Колаж особых игр
S.T.A.L.K.E.R.: Call of Pripyat
The Sun Origin
The Sun Lite Beta
Закрытая территория
Показать полностью
0 просмотренных постов скрыто
Глава 13
Два человеческих силуэта гуляли по кабинетам заброшенной больницы, освещая свой путь фонариками и снимая всё, что видели, параллельно обсуждая ужасы, случившиеся здесь, которых за долгие годы существования этого здания накопилось предостаточно. Исследуя каждый уголок и снимая всё на камеру, журналист и сталкер вели бурный диалог, обсуждая всю информацию, что только знали об этом месте. Логично будет предположить, что Дмитрий, естественно, знает намного больше Матвея.
— Дело было ещё веке в семнадцатом. Если мне память не изменяет, то тут жила семья Горбуновых. Богатые для своего времени люди. Владели несколькими заводами, куча людей в подчинении. В общем, самые главные враги социализма!
— А что производили на этих заводах? — уточнил информацию парень.
— Не знаю. Может свечи, может пушки, может шоколад. Какая разница? Это вообще не имеет отношения к интересующей тебя истории! — они вышли из одного кабинета, перешагивая через куски кирпичей и какие-то стальные штыри, и вошли в противоположный, осматривая его каждый уголок.
— Вопрос не по времени повествования. Бары здесь запретили, а как же съёмки фильмов ужасов? Как будто здесь идеальная локация для этого.
— Локация действительно неплоха, да, — согласился мужчина. — Даже не знаю, что тебе ответить на этот вопрос. Сам не нахожу на него ответа. Возможно из-за того, что у нас не так уж и часто снимают ужастики, а если и снимают, то в местах по популярнее.
— Сложно назвать это место безызвестным. С такой-то кровавой историей! — в этот момент Мотя начал ещё больше сомневаться во подлинности истории, за которой он приехал на окраину Москвы практически из центра города.
— Много где на нашей Земле обетованной происходили убийства, и даже массовые. Но не каждый такой случай стал знаменитым! — парировал сталкер.
— Допустим.
— Так вот, поговаривают, что местные хозяева в своё время не отличались большой любовью к обслуге. Где-то даже пишут, что тут люди пропадали бесследно. То дворецкий, то кучер, то кухарка. Версии, как правило, разняться. Кто-то говорит, что их убивали Горбуновы за какие-то мелкие огрехи в работе, кто-то говорит, что был один конкретный Горбунов, Александр Якимович, который славился своей кровожадностью. Мол опытный охотник и военный, вернулся со службы и стал убивать людей на гражданке.
— А чему вы верите больше всего?
— Как бывший военный я, конечно, хочу верить либо в версию о диких животных, либо в версию о дикой семейке. Не очень мне хочется думать, что меня может ожидать подобный путь! — с усмешкой сказал Дмитрий и пошёл дальше.
Матвей же, в свою очередь слегка отстал от своего проводника и погрузился в размышления, на которые его натолкнул этот диалог. Значит интуиция меня не подвела, думал парень, он действительно бывший военный. Надеюсь, он не такой же, как тот Александр Якимович Горбунов, а то, боюсь, сталкер Алексей пропал не без его участия. Как могу пропасть и я сам…
От подобных мыслей по коже Моти пошли мурашки, после чего по его телу даже прошла мелкая судорога, из-за которой его слегка передёрнуло, будто он оказался на лютом морозе. Всё-таки такие ходы тоже иногда используют сценаристы и авторы книг про маньяков, да и, наверное, сами убийцы.
Какая-то часть сознания парня начала паниковать и срочно придумывать пути к отступлению, однако большая его часть призывала меньшинство к успокоению и прекращению паники, чего добиться было довольно сложно. Всё-таки страх уже пустил свои корни из-за чего Матвей начал относится к Дмитрию с осторожностью и находиться на некотором расстоянии, чтобы быть в безопасности и подозрений у возможного маньяка не вызвать.
— В общем и целом, посыл понятен, это место нельзя назвать тихим уголком, не так ли? — стараясь держать свой голос ровно и не выдавать своего волнения, вызванного подозрениями, заговорил журналист.
— Да, именно так. Я уже не говорю про революцию. В эти времена была самая настоящая резня между «буржуями» и «рабочим классом». По крайней мере так пишут учебники. Кстати, странная у нашего народа страсть, побеждать друг друга, не думаешь?
— В смысле, «побеждать друг друга»?
— Хех, я где-то шутку слышал, что мол, когда у нас заканчиваются внешние враги, то мы, русские, разделяемся на два лагеря и начинаем побеждать друг друга! — мужчина пытался сдержать смех, но его всё-таки прорвало.
— Забавно, — с усмешкой, но стараясь не терять бдительности, ответил Матвей на шутку. — В этом есть определённая доля правды.
Под аккомпанемент хриплого смеха бывшего военного, двое вышли из очередного кабинета и направились в следующий, не забывая всё снимать на камеру.
Следующим кабинетом, судя по табличке, оставшейся на лежащей на полу двери, это был кабинет стоматолога. Однако, стоматологическое кресло было настолько необычным, что скорее походило на железный стул, на котором спецслужбы пытают опасных преступников в фильмах. Оно почти всё покрылось ржавчиной и скорее походило на операционный стол, в некоторых местах которого были видны бордовые пятна.
— Как же здесь жутко… — практически прошептал Матвей, осматривая кабинет сквозь экран своего смартфона.
— Это ты ещё в подвале не бывал, Матвейка! Там то вся кровавая баня и происходила. Говорят, того медбрата на кусочки порезали, как сервелат. А полиция палец так и не нашла. И мол поэтому его призрак тут и бродит, потому что не до конца упокоенный!
— Призрак, убивающий из-за не зарытого в землю пальца? — искоса глядя на Дмитрия скептично спросил Мотя. — Это уже что-то из «Сверхъестественного»!
— Я лично ничего не видел, только читал рассуждения сталкеров и конспирологов. Не думаю, что кто-то даже милицейский отчёт видел по этому делу. А уж откуда байка про палец – одному Богу известно…
— Люди чего только не придумают, лишь бы их цитировали, репостили, лайки ставили и писали комментарии, что у них мурашки побежали по спине.
— «Believe» тоже к таким относится? — язвительно спросил Дмитрий.
Взгляд парня поднялся над корпусом его смартфона и практически сверлил мужчину глазами. Странная фраза, подумал Матвей, он же наш информатор…
— Мне казалось вы наш читатель, — как бы парень не старался, его голос прямо-таки сквозил подозрением.
— Да успокойся ты, Матвейка! — со смехом ответил сталкер. — Я же шучу! Мне нравится ваш форум, я просто шучу.
Опытный военный быстро просчитал по глазам молодого журналиста, что тот стал спокойнее, однако всё же какое-то зерно подозрений в нём осталось, источник которого Дмитрий никак не мог понять, как бы он не старался включить все свои аналитические способности на максимальную мощность.
— Что-то вы нервный какой-то, молодой человек, — съязвил проводник.
— Я не нервный. Это… просто это мой первый выезд, — и если не считать подозрений в адрес Дмитрия, то это была самая, что ни на есть, правда.
— Первый выезд? Вот это да. Тогда тебе повезло, считай, дельце свежее. Особенно, если не забывать пропавшего сталкера!
— Я так понимаю, до этой части истории нам ещё далеко?
— Правильно думаешь! А чтобы рассказ был более аутентичный, так сказать, предлагаю пройти туда, где весь ужас и произошёл.
Дмитрий вывел Матвея из кабинета стоматологии в коридор и повёл по этому жуткому тоннелю в ещё более мрачное место. Парень не думал, что такое возможно, но уже от ожидания того, что он увидит в подвале, количество мурашек на его теле утроилось. История по-прежнему оставалась мутной, насколько это только было возможно, но по-прежнему глупо было отрицать, что атмосфера, царившая вокруг, была достаточно жуткой, чтобы журналист побоялся прийти сюда в одиночку.
— В общем-то, — продолжал рассказ сталкер, ведя молодого человека к злосчастной лестнице, ведущей в подвал заброшенной больницы. — в советское время тут было достаточно спокойно. По крайней мере я не нашёл никакой информации о том, чтобы здесь случилось что-то любопытное. Никаких убийств, никаких особо ценных открытий, никаких важных пациентов. Хотя, — с разворотом к Матвею и поднятым указательным пальцем левой руки заметил Дмитрий. — местечко такое, что вполне могло быть поликлиникой для всяких высших чинов государственного аппарата. Пусть и довольно далеко от центра!
— Я бы не удивился, если бы тут лечились какие-нибудь военные или разведчики. Место действительно хорошее, а для них может и хорошо, что в отдалении от столичной шумихи. Военным, может даже ближе было от места работы.
— Хорошее предположение, Матвейка, а главное, весьма логичное. Тут как раз в паре километров военная часть, говорят важным объектом была, пока Москва до неё не разрослась.
— И что, только поэтому она стала менее важной?
— Лично я бы не очень хотел, чтобы вокруг важной базы жили простые гражданские. Что будет с населением, если туда вражеские ракеты полетят? Или если что-то экспериментальное взорвётся? Боюсь, стольких мест ни на одном кладбище не нашлось бы.
— Честно говоря, я сомневаюсь, что высшие чины заботятся о таком.
— Но уж о секретности экспериментального оружия они бы точно позаботились!
Показать полностью
Глава 12
Освещая фонариками внутренности древнего монстра, сложенного ещё в те стародавние времена из дерева и камня, сталкер и журналист вошли внутрь, перешагивая через мусор и обваливавшиеся части здания. Как и фасад больницы, её внутренне убранство свидетельствовало о том, что тут уже не один год обитают сталкеры, диггеры, наркоманы и неформалы всех мастей и, возможно, со всех частей Необъятной. В каждом углу лежит куча мусора, на стенах живого места не оставлено уличными художниками и всё указывало на то, что это самая обычная «заброшка», коих по всему миру навалом и ничего сверхъестественного тут нет и в помине!
Включив запись видео на телефоне, Матвей снимал холл больницы вокруг себя. Былой «роскоши» старой советской больницы, обустроенной в чьей-то национализированной в пользу государства усадьбе, уже давно нет. Почти вся побелка слетела и казалось, что ты находишься в большой, причудливо устроенной и, скорее всего, сделанной человеческими руками каменной пещере в горах. Даже стойка дежурного врача выглядела так, будто сюда ворвалась разъярённая толпа, недовольная оказанными им медицинскими услугами, вышибла окно и залезла внутрь, разворотив все шкафы с медкнижками.
— Впечатляющее зрелище, не так ли? — с лёгкой ухмылкой спросил Дмитрий, краем глаза поглядывая за журналистом, которого он сопровождает.
Матвей продолжал шарить глазами по главному холлу больницы с приоткрытым ртом и слышал голос своего проводника как будто откуда-то издалека. Будто бы они были в разных концах длинной пещеры и только тихое эхо доходит до ушей парня с той стороны.
— Что… здесь произошло? — благоговейно спросил журналист, мелком глянув через плечо на сталкера.
— Сначала погром, а потом просто всякий сброд начал сюда ходить. Когда выяснилось, что здесь происходило в девяностые, то народ решил поднять на вилы оставшихся «друзей Гиппократа». Тут даже пожар был, некоторые части верхних этажей обвалились. Возможно кого-то из работников, кто работал тут в последние дни, даже убили тут. Люди были просто в ярости!
— Я бы тоже не обрадовался, узнав, что мои родственники лечились в таком учреждении.
— Справедливо, однако идти с вилами и с факелами, будто в средневековье или мультике про зелёного огра, как будто слегка лишнее, — заметил Дмитрий.
— Что правда, то правда. Даже в те дикие времена, в той шокирующей ситуации, это был явно перебор. Тем более убивать других сотрудников, которые могли быть и не замешаны в этой тёмной истории.
Пройдя глубже в здание бывшей больницы, следов заброшенности становилось только больше. В мусоре иногда были видны использованные шприцы, а на полу была видна кровь, которая явно осталась в этом жутком месте менее тридцати лет назад. Чёрт с ним, с этим призраком, думал Матвей, вот бы здесь какого-нибудь сумасшедшего не оказалось, который в наркотическом приходе нас обоих тут зарежет!
— Маргиналы тут частые гости, не так ли? — слегка подрагивающим голосом спросил молодой журналист.
— О да, ещё какие. Когда-то здесь даже пытались вечеринки устраивать. Идея, конечно, так себе, но атмосфера присутствует. Как в Будапеште!
— В Будапеште? При чём тут вообще Венгрия? — недоумевал парень.
— А ты не слышал про руин-бары? Насколько я помню, в Будапеште есть целая улица, что-то по типу Думской в Питере, где в разрушенных Второй Мировой домах сделали клубы и бары. Здания восстанавливать никто не собирался, а предприимчивые венгры решили сделать такие причудливые заведения — увлечённо рассказывал сталкер.
— И почему же руин-бары не прижились в этой больнице?
— Абсолютно по той же причине, по которой тут теперь нет и самой больницы. Репутация! Маргиналы может были и не прочь потусить здесь, но вот общественность, а особенно родственники и друзья погибших, оказались против. Никого на вилы, конечно не подняли. По крайней мере я об этом не слышал. Но бизнес здесь вести настрого запретили по морально-этическим соображениям.
— Однако это не остановило других маргиналов от того, чтобы весело проводить здесь время, — констатировал факт Матвей, опираясь на весь увиденный здесь беспорядок, созданный зеваками, наркоманами, сатанистами и другими сталкерами.
— Ну конечно никто и не думал круглосуточно следить за этим местом. Ворота и калитки закрыли на замок, либо вообще заварили петли и забыли, как будто этого места и не было. Но энтузиастов это никогда не останавливало, иначе нас бы тут не было!
Войдя в длинный тёмный коридор, лучи фонариков начали облизывать стены, пол и потолок. Обстановка здесь и в раскинутых по краям кабинетах и не думала отличаться. Везде были люди, везде они мусорили и совершали всякие непотребства. Казалось, что холл — это увеличенная копия каждого из кабинетов, разве что отличалась планировка, масштаб граффити и количество разбросанного мусора.
— Здесь сейчас никто не обитает? Не наткнёмся ли мы на какого-нибудь бездомного? — решил осведомиться Матвей.
— Насколько я знаю, здесь никого нет. История о призраке напугала даже самых проходимцев!
— Разве это не недавняя история? — удивился журналист.
— Нет, ей уже достаточно лет. Так сказать, успела обрасти бородой.
Остановившись в середине коридора, Мотя опустил луч фонарика в пол, чтобы не светить в лицо Дмитрия и повернулся к нему.
— Значит сейчас самое время начать во всех подробностях рассказывать эту увлекательную историю!
Показать полностью
Частоты
Эту историю я не рассказываю у костра. Эту историю я рассказываю тебе. Да, тебе — тому, кто сейчас читает. Потому что у костра — слишком много глаз, а эта история не любит, когда на неё смотрят. Она как аномалия «Мерцание» — существует, только пока ты один.
Садись. Нет, костра не будет. Будет рассвет. Мы на крыше шестнадцатиэтажки в Припяти, и через двадцать минут взойдёт солнце, и город внизу станет на секунду красивым. На одну секунду, между тьмой и светом, Припять выглядит так, как выглядела до всего. Потом свет доберётся до деталей — до выбитых окон, до ржавчины, до деревьев, проросших сквозь асфальт — и красота кончится. Но секунда будет. Я ради неё сюда и прихожу.
Слушай.
Его звали Марк. Не кличка — имя. Настоящее. В Зоне настоящими именами не пользуются — плохая примета, говорят. Но Марк отказался брать позывной. «Меня мать назвала, — говорил он. — Не буду прятать».
Упрямый был человек. Из учёных.
Не тех учёных, что сидят на Янтаре за бронестеклом и просят сталкеров принести образцы. Нет. Марк был из другой породы — из тех, кто лезет в Зону сам, с детектором в одной руке и блокнотом в другой, и плевать ему на протоколы безопасности. Он изучал звук. Конкретнее — частоты. Ещё конкретнее — те частоты, которые Зона генерирует, но которые ни один прибор не фиксирует. Которые слышат только люди. И не все.
Марк считал, что Зона разговаривает.
Не метафорически. Буквально. Что аномалии, выбросы, артефакты — это не случайные физические процессы, а речь. Язык, которого мы не понимаем. Как если бы муравей слышал человеческий голос — он бы воспринимал его как стихийное бедствие. Гром. Вибрация. Катастрофа. А это просто кто-то говорит: «Передай соль».
Марк хотел расшифровать.
Я встретил его на Янтаре. Нет — он встретил меня. Сам нашёл. Это редкость. Меня не находят — я прихожу. Но Марк нашёл. Как — отдельная история, но если коротко: он записывал частоты по всей Зоне, анализировал спектрограммы, и в какой-то момент обнаружил паттерн. Повторяющийся сигнал, который возникал в разных точках, в разное время, но всегда совпадал с появлением определённого человека.
Меня.
Он показал мне распечатки. Длинные рулоны миллиметровки, исчёрканные карандашом, с пометками на полях. Я смотрел на кривые и не понимал ни черта — я не учёный. Но Марк объяснял терпеливо, как ребёнку.
— Вот здесь, — он тыкал пальцем, — Кордон, четвёртое марта. Аномальный всплеск на частоте семнадцать герц. Инфразвук, человеческое ухо не слышит, но тело реагирует — тревога, беспричинный страх. Длительность — сорок минут. Я опросил сталкеров — в это время на Кордоне видели тебя.
— Совпадение, — сказал я.
— Вот, — он вытащил другой рулон. — Росток, двадцать первое марта. Тот же сигнал. Семнадцать герц, но модулированный — с наложением на сорок четыре и сто двенадцать. Тройной резонанс. Сталкеры на Ростоке в это время чувствовали... — он заглянул в блокнот, — «необъяснимое спокойствие». Один сказал — «как будто всё будет хорошо». Другой сказал — «как будто кто-то рядом, кто всё знает».
Он посмотрел на меня.
— Это был ты.
Я молчал. Что тут скажешь.
— Тихий, ты излучаешь. Постоянно. Не радиацию — сигнал. Зона тебя слышит. Ты — единственный источник этой частоты, который я нашёл за три года. Единственный — кроме самой Зоны.
Я мог уйти. Мне следовало уйти. Я не люблю, когда меня изучают. Не потому что боюсь — потому что знаю: ничего хорошего из этого не выходит. Учёные на Янтаре однажды уже пытались взять у меня кровь. Игла сломалась. Вторая тоже. На третьей они перестали пытаться. Медсестра потом уволилась. Не из-за иглы — из-за того, что увидела в моих глазах, когда я смотрел на свою руку, в которую не входила игла.
Я увидел удивление. В собственных глазах. Отражённое в стеклянном шкафу медкабинета. Я не знал, что иглы не войдут. Я сам не знал.
И вот от этого хочется уйти. От незнания о себе. От каждого нового доказательства, что я — не такой. Не человек? Не совсем человек? Что-то другое? Каждый раз, когда кто-то тычет в это пальцем, трещина внутри меня становится шире. Не больно — страшно. Как стоять на краю крыши и смотреть вниз. Не упадёшь, но мог бы.
Но я не ушёл. Потому что Марк — он не тыкал. Он разговаривал. Как с равным. Как с коллегой, у которого есть данные, недоступные остальным.
— Я не знаю, что я такое, — сказал я ему.
Он кивнул.
— Я тоже не знаю. Давай узнаем вместе.
Три месяца мы работали. Если это можно назвать работой. Марк таскал за собой оборудование — микрофоны, анализаторы, ноутбук на солнечной батарее. Я таскал за собой Марка — по Зоне, через аномалии, мимо мутантов. Он был безнадёжен в поле. Абсолютно, катастрофически безнадёжен. Не видел «Жарку» в двух шагах, путал слепых собак с обычными, один раз чуть не съел гриб, который в Зоне не едят — от него гниёт язык.
Но он был одержим. А одержимые в Зоне живут дольше, чем осторожные. Парадокс, но это так. Зона уважает одержимость. Как будто чувствует родственную душу.
Мы ходили от точки к точке. Марк записывал. Я — просто был рядом. И приборы пели.
Семнадцать герц, когда я спокоен. Сорок четыре, когда думаю о прошлом, которого не помню. Сто двенадцать, когда чувствую чужие мысли. Три частоты — как три струны. Марк назвал их «аккорд Тихого». Мне не понравилось, но я промолчал.
А потом он обнаружил четвёртую.
Мы стояли на берегу Припяти. Реки, не города. Вода — чёрная, масляная, неподвижная. Ни течения, ни ряби. Как стекло. Как экран выключенного телевизора.
Марк возился с микрофоном. Направленный, параболический, похожий на маленькую спутниковую тарелку. Навёл на воду. Потом на меня. Потом на воду снова.
— Тихий, — сказал он. И голос у него был такой, что я подошёл сразу. Без вопросов.
На экране ноутбука — спектрограмма. Четыре линии. Три мои — семнадцать, сорок четыре, сто двенадцать. И четвёртая. Новая. Частота — ноль целых, три десятых герца. Почти неподвижная волна. Один цикл за три секунды. Медленная, как дыхание спящего.
— Это не ты, — сказал Марк. — Это идёт снизу. Из-под воды. Из-под земли. Отовсюду. Но когда ты рядом — она синхронизируется. Смотри.
Он показал два графика. Один — четвёртая частота без меня. Хаотичная, рваная, с провалами и пиками. Второй — когда я в радиусе ста метров. Ровная. Гладкая. Как кардиограмма здорового сердца.
— Ты её стабилизируешь, — сказал Марк. — Или она тебя. Вы... в резонансе.
Он снял наушники и протянул мне.
— Послушай.
Я надел. И услышал.
Как описать звук, у которого нет названия? Он был ниже всего, что можно услышать ухом. Я слышал его не ушами — грудной клеткой, позвоночником, зубами. Он шёл отовсюду и ниоткуда. Он был — и одновременно его не было, как цвет у воздуха.
Но когда я закрыл глаза — я понял его.
Не расшифровал. Не перевёл. Понял — как понимаешь музыку. Не слова, а значение. Ощущение, которое стоит за звуком.
Зона говорила: Я здесь. Я всегда здесь. Я была до вас. Я буду после. Я не зло и не добро. Я — то, что случается, когда мир ломается и из трещины прорастает что-то новое. Я — трещина. И то, что прорастает. И тот, кто смотрит.
И потом — тише, почти неслышно:
И ты — тоже.
Я снял наушники. Руки тряслись. У меня не трясутся руки — никогда. Но тут — тряслись.
Марк смотрел на меня. Ждал.
— Ты слышал? — спросил я.
— Нет, — сказал он. — Я вижу частоту. Но не слышу. Расскажи.
Я рассказал. Всё, что понял. Он записывал — быстро, мелким почерком, в блокноте, который уже разбухал от воды и пота и был закручен в трубочку от многократного сворачивания.
Когда я закончил, он долго сидел. Потом сказал:
— Знаешь, чего я боюсь?
— Чего?
— Что это правда.
Я не понял. Он объяснил.
— Если Зона — разумная. Если она — не катастрофа, а... сущность. Организм. Разум. Тогда всё, что мы делаем — бессмысленно. «Долг» хочет её уничтожить — это как муравьи хотят уничтожить человека. «Свобода» хочет её расширить — это как муравьи хотят, чтобы человек залез в муравейник. Учёные хотят её понять — это как муравьи пытаются прочитать книгу. Мы... не того масштаба.
— А я? — спросил я.
Марк посмотрел на меня. Долго. Прямо в глаза — немногие это могут.
— А ты, — сказал он, — может быть, не муравей.
После этого дня Марк изменился. Нет — менялся. Постепенно, день за днём. Перестал бриться. Перестал записывать. Перестал есть нормально — жевал сухари, запивал водой из фляги. Глаза — красные от недосыпа. Он слушал. Всё время слушал. Без наушников, без приборов — просто стоял, закрывал глаза и слушал.
— Марк, — сказал я ему на восьмой день. — Хватит.
— Я почти слышу, — прошептал он. — Почти. Ещё чуть-чуть. Ещё немного ближе.
— К чему ближе?
— К ней.
Ближе к Зоне. Он хотел услышать то, что слышал я. Хотел понять — не приборами, не цифрами. Собой. Как я — собой.
Но он был человеком. Обычным, нормальным, стопроцентно человеческим человеком. С матерью в Новосибирске, с диссертацией по акустической физике, с аллергией на пыльцу берёзы. Человек.
А Зона разговаривает на частоте, которую люди не слышат. Не потому что тихо. Потому что не предназначено. Как ультразвук — не для наших ушей. Можно построить прибор, можно увидеть на графике. Но услышать — нельзя. Не дано. Не для вас.
Кроме тех, кто — не совсем.
На двенадцатый день Марк пришёл ко мне ночью. Я не спал — я редко сплю, ещё одна странность, к которой я привык. Он сел рядом. Лицо — серое, осунувшееся. Десять килограммов за две недели.
— Тихий, — сказал он. — Сделай так, чтобы я услышал.
— Я не умею.
— Умеешь. Ты стабилизируешь частоту. Ты в резонансе с ней. Если ты... настроишь меня. Как камертон настраивает струну. Может быть...
— Нет.
— Почему?
— Потому что струна может лопнуть.
Он засмеялся. Сухо, без веселья. Смех человека, который не спал двенадцать дней.
— Тихий, я всю жизнь изучал звук. Всю жизнь искал голос, который никто не слышит. И вот он — вот, рядом, в метре от меня. Ты его слышишь каждую секунду. А я — нет. Это... несправедливо. Это жестоко. Показать человеку дверь и не дать ключ.
— Я не ключ.
— Нет. Ты — дверь.
Я не помню, как это произошло. Не помню. Это важно. Я помню всё — каждый разговор, каждое лицо, каждый рассвет в Зоне. Память у меня — как у того ноутбука Марка, только без кнопки «удалить». Но эту ночь — не помню. Как вырезали кусок плёнки. Щелчок — и утро.
Утром Марк сидел на берегу Припяти. Реки, не города. Босой. Оборудование — разложено вокруг, всё включено. Микрофоны, анализаторы, ноутбук. Всё работало. На всех экранах — одна линия. Ровная, гладкая. Ноль целых три десятых герца.
Он слышал.
Я видел это по глазам. Они были — открыты. Распахнуты. И в них стояло то выражение, которое я видел только раз — в зеркале, когда смотрел на себя после силосной башни.
Узнавание.
— Марк, — сказал я.
Он повернулся. Медленно. Посмотрел на меня.
И я увидел, что его глаза изменили цвет. Были карие — стали светлее. Не прозрачные, как мои. Но — светлее. Как будто что-то вымыло из них цвет. Как будто то, что он услышал, забрало часть его — и отдало взамен что-то другое.
— Я слышу, — сказал он. — Тихий. Я слышу.
— Что слышишь?
— Всё.
Он улыбнулся. Не счастливо — невозможно. Как улыбается человек, который увидел то, для чего у людей нет слов.
— Она не разговаривает, — сказал он. — Я был неправ. Она не разговаривает. Она поёт. Одну ноту. Всегда одну. С самого начала. И эта нота — это всё. Деревья, вода, аномалии, мутанты, люди, ты, я — всё это одна нота. Один звук. Мы просто не слышали.
— Марк.
— И знаешь что? Она красивая. Эта нота. Она — самое красивое, что я слышал в жизни.
Он умер через три дня.
Нет — не так. Он не умер. Он перестал. Перестал есть, пить, говорить, двигаться. Сидел на берегу и слушал. Я приносил воду — он не пил. Еду — не ел. Я говорил с ним — он не слышал. Не меня. Он слышал её. И всё остальное стало неважным.
На третий день я пришёл утром, и он сидел в той же позе. Глаза открыты. Светлые — совсем светлые, почти как мои. На лице — улыбка. Тихая, спокойная, как у человека, который наконец заснул после долгой бессонницы.
Пульса не было. Дыхания не было. Но тело — тёплое. Тёплое ещё сутки. Я просидел рядом, потому что... потому что он был мой друг. Единственный, кто не испугался, не отвёл глаза, не назвал меня аномалией. Единственный, кто сказал: «Давай узнаем вместе».
Мы узнали.
И это его убило.
Я похоронил его на берегу. Не глубоко — в Зоне глубоко не выкопаешь, земля через метр переходит в глину, а глина — в нечто, чему нет названия. Положил рядом блокнот. Ноутбук забрал — отнёс на Янтарь, отдал Сахарову. Сахаров посмотрел данные, долго молчал, потом сказал: «Это невозможно». И закрыл ноутбук.
Данные, наверное, до сих пор там. В каком-нибудь сейфе, в папке с грифом, который никто не читает.
А я — я стою на крыше шестнадцатиэтажки в Припяти. И солнце встаёт. И вот она — та секунда, ради которой я пришёл. Свет касается крыш, и город — мёртвый, пустой, невозможный город — на одну секунду становится золотым. Как будто кто-то взял его в ладони и вдохнул жизнь. Одну секунду. Потом — детали. Разруха. Пустота.
Но секунда — была.
Марк бы понял. Марк бы сказал — это та же нота. Тот же звук. Секунда красоты в бесконечности распада. Одна частота — ноль целых три десятых герца — и мир на мгновение имеет смысл.
Я стою и слушаю.
Я всегда слушаю.
И знаешь что? Марк был прав. Она красивая. Эта нота.
Самое красивое, что я слышал.
Только я не знаю — слышу ли я Зону. Или Зона слышит себя — мной.
Ветер на крыше — холодный, октябрьский, с привкусом металла. Тихий стоит на краю, и полы его куртки не шевелятся. Ветер обходит его, как вода обходит камень. Внизу — Припять просыпается в мёртвом своём утре: скрипят качели на детской площадке, хотя качать некому. Где-то воет собака — обычная, не мутант, забредшая из-за периметра и не нашедшая дороги назад.
Тихий слушает.
Ноль целых три десятых герца.
Одна нота.
Всегда одна.
Тихий.
Не записано. Не рассказано. Просто — было.
Показать полностью
1
Сталкер
Всем привет)
Новая работа нержавейки, бронзы и меди)
Сварка аарнонодуговая и болгарка.
Приятного просмотра:)
Показать полностью
8
Эскиз иллюстрации одного из финалов игры "Аномальная территория"
Эскиз иллюстрации одного из финалов игры "Аномальная территория" (https://m.vk.com/away.php?utf=1&to=https%3A%2F%2Fvk.link%2Fshamowao)
Показать полностью
2
Глава 11
Протиснувшись между ржавых прутьев старого забора, который последний раз красили ещё в прошлом веке, сталкер и журналист оказались в поросшем травой дворе. Вокруг жёлтая, красная и оранжевая опавшая с деревьев листва. Сухие ветки хрустят под ногами, выступая в качестве единственного нарушителя тишины на этой окраине Москвы. Да и погода, как будто специально выжидала этого дня, чтобы создать особенную атмосферу для этого места.
— Мне сказали, что здесь недавно пропал сталкер. — заметил парень, осторожно ступая по лужайке за мужчиной, который спокойно шёл по давно знакомым тропам.
— Да, Лёша Сидоров, был такой… Пропал где-то неделю назад
— А почему «был»? Откуда такая уверенность, что он погиб, причём именно здесь? — не оставлял свой скептицизм Матвей.
— У нас есть своё сообщество сталкеров. Есть и общий чат. Последнее сообщение Сидорова было как раз неделю назад и говорил он тогда, что едет именно сюда.
— Но с ним могло что-то случиться и в любом другом месте! Хотя бы даже по дороге сюда. Вы не рассматривали такую возможность?
— Ну почему, конечно рассматривали! Когда Лёха перестал выходить на связь, его друзья забили в колокола, и мы начали своё расследование. Обзвонили все отделения полиции, все больницы, все морги. Никто никого на него похожего не видел. Даже проводили экспедицию, вдесятером обошли тут всё вокруг. Ни следа…
— Что ж, тогда ваши опасения вполне не безосновательны, — вынужден был признать Матвей, хотя и понимал, что в старой заброшенной больнице, обросшей слухами от своих тёмных подвалов, до, местами, обвалившейся крыши, могло произойти всё, что угодно.
— Я слышу скепсис в твоём голосе, — ошарашил парня Дмитрий, как будто бы он умел читать мысли. — здесь тоже дело может быть совсем не в призраке медбрата. Как минимум те же наркоманы могли в трипе что-то с ним сделать. Мало ли что этим может в голову прийти!
Каких историй журналист только не читал, но совсем не верил в экстрасенсов и умение читать мысли. Пусть, возможно, экстрасенсорные способности были самым безобидным, из того, о чём в своё время начитался Мотя, но в этом он сомневался больше всего. Может всё дело в федеральном телевидении, которое последние тридцать лет только и делает, что пиарит мошенников, делая вид, будто они действительно обладают какими-то сверхспособностями.
Размышления о высших силах сопровождали его на пути через больничный двор, но при виде заброшенного строения вблизи тело тут же отреагировало – по коже прокатилась волна мурашек. Оконные рамы с разбитыми стёклами, а некоторые и вовсе без них, напоминали Матвею пустующие глазницы, а выбитые двери, некоторые из которых так и осталась лежать на ступеньках крыльца, напоминали беззубый рот неудачливого хулигана, нарвавшегося на боксёра в потасовке у кабака.
Несмотря на своё неверие во всё паранормальное, воображение журналиста рисовало вполне реалистичные картины происходящих здесь событий, из-за которых нервы молодого человека начали дрожать, словно осиновый лист, оставшийся один на ветке, качающийся на осеннем ветру. Даже если вынести истории о призраке мщения за скобки, тут и без того было жуткое место, пропитанное кровью не одного пациента, которому не повезло попасть в это отделение.
Выйдя на главную асфальтированную дорогу, ведущую от въезда на территорию до самого корпуса бывшей больницы, Матвей и Дмитрий встали и какое-то время молча смотрели на заброшенное здание. Что ни говори, будь ты сколько угодно скептичен, но сам внешний вид этого места, в купе с осенней погодой, навеивал чувство страха и опасности. Как будто что-то витало в воздухе и проникало в организм как вирус, передающийся воздушно-капельным путём. Именно в этот момент Мотя понял, что даже с учётом неверия в историю о местном призраке, он боится войти в эту больницу даже в сопровождении опытного сталкера.
─ Мурашки пошли? ─ с доброй улыбкой спросил Дмитрий, повернув голову к молодому журналисту.
После пятисекундной паузы и пары глубоких вдохов и выдохов, парень смог лишь посмотреть на своего проводника, выдавить слабую улыбку и утвердительно промычать:
─ Угу…
─ Так со всеми, кто приходит сюда в первый раз. Не боись, Матвейка, ты быстро привыкнешь! ─ сталкер похлопал журналиста по плечу, чем, вопреки расхожим представлениям, не вызвал недовольства, так как обладал сильной харизмой старого матёрого волка, и первым сделал шаг навстречу неизвестности и бетонной пасти этого гиблого места.
Показать полностью
Ужастик: Это не любовь
Ты сидишь напротив
Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф
Алина заметила его впервые у «Магнита» на Профсоюзной. Силуэт. Чёрный, неподвижный — из той чёрноты, которая не пропускает свет. Стоял у фонаря, руки вдоль тела, и она подумала: ждёт кого-то. Может быть.
Прошла мимо, не оглянулась.
Купила Шато Тамань брют (почему именно брют — не помнит), пакет замороженной клубники и мартини Бьянку. Потому что пятница. Потому что имеет право. Потому что квартира пустая, и тишина там такая, что, если её не разбавить, совсем оглохнешь. На кассе девочка с косичками всё пробила молча, не глядя. Алина расплатилась, сунула пакет под мышку — холодный, неудобный — и вышла.
Его не было.
Славно.
Мейнкун Филя встретил у двери — ткнулся лбом в лодыжку и рычит, это щенячье, тонкое рычание, хотя животина весит восемь кило, мышцы, шерсть, в целом монстр, но голос жалкий. Алина обернулась. Лестничная площадка, лампа мигает — она всегда мигает, управляйка на неё плевала — и никого. Пусто.
— Хватит, Филь.
Закрыла дверь. Два замка. Цепочка.
Массажное кресло гудело на третьем режиме — том самом, который разминает спину и одновременно делает что-то странное с шеей, непонятное. Алина в нём сидела, ноги поджаты, бокал в руке. Клубника из морозилки вместо льда — розовые кусочки плавали в смеси брюта с мартини, стукались о стекло. Красиво. Глупо, но красиво.
Три недели назад сделала стрижку. Зашла в парикмахерскую на Ленинском в обед, сказала: режьте. Просто срубила косу. Мастер охнула, Алина не охнула. Стало легче. Буквально.
Френч на ногтях уже третий день облезает с большого пальца. Посмотрела и подумала: надо переделать. Потом подумала: ей всё равно. Потом осознала, что вообще о ерунде думает, потому что о другом не хочет.
О том, что видела его снова.
Вчера — у подъезда. Позавчера — на остановке через дорогу. Три дня назад — в отражении витрины на Гарибальди; шла мимо цветочного, поправляла шарф, глянула в стекло — и за плечом. Тёмное, ровное, без лица. Обернулась — никого. И в стекле никого.
Может, показалось.
(Не показалось.)
Из колонки — Кино. Старый плейлист, ещё Сережин; удалять не было охоты. Цой пел ровно, без надрыва, почти скучающе:
*«Ты часто проходишь мимо, не видя меня...*
*я стою не дыша...»*
Алина поставила бокал на паркет (без подставки, мать бы убила) и подумала: это про неё. Не про того, кто там снаружи. Про неё. Три месяца ходила мимо — и не видела. Не дышала. Называла это нормальными отношениями.
Потянулась выключить. Не выключила.
*«Я знаю, что ты живёшь в соседнем дворе...»*
Сережа. Три месяца назад она нашла в его телефоне папку. Не фотографии — хуже. Скриншоты. Её геолокация. Маршруты с датами, отметками. График смен в клинике. И таблица в гугл-доке — когда входит, когда выходит, с кем, на какой машине. Двести четырнадцать строк. Представляешь? Двести четырнадцать.
Она не кричала. Не плакала. Просто сказала: уходи. Он ушёл, даже как-то обиженно, будто это она была неправа. Собрал рюкзак, забрал зарядку и уехал к матери в Люберцы.
Потом сообщения. «Я скучаю.» «Ты не понимаешь.» «Между мной и тобой стена, но я подожду.» Алина заблокировала номер. Потом стали приходить с других номеров. Она поменяла сим.
Тогда начался силуэт.
Не была уверена, что это Сережа. В том-то и ужас. Силуэт был неправильный — слишком высокий, узкий, как палка. Сережа среднего роста, широкоплечий, коренастый; этот как жердь, как столб, как нарисованный.
Филя прыгнул на подлокотник — кресло качнулось, скрипнуло — и уставился в окно. Третий этаж; за окном двор, детская площадка, фонарь. Алина смотреть не стала. Отпила. Клубничина стукнулась о губы, ледяная, никакая.
*«А вечером я стою под твоим окном...»*
Встала. Кресло откатилось, ролики скрипнули. Подошла.
Двор. Площадка. Фонарь.
Под фонарём стоял силуэт.
Неподвижный. Руки по швам. Голова — если это была голова — слегка наклонена вправо, как будто слушал. Или принюхивался. Или — вот эта мысль дёрнула что-то под рёбра, в мягкое, в незащищённое — смотрел. Прямо на её окно.
Третий этаж. Двадцать метров. Света в комнате не было — только экран телефона и синий огонёк колонки. Он не мог видеть.
(Смотрел же.)
Алина отступила и задёрнула штору — быстро, рывком, зацепила бокал на полу. Упал, не разбился, покатился, клубничины рассыпались по паркету, розовые камушки.
Телефон загудел. Неизвестный номер. Не взяла. Загудел снова. Не взяла. На третий раз — сообщение.
«Ты сидишь напротив.»
Всё. Четыре слова. Без запятых, без точки.
Но она не сидела напротив. Стояла. И напротив — стена, штора, окно, двор.
(Окно, главное.)
Филя спрыгнул с кресла и ушёл в коридор. Молча. Быстро. Как будто понимал что-то, чего не знала она.
Алина набрала 112. Гудок. Гудок. Гудок. «Ваш звонок важен...» и тишина. Ещё раз. Занято. Ещё раз. «Ваш звонок...»
Стук.
Не в дверь. В окно. Третий этаж.
Не обернулась. Стояла спиной к окну, лицом в коридор, телефон в руке — и ногти с облезшим лаком белели на чёрном чехле, и руки дрожали, и кто-то стучал в окно третьего этажа, мерно, спокойно, как будто просил соли.
Тук. Тук. Тук.
Потом — голос. Из-за стекла, из-за шторы, тихий, почти ласковый.
*«А я дотемна стою и сгораю огнём...*
*И виной тому ты, только ты...»*
Из песни. Той самой.
Помолчал.
— Между мной и тобой, — сказал голос. — Окно.
Филя заорал из коридора — не мяукнул, не рычал, а именно заорал, утробно, как маленький ребёнок. Алина побежала.
Кота в переноску (Филя не сопротивлялся — и это напугало больше всего, потому что он всегда сопротивлялся, однажды медсестре в клинике руку кусал), кроссовки на босу ногу, дверь — открыла.
Лестничная площадка. Лампа мигает. Пусто.
Спустилась на первый, выскочила во двор. Обошла дом. Под её окнами — никого. Фонарь горел, площадка пустая, снег белый, ровный, не тронут; ни следа.
Ни одного следа.
Стояла в кроссовках без носков, в футболке, с котом в переноске, и смотрела на снег под своим окном. Чистый. Гладкий. Как будто никто там никогда не стоял.
Телефон завибрировал.
Сообщение. Тот же номер.
«Не оборачивайся.»
Обернулась.
Фонарь за её спиной мигнул — и в ту щель между светом и темнотой она увидела. Не Сережу. Не человека. Что-то плоское, длинное, тёмное; что-то, у чего не было лица, но была улыбка — от края до края, как трещина в стене.
Фонарь зажёгся.
Никого.
Филя молчал. Алина молчала. Двор молчал.
Она достала телефон и набрала Сережу. Гудок. Два. Три.
— Алё? — Сонный голос. Обычный. Живой. — Алина? Час ночи, ты чего...
— Ты где?
— Дома. У мамы. Сплю. Что случилось?
Повесила трубку.
Не Сережа.
*О-оу, но это не любовь.*
Это другое.
И оно знает её адрес.
Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!
[Моё]
Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)
Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/ty-sidish-naprotiv
Показать полностью