В августе 2025 года международный "Клуб народного единства" на площадке ТАСС обнародовал список из 368 человек, которые задержаны или осуждены на Украине по политическим или религиозным мотивам. Список составлен на основе данных Панченко и ее команды. Кузнецов в беседе с ТАСС сообщал тогда, что экспертная группа штаба переходит к верификации этого списка для того, чтобы сфокусировать внимание на тех, кто до сих пор находится в тюрьмах, независимо от их статуса.

"Уважаемая Татьяна Николаевна! Направляю вам пакет справочных материалов, обобщающий ранее направляемые списки, а также включающий в себя последние подготовленные справки. Все материалы основываются на поступающих в мой адрес обращениях, результатах реализации в 2023 году программы взаимного посещения пленных, а также на анализе списка политических заключенных на Украине, составленного Дианой Витальевной Панченко", - говорится в тексте письма.

В списке значатся 149 фамилий, среди них - священники канонический Украинской православной церкви. Кузнецов отметил в письме, что справочные материалы были верифицированы и сформированы командой штаба писателя Захара Прилепина по итогам проверки поступающей информации через ресурсы судебной базы Украины. По результатам проведенной работы выяснилось, что до 80% человек из списка Панченко в настоящий момент находятся в местах содержания. Депутат выразил надежду, что документы поспособствуют формированию списка подлежащих обмену заключенных на Украине.

Списки составляются на основе обращений родственников политзаключенных и данных судебной системы Украины. Кузнецов в штабе Прилепина курирует работу по возвращению с Украины гражданских лиц, обвиняемых в содействии Вооруженным силам РФ либо просто поддерживающих Россию. Родные осужденных на Украине по политическим мотивам людей могут обращаться к депутату через бот обратной связи в Telegram.

Накануне в результате обмена на белорусско-украинской границе домой вернулись 157 российских военнослужащих и трое жителей Курской области. Москалькова сообщила ТАСС, что надеется на возобновление возвращения в РФ гражданских лиц, преследуемых на Украине за пророссийские взгляды. Она напомнила, что в рамках стамбульских договоренностей российской и украинской миссий в Россию было возвращено порядка 100 человек, осужденных за пророссийские взгляды.

Статистика

Кузнецов ранее сообщал ТАСС, что в 2023 году его аппарат в том числе вел работу с украинским омбудсменом Дмитрием Лубинцом. Они посещали пленных перекрестно: Кузнецов - украинских в России, Лубинец и его сотрудники - российских на Украине, в том числе политзаключенных.

Как сообщал ТАСС ранее Прилепин, до 13 тысяч политзаключенных и гражданских пленных остаются в заключении на Украине. С 2022 года там открыто более 180 тыс. уголовных дел, значительная часть которых касается политически мотивированных преследований, в том числе за пророссийскую позицию. Исследование проводила рабочая группа под руководством бывшего политзаключенного и журналиста Павла Волкова.

Источник: https://tass.ru/obschestvo/26370659

Свидетельство о регистрации СМИ №03247 выдано 02 апреля 1999 г.

35 лет назад на Красной площади прозвучали два выстрела. Они ничего не изменили, но очень многое о ситуации в стране стало понятно.

7 ноября – самый главный праздник в Советском Союзе. Праздничные демонстрации, шарики, транспаранты и флаги в сердце столицы, на Красной площади. Но 38-летний ленинградец Александр Шмонов пришёл на демонстрацию не для того, чтобы пройтись с флагом. У него была совершенно другая, безумная цель: убить Михаила Горбачева.

История Шмонова была банальной: сын офицера милиции, бывший сотрудник НИИ кибернетики, человек с изобретательскими амбициями и нарастающей обидой на систему. Изобретения его оказались никому не нужны, статьи горе-инженера никто не публиковал, а вскоре и место в НИИ оказалось занято, так что изобретателю пришлось идти работать слесарем.

На фоне перестройки личные неудачи Шмонов решил выместить на государстве: вступал в антисоветские подпольные кружки, демократические партии, возникающие по всему Союзу. Стал настоящим диссидентом.

Для реализации плана будущему террористу нужно было оружие: он начал ходить в охотничий клуб, встал на учет в психневродиспансер, получил разрешение на покупку ружья. Шмонов даже обзавелся париком с усами – для маскировки. Он не ожидал, что выживет после реализации задуманного, и для потомков подготовил прощальное послание-манифест.

Однако, все закончилось в считанные секунды.

Подойдя к трибуне с руководителями СССР, Шмонов поднимает обрез и целится в генсека. План простой – выстрелить в Горбачева, а потом в председателя Верховного Совета СССР Лукьянова. И тогда, наконец-то, в Союзе будет свобода. Так, наверное, считал террорист.

Но, к счастью, рядом находился сержант милиции Андрей Мыльников, который заметил Шмонова и ударил по обрезу. Первая пуля ушла в небо, а вторая – в стену ГУМа. Никто не пострадал.

После задержания выяснилось, что поступок диссидента был «одиночным» терактом. Эксперты института Сербского признали его невменяемым: этот диагноз спас горе-стрелка от расстрела. Его ждали три с половиной года принудительного лечения, а потом тихая жизнь на периферии.

Шмонов работал слесарем, ремонтировал квартиры, писал никому не нужные мемуары, неудачно пытался баллотироваться в Госдуму, боролся за права лиц, пострадавших от психиатров. До сих пор где-то живет на окраине Москвы.

Выстрел неудачника не достиг своей цели. Но сейчас, 35 лет спустя, очевидно, что ничего бы не поменялось и в обратном случае.

Источник данных: https://lenta.ru/articles/2020/11/07/gorbachev/

Асар Эппель

Александру Кабакову


– Знаешь, – потерянно сказала она, – я ведь нечестная. На меня в одиннадцать лет материн муж навалился – и всё. Я на сундуке сплю. Мать его прогнала, а сама до сих пор жалеет. И орет на меня. Но я все равно девушка. Я же никогда никому… я полюбить надеюсь… А живем мы на Домниковке. Там дома закопченные, кирпичные. Как кровь, если не застираешь. У помоек дядьки в буру режутся. За сараями шпана дрочит и кошек вешает... А вот я тебя сейчас поцелую!

Она склонилась над запрокинутым под софринским облаком мной.

– Ой, и тут паутина!..

Облако виднелось, уже когда подъезжаешь, а когда выдерешься из вагонной давки на платформу, всегда оказывалось на своем небесном месте. В каждом тамбуре уехавшей прочь электрички оставались притиснутые к девушкам парни, остановки три как вдвинувшие коленку между их ног, отчего лица девушек делались нерезкими и тупыми, а сами девушки вот-вот могли перестать дышать.

…Поцеловала она меня на косогоре среди столпившихся елок с бурыми, в пагубной паутине по низам, сучьями. Елки норовили перерасти друг друга, чтобы остаться жить…

Сойдя с электрички, я попадал кроме облака под остальное дачное небо и шел, то и дело поправляя на плече ремешок ФЭДа и восторгаясь собой со стороны. Кто-либо с фотоаппаратом, тем более таким, в те годы попадались редко, а я трогал кожаный футляр и в словаре моей юности были сплошь фотографические слова: тубус, светосила, глубина резкости, а еще – фодис, коррекс, бленда и разные другие.

Мой ФЭД считался из лучших, и хотя номер его сейчас не вспомнить, был он до сорок второй тысячи, то есть в Трудкоммуне имени Ф.Э. Дзержинского сделан вручную. Что и ценилось.

Уже в тамбуре я только и думал о детсадовской нянечке, из-за которой изводился плотью, а сейчас шел на четвертую просеку (от станции минут сорок) к стоявшей в лесу большой недостроенной дядиной даче. Я бывал тут с детства и малым ребенком забирал, помню, в кулак пчел вместе с цветком, в котором они возились, и хоть бы одна ужалила.

Бездетный дядя очень меня любил. К моим приездам припасалась самая вкусная, какая только могла быть, советская еда: колбасный фарш в плоских консервных жестянках и бело-розовый зефир.

Половину дачи дядя сдавал детскому саду, непременно оговаривая, чтобы мне было позволено заработать фотографированием посвежевших на воздухе детей.

Снимки я делал прекрасные – на немецкой бумаге «Мимоза», шамуа (то есть кремовой), сатинированной (то есть как материя), размером девять на четырнадцать. Заграничный формат всех удивлял – наша была девять на двенадцать.

Каждого ребенка я снимал сперва с мячиком а потом с тачкой. Каждый снимок печатал в двух экземплярах. За четыре фотокарточки с родителей полагался рубль. Детей бывало тридцать, и я уезжал с тридцаткой, а это были деньги.

На прошлой неделе то ли нянечка, то ли судомойка внимательно наблюдала за тем, как со мной расплачивались. Даже бегала разменивать чью-то трешку.

Была она в ситцевом дачном сарафане, и, когда наклонялась утирать детям сопли, в вырезе начинали виднеться груди. Именно таких переполненных девушками сарафанов я всегда норовил коснуться в трамвае…

Маленькие эти груди она, опустив по плечам лямки, и вызволит, когда вздумает на пригорке поцеловать ополоумевшего меня.

Сегодня предстояло снимать новую смену.

Уже на подходе к даче слышались крики ручной галки, которую выпавшим из гнезда галчонком принесли детсадовские. Тетя стала выкармливать его мясорубочным фаршем, а дети таскали мух и червяков. Галка изрядно подросла, но все еще прыгала за тетей, показывая лакированный пунцовый зев, крича и постоянно требуя жрать.

Тетка моя, между прочим, успешно лечила солнцегрейными простынями дядин ишиас. Простыни сперва ослепительно белели под солнцем и прогревались. Потом она заворачивала в них несопротивлявшегося дядю. И помогало. В холодке на воздухе дядя засыпал с места. Правда, неукутанный, он тоже засыпал и не только в холодке на воздухе. И тоже – сразу. Однако целительную процедуру не оспаривал, хотя и морщился, пока тетя тараторила о лечебной силе осолнцованных простыней.

Я отснял детей. Каждого с тачкой и мячиком. Смена приехала еще не вся. В аппарате осталась пленка. Потом поел колбасного фарша и попил чаю с белорозовым зефиром. Потом обыграл дядю в шашечную игру «углы», а когда он прилег под большую ель отдыхать, засобирался на станцию.

– Ты по открытому месту не ходи. Голову напечет. – Сказала тетя. – Ты лесочком, и короче будет!

– Это как?

– Я покажу! – вмешалась нянечка в сарафане. Она пришла за наперстком, а до этого, пока я снимал, крутилась, обдергивая на детях штаны и суя, когда надо, мячик.

Мне так нестерпимо захотелось идти новой дорогой, что я даже не стал прощаться со сладко спавшим на простыне дядей. Ремень его брюк для свободы большого живота был распущен, а шерстистая грудь, будучи без майки, вздымалась и опускалась сообразно производимому губами «п-пу!».

По дядиной груди ходила галка, заботливо удаляя мертвые волоски. Она их не выдергивала, а пинцетиком клюва аккуратненько убирала с места, сторожко приседая на каждое «п-пу!». Изъятый волосик птица не бросала, а домовито укладывала дяде в ухо, но не в ушную дырку, а в известное всем углубление над мочкой.

Он, смеясь и конфузясь, станет потом вытряхивать их пальцем, добрый мой и незабвенный дядя, а возмущенная галка, разложив крылья и разинув пунцовое горло, будет прыгать у его ног и ругаться последними словами.

Я щелкнул дядю с галкой, и мы пошли к станции неизвестной мне дорогой. И сперва молчали. В каком-то месте она сказала: «Еще полно времени. Лезь давай сюда – тут полянка. Про нее никто не знает».

Мы пролезли под обвешанными паутиной мусорными ветками ельника и очутились на укромном косогоре. Как раз над ним, оказывается, и стояло софринское облако. Белое и высокое.

Спутница моя принялась обирать с меня бурую хвою и налипшую паутину.

– И ты меня чисть. А то на платформе увидят. И тут! И вот тут! Чего испугался? Мне, может, приятно… Я таких как ты никогда и не видела. Тети-дядин племянник, а во зарабатывает как! У нас-то самих ничего нет. Мы с Домниковки. Стул есть. Материна с новым отчимом кровать есть. Я на выпуклом сундуке ночую. Знаешь, как спать трудно! На спину повернулась – ноги в стороны поехали… Отчим всё пропивает и велит, чтобы при нем трусы снимала. Бутылкой замахивается. А я ему – а коленкой по одному месту не хочешь, паразит?! Ты хоть не пропивай! Копи лучше… Я в тебя сразу влюбилась… Не думай, мне твоего не надо. Нам обоим надо. В кино ходить, на лодке кататься. На Ярославском в ресторане первое, говорят, хорошее… Пироженые любишь? Не любишь пироженые?!

…А ко мне, когда отчим с матерью в ночь работают, приходи как к жене. Мы не на сундуке, мы в ихней кровати... Снимай давай отсюда паутину! Только туда не лезь… Нельзя сегодня… А в следующий раз уедем вместе, и прямо ко мне. Домниковка же возле Каланчевки. Не веришь? Сейчас поверишь! – Она сбросила лямки. – Фотографируй с сиськами! Только дяде с теткой не показывай. Ой, божья коровка по одной ползет…

– Пленка может кончиться, – щелкая, бормотал я.

– Надо же – с фотоаппаратом! Девчонки, поганки такие, наверно, липнут! А я, если захочешь, без трусов буду сниматься…

Я втиснулся в электричку и поехал, а она осталась под белым облаком. Когда в тамбуре вышло повернуться, у стены завиднелся парень, втиснутый в девушку. Лицо девушки было обомлевшим и никаким. «От самого Загорска едут» – решил я. Парень вдруг уронил голову ей на плечо и замер… Точь-в-точь как я на пригорке… А если шесть фотокарточек за двушник? С лопаткой же тоже можно снимать! – почему-то засоображал я…

Впереди у меня было все. Божья коровка станет завтра на сатинированной бумаге ползти по ее груди… А она… она безо всего сниматься!.. На Домниковке ихней, наверно, света мало… Может не получиться… А если при полной диафрагме?.. Да я софит куплю, вот что! Заработаю! Только надо за двушник шесть карточек... И в каюте по каналу Москва-Волга…

На Каланчевке было сумеречно. Тридцать девятого ждала куча народу. Вдалеке чернелась дыра Домниковки. «В материну с отчимом постель ложиться будем» – поправляя на плече фотоаппарат, верил и не верил я.

Зазвенел трамвай. Его облепили. У меня был свой способ повиснуть. И хотя давка была уж совсем, я, убрав руку с ФЭДа, кого-то оттеснил ею, а левой схватился за поручень.

Внезапно тяжесть аппарата на плече прекратилась. «Съехал!» – подумал я, отпустил поручень и вывалился из висящего народа. На локте ничего не было. «У меня аппарат упал! Стойте!» – стал кричать я и кинулся останавливать трамвай. «Пустите! Расступитесь!» Под ногами ничего не было. «Помыли у тебя его, пацан» – сказал кто-то негромким голосом свидетеля. Трамвай стоял. Я взывал к висящим. Сочувственно на меня никто не глядел. «Поехали, чего стоим! – заорали голоса. – Хавальник пусть не разевает!»

Я остался ходить по опустевшему месту. Обошел площадь. То и дело бросался к какому-нибудь темневшему мусору. Зажглись фонари. Асфальт был повсюду пуст.

Дома со мной случился припадок, и я катался по полу. Перепуганная мать не сказала ни слова. До меня постепенно доходило, что всему конец. Нету больше у меня ФЭДа… нету! Но пленка хоть… да я же не вынул ее!.. на косогоре что ли было вынимать? в тамбуре что ли?.. Не будет фотографий!.. Не будет денег! Хоть с божьей коровкой щелкнул… Нет! Нет! Это на той же пленке… Нет! Я захлебывался. Я выл по-собачьи… Чем теперь ее безо всего снимать? Кто мне новый купит?.. До сорок второй тысячи же…

Я катался и рычал… «Ишь, зарабатывает... совсем мальчик, а уже богатый!» – шептала бы она, а я поясок ее халатика – раз!.. Я выл и кусал пальцы…

Поскольку наша московская улица была из приземистых деревянных домов (а я всю ночь бился и выл), кто хотел, подходил к окнам и в щель сбоку занавески злорадно наблюдал, как я захлебываюсь в своем ничтожестве и банкротстве…

Назавтра я поплелся к Кольке Погодину. Он был вор. Даже рецидивист. Зачем пошел – узнать хоть что-то или просить заступиться? – непонятно. Наверно, ради какой-то бессмысленной жалкой надежды.

Он, весь синий от наколок, сидел на крыльце и кидался сухими корками в куриц. На погодинском локте становилась при этом видна искусно наколотая паутина. Тоже синяя.

– Бритовкой писанули, – сказал он лениво. – Сперва, конечно, давку заделали. Это с Домниковки штопарилы. До сорок второй тыщи говоришь? А хоть до какой. Они его уже пропили…

– Где?..

– А где пляшут и поют.

– С пленкой прямо… да?..

– Мотал бы ты, отсюдова, сучонок. Надоел не знаю как! – Он метнул последнюю корку. – Как фотографировать – их нету, а как чего у кого пизданут, сразу – Коля, Коля…

Источник: см. Другие произведения Асара Эппеля