Вот так словечко – «дауншифтинг». Птица-тропик, залетевшая в наши снега где-то в начале девяностых, аккурат когда капитализм, пахнущий жвачкой «Love is...» и бензином от «Мерседесов», ворвался в промерзшие советские подъезды. Явление, я вам доложу, было дикое. Как это, скажите на милость, при диком-то рынке не драть глотку в гонке? Не впахивать до седьмого пота, чтобы срубить бакс? Вместо этого – плыть по течению? Это же чистый застой! Снова потолок в шесть рублей и байдарки по выходным? Бр-р-р! Для обывателя тех лет это был нонсенс, абстракция чистой воды.
И висело это слово в воздухе, как неразорвавшаяся бомба, аккурат до года этак 2005-го. А тогда... Тогда медовый месяц первоначального накопления капитала схлынул. Граждане, надышавшись озоном нулевых, отъевшись первой икрой, вдруг замерли в душном опен-спейсе. Сквозь иглы прогрессирующего Интернета в мозг стал просачиваться крамольный вирус: «А на хрена мне эта карусель?»
Дорога в офис – полтора часа туда, полтора обратно, девятичасовое сидение в кресле - кресле, от которого уже спина квадратная. А жизнь-то, она проходит, помните? И понеслось брожение. К пику цитирования, к 2010-му, слово у нас, значится, обросло местным мехом, шинелью на рыбьем меху, отличной от оригинального фасона.
У них, за бугром, за океаном-морем, всё чинно-благородно. Там «дауншифтинг» как спуск по социальной лестнице, как добровольное «шаг вниз», зародился еще в те времена, когда битники, великие бродяги, листали «На дороге» под виски. Качал маятник в шестидесятые, вудстокские, врубался на полную катушку в восьмидесятые, яппиевские, когда мир сходил с ума от подтяжек и бонусов. Пик ихней болезни пришелся на крах доткомов, на 2001-й, а потом пошло на спад и к 2010-му почти сошло на нет. Опять, как в старом анекдоте, мы с Америкой в противофазе: у них отбой, у нас – подъем флагов.
У них дауншифтинг – это была притча во языцех: жил-был трейдер Джон, рубил капусту трехсоттысячно-зелеными пачками, света белого, естественно, не видел. Срыв, депрессняк, и – баста! Уходит Джон в мелкие клерки, в пять раз меньше денег, зато теперь он с собачками в парке, с друзьями за пивом и не пропускает ни одного дерьмового матча местной команды. Идиллия!
Но наш-то менеджер, Иван, плоть от плоти бутовской, если уволится на зарплату в пять раз меньше – он же просто ноги протянет! На эти деньги, извините, полноценную жизнь не сварганишь. Социальная иерархия наша – она как скворечник: есть верхний ярус, есть почти земля, а середки, этого самого «нижнего среднего класса», где можно прозябать с достоинством, у нас не предусмотрено. Оттого и хиппи с панками в шестидесятых-восьмидесятых у нас не задались – кормовой базы для эскапизма, для красивой праздности попросту не было.
И тогда, чтобы отбелить славное имя дауншифтера, наши умельцы приварили к нему ренту, пассивный доход и удаленку. В идеале – на берегу океана в теплых странах, куда карта ляжет, туда и релоцируемся. Кстати, это стыдливое слово «релоцироваться», появившись позже, оттяпало у дауншифтинга немалый кусок смысла, сделав из философии чистую географию.
Но есть у этого слова и другое дно, редко всплывающее в гламурных журналах. Это – «дауншифтеры поневоле». Те, кому за... Те, у кого здоровье уже не олигархическое, кто выпал из обоймы после долгого перерыва. Возраст, знаете ли, дама безжалостная. Для них слово «дауншифтинг» – не коктейль на пляже, а пощечина, диагноз, ярлык, которым прикрывают пустоту там, где раньше гудел поезд карьеры. Тут уж не до ренты, тут бы протянуть...
Вот такая, батенька, получается полифония. Слово – иностранный агент, а смыслы – наши, кровные, от сохи и от офисного кресла.
