Булгаков в «Собачьем сердце» высмеивал люмпен-пролетариат, Швондеров, которые заимели право голоса и стали распоряжаться. Интеллигенцию, которая создавала смыслы, размололи в труху.
Системе нужна функция. Программу урезали, добавили идеальный кнут, вопрос решили числом и... создали-таки ядерную бомбу с полётом на Луну.
Новый инженер — консерватор-реакционер — сейчас задавлен прокладками.
Заводы приватизировали, ведущей стала прибыль. Собственнику нужен план, а главному механику — модернизация. Ну правильно: чтоб он не лез в карман, надо добавить кадров и делегировать полномочия. Размыть ответственность, которая потонет в собраниях, и спрятать следы так, чтоб никто не отвечал. Чтоб его голос никогда к тебе не добрался.
А сейчас? Айтишка на дому, очкарики-заморыши и инженеры-менеджеры создают полуполезные вещи и продаваемый хлам.
Космические программы — понты страны. Только если новые металлы не будут добывать на Марсе. Но что тогда — опять залупа: Рокфеллер, мозг в облаке, Марс. Рокфеллер
А встретив на улице бомжа, не пугайтесь: возможно, вы просто смотритесь в зеркало другой эпохи.
Так что человеку, каким бы ни был режим, привольно только при себе.
Передо мной картина Павла Ляхова «Редимейд-1», в основе этой работы — жест предельной честности и радикального переосмысления наследия Марселя Дюшана.
Павел Ляхов. «Редимейд-1». 2022. Дерево, акрил. 122×61 см.
Если автор «Фонтана» возвел в ранг искусства готовый объект — фарфоровый писсуар, ограничившись подписью, то Ляхов берет материал иной природы. «Редимейд-1» создан из части деревенского сортира — дощатого щита с отверстием, того самого, куда «срут», объекта, максимально далекого от музейной стерильности. Подвергнутый санитарной обработке, но сохранивший свою тактильную «народную» сущность, он становится холстом для живописного кошмара.
Это отсылка не только к истории искусства, но и к корням простого русского человека, не искушенного шиком фонтанов: «наш писсуар — это сортир, наше мороженое — это снег».
Автор фотографии — Альфред Стиглиц, год создания — 1917. Фотография была опубликована в мае 1917 года в журнале The Blind Man (№ 2), редактируемом Дюшаном, Анри-Пьером Роше и Беатрис Вуд. Оригинальный негатив Стиглица утерян, как и сама скульптура Дюшана.
Перед началом работы деревянная основа (пять грубых досок, помнящих не одну морозную зиму) была продезинфицирована хлоркой и покрыта прозрачным акриловым грунтом. Структура дерева осталась видимой — как морщины на лице старика, как память материала о своей утилитарной судьбе.
На этом «лице» проступает черно-белое наваждение. Акриловой краской в градациях серого, отсылая к инфернальным образам Иеронима Босха, художник выписал адское множество: мухи, уродцы, всевозможные химеры. Композиционно эта нечисть стекается с краев щита к зияющему отверстию — своеобразному порталу. Но художник нарушает классическую логику преисподней: мрак идет не из глубин сортира, а из внешнего мира. Нечисть не торопится провалиться в дыру — она находится между плоскостью доски и зрителем, имея намерение выплеснуться наружу.
Справа от отверстия бьется в агонии ультрамариновое сердце с обрезанными артериями. Из него вместо крови прорываются лучи абсолютного мрака — именно лучи, как изображают свет, но это не свет, а мрак.
Четыре асимметричных цветных четырехугольника (желтый, красный, оранжевый, зеленый) вспыхивают на этом монохромном аду, подсвечивая сцену подобно сигнальным огням или отблескам равнодушного рая.
Название «Редимейд-1» — тонкий подкол и диалог с Дюшаном. Дюшан превозмог себя, сделав минимум и ограничившись подписью (эгоистичный жест авторской гордыни). Павел Ляхов пошел противоположным путем: редимейд был максимально подвергнут преобразованию живописью, но тенденция, заданная мэтром, была с уважением поддержана. Работа по изменению объекта стремилась к асимптоте: больше уже нельзя, меньше — недостаточно. Это не присвоение готовой вещи, а ее аскеза: момент, где объект перестает быть собой, но еще не становится просто холстом.
В 1970-х кварц сделал механические часы технически бесполезными. К 1990-м они стоили дороже, чем когда-либо в истории.
Новый перевод эссе Пола Грэма «Век бренда» — о том, как это стало возможным, и что это говорит о природе брендов вообще.
Грэм делит историю часового дела на три эпохи: золотой век (1945–1970), когда лучшие часовщики соревновались в точности и тонкости; кварцевый кризис (1970–1985), когда индустрия рухнула; и эпоха бренда (1985 — наше время), когда выжившие переосмыслили, что они вообще продают.
Переход от второй эпохи к третьей — не стратегия, а нащупывание в темноте. Грэм по шагам восстанавливает, как Patek, Audemars Piguet и Rolex случайно изобрели новую бизнес-модель: продавать не инженерное мастерство, а право принадлежать к клубу тех, кто может себе это позволить. И как эта модель в итоге потребовала от них вещей, которые звучат как антиутопия — контроля над покупателями, выкупа собственных часов на аукционах, управления пузырём активов.
Самое интересное в эссе — не история часов, а побочный вывод: бренд и хороший дизайн несовместимы по математическим причинам. Дизайн ищет оптимальное решение, а оптимальные решения у разных производителей сходятся. Бренд обязан быть отличительным — то есть намеренно уходить от оптимума. Это не мнение, это структурное противоречие.
Позавтракай! Зачем? Так надо! Кому? Кому угодно, но только не тебе…
Крестьяне были куда свободнее, чем мы. Хоть лошадь и кормят перед работой, деревенский мужик, вставший затемно, мог хлебнуть молока с краюхой, сунуть картофелину в карман или взять котомку и прилечь в поле, когда надо.
В индустриальную эпоху появились режим и обязаловка. Всё - по свистку! У Форда на заводе сэндвичи подвозили к конвейеру, и мужики устраивались прямо на полу. Время — деньги.
Позже это стали прикрывать заботой, контролем и нормой: «все так делают», «ты должен быть сильным», «ты же с голоду упадёшь!»
В СССР в садах детей кормили насильно — не выйдешь из-за стола, пока не съешь. Наука всё обосновала. Не бесплатно. А бабушки и мамы твердили: «Без завтрака ты — не человек!»
Сегодня эти мантры эксплуатируют производители хлопьев и прочей подобной хрени в рекламе, рисуя образы «правильного утра» с семьёй, улыбками и солнцем.
А физиологически человек просто ест, когда хочет.
Привет, лунатикам.
---
***
Кому так нужен завтрак?
Позавтракай! Зачем? Так надо! Кому? Кому угодно, но только не тебе…
Крестьяне были куда свободнее, чем мы. Хоть лошадь и кормят перед работой, деревенский мужик, вставший затемно, мог хлебнуть молока с краюхой, сунуть картофелину в карман или взять котомку и прилечь в поле, когда надо.
В индустриальную эпоху появились режим и обязаловка. Всё - по свистку! У Форда на заводе сэндвичи подвозили к конвейеру, и мужики ели прямо на полу. Время — деньги.
Позже это стали прикрывать заботой, контролем и нормой: «все так делают», «ты должен быть сильным», «ты же с голоду упадёшь!»
В СССР в садах детей кормили насильно — не выйдешь из-за стола, пока не съешь. Наука всё обосновала. Не бесплатно. А бабушки и мамы твердили: «Без завтрака ты — не человек!»
Сегодня эти мантры эксплуатируют производители хлопьев и прочей подобной хрени в рекламе, рисуя образы «правильного утра» с семьёй, улыбками и солнцем.
С момента публикации этой статьи (см. статью ниже) в газете «За коммунистический труд» прошло более тридцати лет, и сегодня бывшие дети и их сверстники, о которых рассказано в этой статье, превращают друг друга в перегной на полях Украины, таким образом реализуя свои жестокие инстинкты.
В то время, когда я писал статью, я был уверен, что воспитанием можно исправить низменные инстинкты, унаследованные детьми от своих родителей и прародителей, от тех самых дедов, которые «воевали», насиловали и грабили, дабы внуки и правнуки никогда более не захотели бы «повторить» их «подвиги». Но годы и реалии жизни переубедили меня: теперь я воочию убедился, что плоды воспитания не более чем покрывало, одежда, маска, создающие иллюзию благопристойности. Ну что ж, мать-природа мудра, очищая планету от биологического мусора путём войн.
Коллаж автора
Солнечный круг, танки вокруг
Взрослый! Я обращаюсь к тебе: вглядись повнимательней в будущее поколение своё, ибо грядущее твоё в нём!
Кому, как не им — детям твоим — сменить тебя. И всё, что ты им дашь или отнимешь у них сегодня, с тем или без того придут они в жизнь. Так не отнимай же того, что есть у них доброго, и не передавай им от себя того, что есть в тебе злого. Сохрани в них душу сегодня, ибо завтра будет уже поздно.
Задумывался ли ты, читатель, что собой представляет та или иная игрушка, что держит твой ребёнок в своих ручонках? Мир игрушек — это мир маленьких людей: мир, научающий их думать, мыслить; мир, воспитывающий вкус, эстетичность; мир, формирующий нового человека. Любая игрушка — это маленькая модель её настоящих, существующих в жизни вещей, которая в детской игре выполняет ту же функцию, что и её реальный прототип в жизни взрослых. Если девочка играет в «дочки-матери» — это прекрасно. Если она играет в войну — это уже плохо; так же плохо, как если бы она участвовала в игре, изображающей публичный дом. Но почему же тогда играющий в войну мальчик — хорошо? Ты скажешь, что я мешаю воедино разные вещи, что первое развращает (растлевает) детскую душу, тогда как второе призвано растить в ребёнке чувство героизма, воспитывает защитником…
Но защищать может только одухотворённый добром, ибо одна лишь грубая сила есть, не что иное, как проявление варварства. А разве модель оружия, предназначенного для уничтожения людей, может воспитать в ребёнке любовь к тем же самым людям?! Ты часто видишь, читатель, как твой или чей-либо малыш, для которого не существует иной боли, кроме своей собственной, с азартом «стреляет» в маму, в папу, в прохожих… Сколько радости доставляет ему это занятие! Ты думаешь, он не понимает, что делает? Ошибаешься. Он убивает мысленно. Убийство, как и любое другое преступление, прежде чем свершиться на деле, совершается мысленно.
В руках у ребёнка оружие, назначение которого убивать людей, пока не настоящее, но пройдёт время… и бить тревогу будет уже поздно. Семена «невинных» игр, посеянные взрослыми на благодатной почве детских душ, дадут роковые всходы жестокости и бездушия.
Я говорю с тобой, Взрослый Человек, ибо ребёнок не в силах сам отличить добро от зла и во всём полагается на тебя. Ты в ответе за него, за будущее.
Я пытался рассуждать ясно, и, думаю, ты меня понял. А теперь, дорогой читатель, спустимся с облаков назиданий и окунёмся в повседневную твою жизнь, вернее, жизнь твоего любимого чада. Я не стану рассказывать тебе о твоих детях, ты знаешь о них куда больше, чем я, но встретимся с теми, кому доверяешь ты их воспитание.
Детсад-ясли № 54 Раменского приборостроительного завода. Я беседую с заведующей садом Эльзой Георгиевной Кабановой.
— Оружие мы не покупаем, — говорит Эльза Георгиевна, — но есть сады, где оно составляет большую часть среди прочих игрушек. У детей дошкольного возраста игры в войну особенно популярны. И если нет у них под рукой пистолета или автомата, они используют в качестве таковых палки. Тогда воспитателям приходится следить, чтобы дети не проявляли в игре особой жестокости друг к другу. Иногда удаётся перевести игру в охотников. Но и эта игра не из лучших, ведь объектом удовлетворения зверских инстинктов детей становятся животные. Сегодня пострадает животное, а завтра его место займёт человек.
— Если девочки в основном предпочитают играть с куклами, то мальчишки обожают «технику», — продолжает разговор воспитатель детского сада «Тополёк» комбината «Красное знамя» Ираида Фёдоровна Смирнова. — Да и какой мальчуган устоит перед жужжащей, бегущей, сверкающей игрушкой! Разве могут соперничать однообразные кубики, молчаливые конструкторы, блёклые мячики с тем же автоматом, имитирующим огонь и звук выстрелов? Наш сад также не приобретает оружия, но дети приносят его из дома. Многим родителям всё равно, чем играют дети — «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».
Ираида Фёдоровна работает с детьми двадцать лет. Эльза Георгиевна — более тридцати. На их памяти сохранились игры, называемые теперь народными. Со временем эти игры были вытеснены другими, их забыли. А ведь несли они в себе элементы культуры, традиций.
Взрослый человек мыслит понятиями и выражает свой внутренний мир через слово. Дети же мыслят образами. И эти образы воплощаются в детских рисунках. Рисунки детей суть их чувства, их виденье мира. Все дети рисуют то, что им дорого — рисуют маму, папу, солнце и… танки, ракеты, взрывы. Дети рисуют войну. Для них она забава, что приносит им удовольствие. Чудовищнейшее из зол, когда-либо придуманное человеком — уничтожение себе подобных!
Помнишь, Взрослый, слова старой и доброй песни? «Солнечный круг, небо вокруг — это рисунок мальчишки. Нарисовал и подписал в уголке: "Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я"». Это его пожелание! А какое пожелание выведет твой малыш под своим рисунком со взрывами и убитым солдатом? Не напишет ли: «Пусть всегда будет смерть»?
Война не должна быть предметом игр и забав, ибо только жестокость и бездушие способна воспитать в детях игра в смерть.
Не проходи безучастно, прохожий, мимо детей, в руках которых оружие, задумайся, беспечный родитель, ибо от тебя зависит, с чем придут в век двадцать первый твои дети.
Опубликовано: газета «За коммунистический труд» (орган Раменского ГК КПСС и городского Совета народных депутатов Московской области) № 140 (14417) 31 августа 1989 г.
Можно ли считать, что ребёнок, родившийся в православной семье от православных родителей и покрещённый в православной церкви в младенчестве, является православным?
Всякий православный христианин, не задумываясь, ответит утвердительно. И это будет грубой ошибкой.
Можно признать лишь тот факт, что ребёнок «православных родителей», но не «православный ребёнок». Ребенок ещё весьма мал, чтобы занимать ту или иную религиозную позицию и понимать, православный он или нет. «Православного ребёнка» в природе не существует, так же, как не существует «ребёнка-католика», «ребёнка-протестанта» или «ребёнка-баптиста».
И тут важно вспомнить заповедь: «Истинно говорю вам: если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»(Евангелие от Матфея, 18; 3). Будьте, как дети! То есть, не будьте ни православными, ни католиками... Ведь Тот, Кто дал эту заповедь, не был православным, католиком, протестантом, баптистом, старообрядцем; не был ни христианином, ни буддистом, ни мусульманином. Премудрость!
Иллюстрация: коллаж автора на основе картин современных художников.
Мой давний друг сказал:
— Я никогда не был спортивным болельщиком, поэтому не фанат и военных игр. Для меня все эти войны «за редкоземы и сланцевый газ» в Украине, за нефть на Ближнем Востоке и против Венесуэлы, это всего лишь игры, такие же, как коммунизм, православие, католицизм, мусульманство.
В детстве мы, деревенские мальчишки, играли в войнушку понарошку, и это понарошку было весьма серьёзным. В играх взрослых всё те же понарошку и всё те же серьёзные правила игры. Дети выросли, а игры остались, только вместо безобидных игрушек – игрушки, несущие смерть.
Все эти игры я прошёл в разном возрасте: и детские с пацанами, и партийные, побывав в октябрятах, пионерах и комсомольцах, и военные на полигонах, играл и в театре на сцене на потеху публики, и в церковную игру тоже поиграл изрядно. Каждой игре свой возраст. Теперь вот играю в путешественника. Это как в средней школе, где в каждом классе дети соответствующего возраста.
Поэтому кто-то играет в войну, а кто-то засиделся в младших классах и, как заядлый второгодник, играет в религию, веру, «святое отечество» да «можем повторить». Вон сколько патриотов, партийцев, попов, стукачей и верующих! – ловят друг дружку, шмонают, сажают... Это тоже игра понарошку со своими жестокими правилами.
Осознавший, что он оказался в игре, из игры выходит и видит эту эпическую картину ужаса со стороны. Яркий пример такой игры — война, где её игроки гибнут, не в состоянии осознать, что все их действия и сама гибель по искусственным, придуманным правилам. Игроман ведь тоже просаживает своё состояние до копейки и не в силах осознать, что это всё понарошку — по чьим-то правилам, которым он безоговорочно подчиняется, не имея собственной воли даже с зерно горчичное.
Любая партия, церковь, союз, собор, организация и, конечно же, государство — это всё та же рулетка, тотализатор, куда попадают не только миллионы глупцов, но и умные люди. В отличие же от глупцов умный человек может остановиться и перестать играть. Да, таких единицы. Уж такова природа.
Для умудрённого жизнью человека разве могут быть все эти чужие игры важнее семьи и здоровья? Нет, и ещё раз нет.
Раннее утро, над заводом задорно пискнув пролетел упупа епопс по простому удод, покружившись у главного цеха он скрылся в ветвях березы. На дворе расцвела весна 2255 года.
В цехе предварительной обработки начался рабочий процесс.
По канону колобкообразный и винипухоподобный начальник отдела, креативно инструктировал новеньких.
-Вы спросите А ЗАЧЕМ нам новые мемы? Отвечу перфомансом.
Открыв огромную холодильную камеру, и оттерев испарину со лба, он с демонстративной торжественностью извлекает пресс-форму заполненную водой из самого Байкала. По форме ёмкость напоминает женское лоно, и колобок незамедлительно, словно убегая языком, начинает полировать лёд. Через некоторое время, удовлетворившись результатом, и с той же торжественной неспешностью он загружает форму обратно.
Молодёжь видевшая такое не раз с экранов своих интерфонов MAX скучающе общается междометиями и отдельными буквами алфавита.
-К?
-Нет не К.
Где-то в мегаполисе.
За прилавком пиццерии дог-до , собака работающая на выдаче и прооперированная самим профессором Преображенским, вдруг осознала что может баллотироваться в депутаты а не вот это вот всё.
Весенний вечер разорвали крики окончательно разорённых и одичалых мутантов, выползающих из своих бетонных гнезд на охоту, среди нечленораздельных криков можно было разобрать отдельные НДС и прочие популярные и обсуждаемые аббревиатуры.
Нечто отдалённо напоминающее автомобиль, кособоко переваливаясь поспешило покинуть опасные районы.
В одной из высоток, женщина в костюме летучей мыши инкрустированном дешёвыми пластиковыми стразами крутилась перед ошарашенным партнёром.
-Смотри что пришло на ВОЗОН! Ну шнейне же! Ну пэпэ фа!
Дворник кэтчер в простонародии ловец, ловко вытряхнул из своей ловчей сети детей, выпавших или выкинутых из окон небоскрёбов.
