устояла!

Ольга Велимировна — это один из двух людей, кого я с огромной благодарностью и радостью, что на моём юношеском пути встретились именно они, могу назвать своим главным Учителем! И она же — моя первая именно Страсть; она же — любимая героиня моих подростковых эротических фантазий и участница всех тех невероятных оргий, какие может нарисовать только воспалённое воображение недоросшего до реального секса подростка. Вы скажете, это банально, а я скажу, да кто вы такие, чтоб вообще что-либо тут говорить!
Ольга Велимировна — красавица! Ольга Велимировна — богиня! Да-да, настоящая античная богиня, как будто специально для того и сошедшая в наш горестный мир с Небес, чтобы осветить мой Жизненный Путь!
Ей достаточно было просто встать из-за стола, продолжая что-то рассказывать нам, но уже стоя, слегка облокотившись на этот же стол, и я приходил в волнение и, возможно, даже краснел, выдавая себя с потрохами. И это при том, что лишь однажды, за целых четыре года, юбка её, хоть и, конечно же, всё равно прикрывавшая колени, была чуть короче, чем обычно. Ещё на её юбках почти всегда были разрезы, но, в сравнении с сегодняшней модой, исключительно скромные.

Но, несмотря на все эти мои эротические переживания, те знания по истории мировой литературы, что всё же сумела она мне передать за то время, что я посещал её литературную студию, лишь немного расширились в процессе моего последующего обучения на филфаке; да и то это было развитие именно вширь, как будто просто продолжился рост ветвей, начавшийся ещё в студии и, собственно, ею же и запущенный, но что касается самого ствола того Дерева и самих принципов роста и умножения дальнейших ответвлений, могу сказать честно: ничего принципиально Нового я так и не узнал за всю последующую жизнь. Напротив, всю жизнь, узнавая и постигая что-либо, я рано или поздно находил и нахожу корень всего этого в тех четырёх годах, когда… Богиня была со мной…

Странная штука жизнь! Она старше меня всего на десять с небольшим лет! Сколько женщин её возраста или старше было впоследствии в моей сексуальной практике!.. Но… всё это было потом… Потом… И не с ней… Наверное, это и хорошо… Потому что она — Богиня…

— Так ты об этом мне хотел рассказать? — вынырнул откуда ни возьмись Микки-Маус.
— Ой, нет! — встрепенулся я и даже, по-моему, рефлекторно встряхнул головой.
— Ну-ну!.. — загадочно улыбнулся Микки и снова исчез.
Ольга Велимировна… Ольга Велимировна… Но она вдруг тоже исчезла.

И тут раздвинулись небесные шторы, и Пилот №7 возгласил: «А теперь мы будем играть в другую игру! Теперь всё, что раньше считалось Добром, станет Злом, а всё, что считалось Злом — отныне Добро!»
«Да мы же уже сто раз так играли!» — не удержался я, временно став мальчиком семи лет, но сразу же замолчал, потому что увидел вдруг, что какие-то существа в чёрных мешковатых одеждах тащат абсолютно нагую Ольгу Велимировну к месту Позорной Казни…

К стыду моему это зрелище необыкновенно меня увлекло. Я, словно зачарованный, смотрел, как они взошли с ней на золотой эшафот и распяли её в виде пятиконечной звезды, то есть с широко расставленными ногами…
Тут мой затылок ощутил какое-то лёгкое дуновение, как будто тёплого летнего ветерка, и вслед за тем, кто-то и вовсе облизал мою голову.
— Меня тронуло в тебе кое-что, — прошептал мне на ухо Микки-Маус, а это конечно был он, — и я решил, что, пожалуй, всё-таки выкрою для тебя четверть часа, чтобы послушать хоть об одном из трёх твоих случаев столкновения с Чувством Счастья, — и он снова испытующе улыбнулся.— Но ведь тогда я не увижу, что они будут дальше делать с Ольгой Велимировной! — невольно воскликнул я.
— Тебе решать! — пропел Микки-Маус.

Я закрыл глаза… Потому что мне попросту всё надоело. Я закрыл глаза и представил, что лежу на прибалтийском песке. Тут сознание моё для начала раздвоилось.
Один из меня увидел на горизонте, где сливалось скандинавское небо с балтийским морем, баржу, на красно-коричневом борту которой было написано латиницей русское слово «Rusalochka», а второй Максим, в виде бесплотного духа, вернулся на Трафальгарскую площадь, где вроде только и началась Позорная Казнь Ольги Велимировны.

Однако картина, представшая его незримым очам, оказалась, мягко говоря, неожиданной: откуда ни возьмись — по-видимому, из толпы, собравшейся в предвкушении по сути бесстыдной оргии, а официально — Торжественного Мероприятия, посвящённого Дню Лондона — на эшафот поднялся женский брючный костюм… Да-да, Костюм двигался сам по себе и очень неплохо сидел на ком-то невидимом, на ком-то совершенно прозрачном, то есть тоже бесплотном. Этот невидимый Кто-то явно был стройной невысокого роста женщиной — это было понятно по походке Костюма.
Этот Костюм, с одной стороны, подошёл к распятой Ольге Велимировне, а с другой — внимательно посмотрел на того меня, который в бесплотном виде присутствовал при всём этом действе, и наконец спросил «его» Её голосом: «Ну что, Максим, теперь ты женат и счастлив?..»
Бесплотный я на всякий случай молчал; видимо, не веря в происходящее и пытаясь (к счастью, безуспешно) себя ощупать, чтобы убедиться в собственной бесплотности, а следовательно, в невозможности своего рассекречивания.
Я же, лежащий в одних плавках на прибрежном балтийском песке, в этот момент утешал Русалочку, уже обретшую ноги и потому испытывающую постоянную жгучую боль. Я, будучи мальчиком уже не семи, а пяти лет, прижимал её крепко-крепко к себе, гладил её по золотым волосам и шептал ей на ушко, как я люблю её и как никогда никому не дам больше в обиду. Русалочка же молчала и беззвучно, как рыба, плакала…
Она не могла мне ответить взаимностью и сквозь боль фрагментарно размышляла в этот момент о том, приму ли я её молчание за простую физическую невозможность говорить или же я уже достаточно взрослый, чтобы видеть её подноготную и понимать, что она молчит для того, чтобы скрыть отсутствие взаимного чувства ко мне, но вместе с тем нуждаясь в моей защите, и поэтому будучи заинтересованной в том, чтоб я понял правду как можно позже.

Один из Костюмов Костюма же тем временем освободил распятую Ольгу Велимировну и в мгновение ока окутал её собой. Когда это произошло, стало ясно, что он идеально ей впору, по ней-то и сшит, и когда всем казалось, что он движется сам по себе, он тоже был надет на неё, только… на неё… бесплотную.
Тут тот я, который наблюдал за всем этим, понял, что сам факт того, что Костюм одел ту Ольгу Велимировну, что была только что распята, то есть Ольгу Велимировну Плотную, может означать лишь одно: Бесплотная Ольга… заняла её место на эшафоте — это во-первых, а во-вторых — стало быть, сейчас она… обнажена…
Осознав это, Бесплотный, в свою очередь, Я приблизился к Ней, лёг у Неё между ног и, целуя Её в Открытую Дверь, страстно возжелал умереть…
— Это и есть твоё решение? — расхохотался вдруг у самого моего уха Микки…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

P. S. Если вас по какой-то сложносочинённой причинке взволновал сей текстик, считаю нелишним сообщить, что полная версия данной книжки-малышки ("Повесть о Микки-Мышеле, или Записки учителя") доступна в большинстве ходовых электронных библиотек: litres, ozon, wildberries, MTC-строки и так далее...))) Как в электронном виде, так и в формате "печать по требованию"...

Часть Первая "Золотой осёл-2", глава "д, е, ё, ж"...))

Сюрреалистическая мистерия с элементами жанра философского диалога

Из аннотации:
Мужчина среднего возраста, писатель, музыкант и учитель словесности в одном лице, подводит итоги своей жизнедеятельности и в попытке осмыслить свой личный экзистенциальный опыт полностью теряет связь с реальностью, но, к своему же удивлению, искренне этому рад…

Д

В этой игре всё было наоборот. В ней Микки-Маусом был и вовсе я сам.
Только я был немного иной Микки-Маус, чем тот, что был в игре, в какую я играл до этого; где Микки-Маус был не я.
Когда мир изменился, и Микки-Маусом стал я сам, изменился и Микки-Маус — это естественно.
Этот Микки-Маус тоже, как и я, в глубине души чаще всего считал, что все, кроме него, хоть в чём-то, да уступают ему. Но поскольку он был не только мной, но и Микки-Маусом, то мыслил более ясно. Так, например, его совершенно не угнетала эта мысль — что он лучше всех — он не испытывал никаких угрызений совести, никакого чувства вины уже за одно то, что такие мысли к нему приходят. Он просто отчётливо понимал, почему это так, и этого ему было совершенно достаточно. Он просто знал о себе, что он — Микки-Маус, а другие — нет, и это его устраивало. Устраивало настолько, что он и вовсе почти об этом не думал. Иногда даже вообще забывал, и… именно тогда Он становился Мной…
Так я всегда и ловил его на крючок… Как будто бы…
Но он почти сразу же вырывался, стоило ему задать мне вопрос: «Если Ты — больше не Микки-Маус, потому что Микки-Маус — теперь я, то кто теперь Ты? И как же ты мог меня поймать, если когда ты только начинал ловить, ты был ещё Микки-Маусом сам, а когда поймал, то и сам исчез?»
Это всегда меня озадачивало. На несколько секунд я терял себя самого из виду и… он опять ускользал от меня.

— Постой же! Я, кажется, понял, кто ты! — иногда успевал крикнуть я.
— Да? В самом деле? — доносил ветер его лукавый встречный вопрос, но сам он к этому моменту уже исчезал окончательно…

Е

А иногда бывает и такая Игра…
Она всегда настаёт внезапно, но по самой природе своей неотвратима, как смена времён года.
В такой Игре никакого Микки-Мауса нет вообще — да что там Микки-Маус! — даже я там не понимаю, существую ли я в действительности. Скажу больше, как раз такая игра толком не кончается никогда и, в сущности, продолжается где-то на периферии моего внутреннего мира даже тогда, когда в Большом Зале показывают что-нибудь новенькое…
То есть, скажем так, существует такая Игра, когда параллельно всем другим играм, всегда продолжается одна и та же, которую в большинстве игр, уже на этом основании, принято называть Главной.
Конечно понятно, что в большинстве игр Нижнего, более примитивного, уровня, когда человек, так или иначе, даёт понять, что имеет некоторые проблемы с самоидентификацией, принято считать сие следствием того, что он не решил каких-то ключевых для себя вопросов или проблем, но лично я стараюсь таких, то есть более примитивных игр по возможности избегать, потому что почти всю жизнь знаю наверняка, что так считают люди, глупые хотя бы в той мере, каковая позволяет им сносно существовать в явном заблуждении, будто подобные вопросы и проблемы успешно решили они сами.
Мне кажется, хотя, конечно, как и все люди, я могу ошибаться, что чисто внешняя чуть большая стабильность их бытия, лишённого проблем с самоидентификацией, обусловлена тем, что они… гм-гм… плохо знакомы с Микки-Маусом, то есть не являются как бы людьми его круга, отчего им попросту многое недоступно, и оттого неведомо…

Ё

Я совсем не помню, о чём был тот короткий рассказик с использованием пиктограмм, что шутки ради сели писать мы с дядей Серёжей тем зимним вечером тогда ещё недавно наступившего 1980-го года… По-моему, как это престало беллетристике, у Микки-Мауса был там даже какой-то враг, появившийся, собственно, лишь для того, чтобы лукавый Мыш снова и снова, на глазах восторженной публики неоспоримо его победил. Вот только я не помню, кто именно был его мифологическим, прошу прощения, оппонентом, то бишь в просторечии — врагом, и даже сомневаюсь порой, а так ли уж всё было вообще — словом, я почти не помню, о чём был тот мой самый первый в жизни рассказ, написанный в соавторстве с дядей Серёжей.
Но зато я помню, что на другой день, когда я решился продолжать уже без него, на следующем же листочке в деле о Микки-Маусе совершенно точно уже фигурировал тот самый Корабль! Микки-Маус куда-то на нём храбро плыл! И сам отчасти являлся тем Кораблём, на котором я решился тем утром отправиться в своё первое самостоятельное плавание. Тем самым кораблём, где так часто меняются Капитаны. Тем самым Внутренним Кораблём, что единственного я только-то и могу назвать Самим Собой. Сколько бы капитанов не вращало его штурвал, он остаётся Моим Кораблём. Штурвал остаётся штурвалом, я остаюсь собой, а капитаны могут меняться так часто, как им заблагорассудится, и настроение каждого из них тоже может меняться сколь угодно часто и быстро. Короче говоря, Корабль появился первым. Капитанов ещё не было, а Корабль уже был.
Как только появился Микки-Маус, сразу же появился и Корабль. Он и был этим Кораблём, и оба они, в сущности, были Мной. И в глубине души я чувствовал, что это Хорошо…
Хорошо, когда все, в сущности, являются Мной… Это так хорошо, что я всю жизнь не могу взять в толк, как могут другие люди не понимать, что все они действительно являются мной! Как могут этого не понимать предметы? Как может не понимать этого, например, гора Эверест?..
И тут вдруг гора Эверест постучалась к нам в дверь…

Ж

Это было на даче, когда я был ещё младший школьник, мучимый каникулярною скукой.
Гора Эверест мне заглянула в глаза и спросила: «Хочешь, я тебе покажу свой... снег?» Я согласился и был таков… Все снежинки ему осмотрел! Но тут вдруг что-то мимо меня пронеслось…
Это снова был он, лукавый мой Микки. Только кораблём на сей раз ему послужили лыжи. Лыжи моего недавно утонувшего двоюродного брата. Красные деревянные лыжи с креплениями на грубых чёрных резинках. Особые ботинки для таких лыж не нужны. Если у тебя есть такие лыжи, то для катанья на них подойдут даже самые дурацкие валенки. В этих валенках я и катался по нашему дурацкому же двору.
Я был только-только после больницы, где целых полгода находился буквально на грани жизни и смерти. Я довольно невнятно катился по периметру нашего двора, а мама топала за мной прямо в сапогах по сугробам. И у неё была какая-то ну просто о-очень круглая шапка! Практически её голова была всунута в довольно крупный меховой шар. И мы ходили кормить воробьёв…
Или ворон. Голубей мы почти никогда не кормили. Мама их не любила. И её нелюбовь к голубям передалась и мне. Не люблю голубей. Тупые, грязные, нелепые твари — вот всё, что могу я о них сказать, предварительно положа руку на сердце.
А однажды мы пошли кормить ворон, а их не было… Они куда-то делись. Тут уж даже и голубям тоже немного досталось. Не тащить же обратно пакет чёрствых крошек!..

— А что за три раза-то? — вдруг спросил меня Микки-Маус.
— А ты сейчас Ты или Я? — надоумил меня задать такой встречный вопрос только заступивший на дежурство Внутренний Пилот-43, — От этого будет зависеть стиль моего рассказа. — поспешил пояснить я причину столь невежливого своего поведения (невежливого, по крайней мере для периодов, когда за штурвалом Корабля-Меня дежурят пилоты 42, 36, 9 и 18).
— Это ты уже сам решай! — предложил Микки-Маус, — Но только я уж тоже должен тебя предупредить, что времени на выслушиванье уж прям целого, как ты говоришь, рассказа, уж во всяком случае, сегодня, у меня, честно признаться, нет.

С одной стороны, желание что-либо говорить пропало у меня тут же. Во всяком случае, большинство дежурных пилотов советуют реагировать на подобный тон общения именно так. Но есть среди них ряд лиц (таковы, например, пилоты №8, 44, 26 и даже, кажется, 35), приверженных, кстати сказать, Традиционной Человеческой Культуре и её моральным ценностям чуть более остальных, что рекомендуют в таких ситуациях придерживаться несколько иной модели встречного поведения.
В своих рекомендациях они, вероятно, исходят из допущения, почти неимеющего, кстати, в сегодняшнем мире сторонников, что всё, что мы в первый момент интерпретируем как плохое и враждебное, на самом деле, при ближайшем рассмотрении, не только не является таковым, но и в довольно частых случаях оказывается прямо противоположным: то есть Зло оказывается Добром, Ложь — Правдой, Чёрное — Белым, Сложное — Простым и Естественным, а то, что на первый взгляд кажется бесполезным, впоследствии оборачивается чем-то совершенно незаменимым.
Они (пилоты №8, 17, 26, 35 и так далее) объясняют такое свойство зеркального перехода качеств отрицанием дуалистической природы людского «я». Напротив, утверждают они, то, что сейчас принято называть «Я» — есть, в лучшем случае, только вектор развития, определяемый некой Финальной Целью, к каковой «Я» стремится, но которой само по себе не является, что, в общем-то, и логично, поскольку откуда бы тогда взялось само Стремление, если бы Цель и так находилась внутри?..
Поэтому-то пилоты 8, 44, 53 и им подобные советуют Любому Человеческому Существу, хотя бы в порядке бреда, допускать мысль, что наши собственные чувства и себялюбивые устремления возможно и не являются мерою всех вещей, и то, что мы рефлекторно (а всё, что рефлекторно — по самой природе своей, досталось нам от Животного Мира) воспринимаем как повод обидеться или перейти в нападение, зачастую является всего лишь воочию явленной нам необходимостью к Изменению; утраты того, что мы считали своим «Я» по ошибке или по молодости лет и отсутствию опыта ради обретения Себя Настоящих.
Но… пилотов, что видят мир таким образом, в наше время немного. И их плохо слышат. Не то, чтоб они говорят слишком тихо. Напротив, они говорят весомо, чётко и ясно — но всё это тонет в гуле нечленораздельных звукоподражательных выкриков остальных, смысл невнятного гомона коих, если прислушаться, не сводится ни к чему иному, как к отрицанию существования Микки-Мауса вовсе и любви к купанию в дерьме собственных похотливых импульсов, доставшихся нам, как я уже говорил, от наших меньших братьев.

Пилот-71 сказал мне: «Если ты сейчас отвернёшься от Микки-Мауса только потому, что у него нет и пяти минут на выслушивание твоего, по сути дела, нытья, в будущем ты не найдёшь никого, кто готов бы был слушать тебя хотя бы даже пару мгновений!»
«Спроси его, и понаглее, а уж не угрожает ли он тебе?, — вмешался в мои размышления другой пилот и тявкнул дальше, — Спроси вообще, кто он такой! На каком основании?!. Что он, тварь такая, себе позволяет?»
С другой стороны, что-то шевельнулось во мне такое сомнительное; какое-то ощущение, какой-то голос внутри зазвучал, будто бы что-то такое вроде «а тот ли сейчас момент, чтобы качать права?» И я уже хотел было голосу этому внять, полететь за ним к Счастью Собственному, счастью своего наконец Настоящего «Я», но тут вдруг, неожиданно сам для себя, спросил: «Опять?»

— Что опять? — переспросили меня.
— Опять не тот момент? А когда же наконец будет тот?!.

Тут в нас вмешался сам Микки-Маус. Он прямо весь засиял, когда услышал, как мы пререкаемся. «Какой же ты забавный!, — воскликнул он, — Переживал, что тебе не хватит пяти минут, чтобы во всех деталях описать мне свои, по твоему мнению, бесценные чувства, а вместо этого потратил уже все десять на выяснение какой-то полной белиберды! Да и с кем! С какими-то болтунами из преисподней! Да, люди, смешной вы, однако, народ!» И его Корабль снова уплыл…

В принципе, с одной стороны, я уплыл вместе с ним, потому что, в общем-то, я — как раз-то Его Корабль и есть, но это уже такая игра, где я — не больше, чем палуба, корма, мачта и прочая снасть. При таком положении вещей между нами не может вестись никаких разговоров, «не может быть никаких тесных отношений». Жди теперь, когда ещё Он спросит меня, сколько раз я был счастлив, и как именно это было. А пока ждёшь, знай себе, глотай солёные волны, разбивай их грудью своей деревянной на тысячи брызго-дрызг… Вот-вот, я и говорю… И я про то… Да-да, я — тоже хороший гусь, скажу без обиняков… и стесненья…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

P. S. Если вас по какой-то сложносочинённой причинке взволновал сей текстик, считаю нелишним сообщить, что полная версия данной книжки-малышки ("Повесть о Микки-Мышеле, или Записки учителя") доступна в большинстве ходовых электронных библиотек: litres, ozon, wildberries, MTC-строки и так далее...))) Как в электронном виде, так и в формате "печать по требованию"...

Маркс и мироощущение русского народа
Заключение. Зачем все это ворошить сегодня
...Вплоть до 60-х годов XX века симбиоз советского строя и марксизма был одинаково необходим «обеим сторонам». Без этого симбиоза марксизм стал бы достоянием истории. Но, спасенный и отогретый на груди русского коммунизма, марксизм как интеллектуальное течение позже стал одним из соучастников его убийства. Критический анализ методологического оснащения доктрины марксизма является для постсоветского общества абсолютно необходимым, а для интеллигенции он представляет профессиональный долг. Этот анализ тем более актуален, что как правящая элита, так и оппозиция в РФ продолжают, хотя частью бессознательно, в своих умозаключениях пользоваться инструментами марксизма — смена идеологических клише «победившей» частью общества на это никак не влияет.
Как можно молчать о таком важном явлении, как антисоветский марксизм 60—80-х годов на Западе и у нас? Вот потерпел крах советский проект — ликвидирован СССР, социалистический лагерь, произошла социальная катастрофа в большой части мира. Как на это реагировали западные марксисты? Пьетро Инграо, один из руководителей Итальянской компартии, знаменем которой был советский флаг, пишет в 1992 г.: «На Востоке насильственно возникла система социально-политических режимов, которые радикально отличаются от моделей, принятых на Западе. Я отвергаю идею, будто эти деспотические режимы, называемые «реальным социализмом», имели хоть какое-то сходство с гипотезой коммунистического общества... Все мы приветствовали мирное вторжение демократического начала, которое нанесло удар по диктаторским режимам. Символом этого было падение берлинской стены».
Что же приветствовали итальянские коммунисты? Какую демократию? Почему же «вторжение демократии» мирное — они не читали газет? И кто же был диктатором, по которому демократия нанесла удар, — Горбачев? Ради каких ценностей марксисты приветствовали разрушение основ жизни множества народов? Оказывается, вон что: мы жили неправильно, не соответствовали марксистской гипотезе. Инграо разъясняет: «Не думаю, чтобы в моей стране имелись серьезные левые силы, которые считали бы, что в СССР делалась попытка построить социалистический строй. Думаю, что для наиболее продвинутых сил западного коммунизма было ясно, что режимы Востока были очень далеки от социализма, во всяком случае были чем-то другим». А раз чем-то другим, то пусть подыхают.
Не лучше обстояло дело и в СССР. Ведь антисоветская доктрина советского государства как эксплуататора не просто стала частью полуофициальной, а потом и официальной идеологии, но она была внедрена в массовое сознание. Это влияние марксизма настолько актуально, что его наличие даже сегодня остается важной причиной, по которой у нас не может сложиться дееспособной интеллектуальной оппозиции нынешнему режиму.

...XX век — это несколько исторических периодов в жизни России, периодов критических. Суть каждого из них была в столкновении противоборствующих сил, созревавших в течение веков. В разных формах эти силы будут определять и нашу судьбу в XXI веке. Но весь XX век Россия жила в силовом поле большой мировоззренческой конструкции, называемой русский коммунизм. Знать ее корни и ее суть необходимо всем, кто собирается жить в России, а уж тем более тем, кто желает Россию укреплять. Русский коммунизм возник и развивался в постоянном взаимодействии, диалоге и острых разногласиях с марксизмом. Если об этих разногласиях не знать, мы русского коммунизма не поймем. А он никуда не делся, он просто развивается и ищет свой новый язык.
Раскол социалистов по их отношению к установкам марксизма в ходе революционного процесса в конце привел к Гражданской войне, все «западники» объединились (под рукой самого Запада) против большевиков-«азиатов». После Гражданской войны демобилизовался миллион младших и средних командиров, родом из деревень и малых городов Центральной России — «красносотенцы». Они заполнили госаппарат, рабфаки и университеты, послужили опорой сталинизма. Конфликт между «почвенной» и «космополитической» частями коммунизма кончился кровавми репрессиями, тонкая прослойка «космополитов» была почти сожрана, с огромными потерями для страны. Но в благополучный сытый-период 70—80-х годов возродилась уже как сознательный враг — и взяла реванш. Теперь в основном в виде «оборотней» типа Гайдара.
Поскольку главные общественные процессы протекают в сфере социально-экономических и в сфере национальных отношений, критическому анализу должно быть подвергнуто прежде всего методологическое оснащение марксизма именно в этих сферах. На это и направлена данная работа.
Как показал опыт, эффективные программы по мобилизации или, наоборот, разрушению обществ проводятся путем обращения не к классовым понятиям, а к понятиям этничности (племя, народ, нация). Раньше это казалось просто обыденным фактом «низкого» уровня, вынужденной уступкой низкому классовому сознанию людей или даже демагогией правящих слоев. Однако чтение трудов Маркса и Энгельса неожиданно показало, что, когда они берутся объяснять события, угрожающие, по их мнению, западной цивилизации (как, например, подавление русскими войсками революции 1848 г. в Венгрии), они отставляют в сторону свой аппарат классового анализа и переходят на жесткий язык этнических понятий. Это и есть действительный методологический инструментарий западной элиты в ее программах мироустройства. Не зная этого и пытаясь применить к реальности аппарат классового подхода, мы в этой «войне народов» оказываемся намного слабее, чем могли бы быть.
Последняя кампания холодной войны, которая привела к поражению СССР, это показала красноречиво. Она вся была проведена с упором на этнические категории и мотивы. В одних случаях растравлялись, гипертрофировались и актуализировались национальные противоречия в прямом смысле слова. В других случаях применялась манипуляция с демократическими ценностями — демагоги обращались к демосу, то есть опять-таки к «народу», а не классу. Перестройка представлялась как война двух народов — демоса и совков. С прямым обращением к квазиэтническим категориям выходили на площадь актеры и режиссеры «оранжевых» революций, а сами эти революции представлялись битвой «прогрессивного» и «реакционного» народов. Тут есть прямое подобие битвы «революционных» народов 1848 г. с реакционными славянами у Энгельса или даже битвы революционного народа Германии с реакционным большинством населения, которое в силу своей реакционности лишается статуса частиц народа.

Накопилось достаточно свидетельств того, что под прикрытием отвлекающей стрельбы классовыми («формационными») понятиями вроде «рынка» или «капитализма» политтехнологи Запада и их службы на постсоветской территории ведут работу по демонтажу наших «реакционных» народов и по сборке новых «демосов», по своим качествам соответствующих целям метрополии. Изучение работ Энгельса, пылящихся в архиве, укрепило уверенность в том, что здесь — важная и актуальная для нас область обществоведения.

Новое поколение, которое уже относится к марксизму рационально, как к научному методу с ограниченной сферой применения, имеет благоприятные возможности, чтобы использовать ценные познавательные средства марксизма и в то же время учитывать без больших эмоций и иррационального отторжения наличие в нем ошибочных и антирусских установок.