0 просмотренных постов скрыто
Catharsis - Крылья (Folk Metal Cover) | ASGart & The Raven's Stone
Power Metal — это мощь и скорость, Folk Metal — это мелодии и особый колорит. The Raven's Stone решил не выбирать и объединил их в этом кавере.
Песня «Крылья» группы Catharsis заиграла новыми красками: автор аранжировки полностью переосмыслил мелодическую основу и перенёс её с электрогитар на живые фолк-инструменты.
В этой версии главную мелодию песни ведут:
🎻 Колесная Лира — её мощный, тягучий дроун придает знакомым партиям неожиданную глубину и суровое обаяние.
🎸 Октавная Мандолина — звучит плотно, насыщенно и придает мелодии характерный folk-metal оттенок.
🎵 Вистл — вплетается в мелодическую линию, добавляя воздуха и объема.
Мне же, как вокалисту, оставалось только вписаться в эту мощную и красивую историю.
Надеемся, вы оцените наш полет фантазии!
Вокал: ASGart
Аранжировка, инструментал, сведение, монтаж: The Raven's Stone
Ваши комментарии очень важны для нас — ждём обратную связь!
Boosty: https://boosty.to/asgart
Я ВКонтакте: vk.com/asgart_vocal
Моя группа ВКонтакте: https://vk.com/asgart_vocal_off
ВКонтакте TheRaven'sStone: https://vk.com/rstonesounds
Падшие ангелы рядом
С лицами старых солдат
Ждут одного лишь приказа
Вернуться, вернуться назад
Чтобы собрать все знамена
Стрелы, обломки мечей
Вновь пережить вместе Битву
Ста дней и ночей
Верни им небо
Тоску по дому утоли
Посеребри путь
Звёздной пылью
Верни им небо
Хозяин Света и любви
И в знак прощенья
Дай вновь крылья
Дай вновь крылья им...
Падшие ангелы рядом
Трудно смотреть им в глаза
Храбрость отчаянья каждый
Увидит, увидит в них сам
Знали - победы не будет
Знали - победы не ждать
Но, проиграв, возвращались
Опять умирать
Верни им небо
Тоску по дому утоли
Посеребри путь
Звёздной пылью
Верни им небо
Хозяин Света и любви
И в знак прощенья
Дай вновь крылья
Дай вновь крылья им...
Тени бескрылые рядом с тобой
Бродят
Им одиночество сердце тоской
Сводит
На этой Земле
Многие тысячи лет...
Верни им небо
Тоску по дому утоли
Посеребри путь
Звёздной пылью
Верни им небо
Хозяин Света и любви
И в знак прощенья
Дай вновь крылья им...
Верни им небо
Тоску по дому утоли
Посеребри путь
Звёздной пылью
Верни им небо
Хозяин Света и любви
И в знак прощенья
Дай вновь крылья
Дай вновь крылья им...
#Catharsis #Крылья #КрыльяCatharsis #TheRavensStone #ASGart #RavensStoneASGart #FolkMetal #PowerMetal #MelodicMetal #FolkMetalCover #MetalCover #RussianMetal #RussianFolkMetal #КолеснаяЛира #HurdyGurdy #Вистл #TinWhistle #IrishWhistle #ОктавнаяМандолина #OctaveMandolin #Mandolin #ФолкИнструменты #MetalCover2026 #НовыйКавер #КаверНаРусском #РокКавер #Аранжировка #Сведение #Мастеринг #РусскийРок #RussianRock #HeavyMetal #ФолкРок #Метал #НоваяМузыка #Музыка2026
#youtubemusic #metalmusic #cover #folkinstruments
Показать полностью
Ответ на пост «Deanta - Ready for the storm - К шторму готов»1
Искал я табы к Ready for the storm и наткнулся на этот перевод. И подумал, что я ведь тоже умею в любительский перевод эстрадных песен. Например тык или тык.
В общем давно хотел перевести эту песню, и ТС мотивировал своим постом. Хочу отметить, что баланс смысла и ритма редко возможен, но мы стараемся по мере сил. В русской стихотворной форме приходится добавлять рифмы там, где в оригинале ее нет, потому что в наших словах, как правило, больше слогов.
В разных версиях песни вторая часть второго куплета и последнее четверостишие меняются местами. Я буду придерживаться той версии, где строки про "sky begin to clear" поставлены в конец песни.
И еще: я так и не нашел точно ли в песне поется "yes sir ready" или все-таки "yes I'm ready". Даже читал холивар на иноязычных форумах по этому поводу. Поэтому в припеве использовал все варианты - кто захочет спеть, берите любой.
Итак, запеваем господа и дамы, про море, шторм, одиноких моряков и вот это вот всё.
Dougie Maclean. Ready for the storm
1.
Волны в гневе ускоряют бег
Море хочет выбраться на брег
В лодке одинокий человек
Лишь маяк ему сияет
Вспышки молний в черных облаках
Через кости в сердце моряка
Он еще продержится пока
В этом реве океана
(Но) К шторму я всегда готов, сэр, так точно
К шторму я всегда готов
К шторму я готов
2.
(Так) прости меня за те мечты
Про страсть борьбы – ответь мне ты
Что значит в центре пустоты
Тем моряком остаться
Когда возьмёшь меня с собой
Где есть тепло, где есть любовь
Услышу я ответ другой
Мне больше нечего бояться
(Но) К шторму я всегда готов, да, так точно
К шторму я всегда готов
К шторму я готов
3.
(О) дальний путь совсем не друг
И время замыкает круг
Но к берегу прибьешься вдруг
Моряк мой одинокий
Когда алеют небеса
И солнце прогоняет страх
Сверкнет и скатится слеза
Тех, кто еще в дороге.
(Но) К шторму я всегда готов, сэр, так точно
К шторму я всегда готов
К шторму я готов
Показать полностью
Ребза, в этом году мы выступаем на фолк-фестивале «Вереск»!
Это будет наше первое выступление на рок-фесте, и сразу - на таком большом и к тому же - юбилейном.
Споем все ваши любимые песни, и обязательно исполним впервые, вживую, вместе с нашими друзьями из Ash.Wood волшебную «Лодки-драконы 端午». - потому что выступать мы будем на китайской сцене.
Гори, гори ясно! Фолк-хоррор. Мир, где живые завидуют мёртвым
У свежей могилы женщина исступлённо шептала молитву. Она уже давно не чувствовала ни одеревеневших ног, ни разодранного горла, ни кровоточащих губ. А когда из рощи потянуло дымком купальского костра, её хриплый голос сорвался в звериный вой.
Закат. Последние минуты самого длинного дня. Дальше властвует Ночь. По преданиям, только в этот миг, завершая полугодовой небесный круг и сходя с огненной колесницы, Солнце может обернуться, взглянуть на землю и тогда, возможно, до него донесётся людская мольба.
Мать молилась о невозможном: о воскрешении сына.
Когда-то, ещё девчонкой, она прислуживала ведьме. Тогда и узнала об обряде возврата из царства мёртвых. Однажды, увидев, как девочка тайно переписывает слова из чёрной книги, ведьма схватила розги и жестоко отхлестала. Прогнала без жалованья и пригрозила: «Осмелишься произнести хоть слово — сгниёт вся семья».
Но теперь Варваре было нечего терять. Она требовала вернуть сына. Неистово выкликивала запретные слова. Заклинала уходящее Солнце древней, беспощадной силой.
Солнце коснулось горизонта. Берёзовую рощу пронзили расплавленные стрелы, закатное пламя обуглило могильный холм.
— Гори… гори ясно… — прохрипела женщина. Глаза впились в шар света, уже почти скрывшийся за краем земли.
Вдруг вспыхнул и погас зелёный луч. На миг мир проглотила тьма. И тут солнечный диск медленно, словно кто-то потянул за ниточку, пополз обратно. Вынырнул из мрака — и вновь настал день.
От солнца отделился крутящийся сгусток пламени и заскользил между стволами, оставляя на берёзовой коре чёрные подпалины. Замер над могилой. Варвара услышала треск и ощутила едкий запах опалённых волос. В тот же миг шар взорвался и искристый поток света пролился вниз.
Мгновение тишины. Земля вздрогнула. Могильный холм лопнул. В небо взметнулись сырые комья, и из недр ударил золотой фонтан света.
* * *
На берегу реки, за рощей, деревенский люд собрался у купальского костра.
В груде хвороста, поленьев и старого хлама возвышался шест с колесом. Старейшины в торжественном молчании добывали живой огонь. Вот вспыхнул пучок сухой травы, и красный язычок побежал от факела к факелу. Пламя замкнуло круг.
Все замерли в ожидании заката. Едва солнечный диск коснулся горизонта, пылающие жезлы опустились в кострище. Огненная змея, плюясь искрами, взметнулась в небо. Кто-то длинной жердью подтолкнул горящее колесо, и оно закрутилось, расплескивая жар. Люди закружились в хороводе.
— Гори, гори ясно, чтоб не погасло…
Купальский огонь разгорался, колесо крутилось, хоровод кружил. Время шло. Песни спеты, веселье иссякло, а пламя всё не стихает. Светло, как в полдень. Народ начал переглядываться, опасливо шептаться:
— Солнце не заходит… Вон, меж деревьев застряло. А ведь уже за полночь.
— Да нет же… гляди на колесо! Солнце — вот оно!
В середине кострища, на длинном шесте, обдавая толпу яростным жаром, крутился ослепительный шар. Он выл, разгонялся, подпрыгивал — вот-вот сорвётся. Люди шарахнулись прочь: у тех, кто ближе, одежда задымилась, косы девичьи подпалило.
Удар! Огненная вспышка ослепила, повалила народ на землю. А когда глаза продрали — глядь, стоит перед ними юноша.
Златокудрый, босоногий, в алой рубахе.
Он взвился, подмигнул собравшимся и… пошёл отплясывать: вприсядку, колесом, на руках. Девушек закружил, парней на спор вызвал. Смех его — заливистый, звонкий. Взгляд — янтарный, ласковый. Не устоять!
И стар, и млад — все поддались, вновь в неистовый пляс пустились.
— Эх, хорошо тут у вас… Пожалуй, останусь.
— Оставайся, добрый человек! — хором выдохнул люд. — А кто ты?
— Солон. Солнцев отрок.
— Оставайся! Оставайся!
— Пока я здесь, не тронут вас ни старость, ни болезнь. Ни тьма, ни холод. Ни сама Смерть.
— Солон! Солон! Солон! — неистово скандировал хоровод.
Солон взмахнул руками — и застывшее над горизонтом солнце покатилось не ввысь, в небо, а бочком, по самой кромке земной, словно яблочко наливное по блюдечку.
* * *
Люди, уставшие, охмелённые, возвращались в деревню.
У кладбищенской ограды встретились с Варварой. Босая, всклокоченная, в сгоревших лохмотьях и безумной улыбкой она вцепилась в шатающегося паренька.
— Вот… — бормотала каждому встречному, — Семён. Сыночек мой… вернулся…
Семён отводил взгляд, стыдливо прикрывал гниющую плоть, стряхивая личинок с останков рубахи.
— Здравствуйте… здравия желаю… будьте…
Пожелания здоровья из уст мертвеца… так нелепо. Но люди, опьянённые посулами вечной жизни, приняли это как начало великих чудес. Многие бросились к могилам — встречать своих.
А на кладбище земля бурлила. Надгробья ходуном ходили. Сотни рук тянулись наружу. Раздавались стоны, хрипы, костяной скрежет.
Мертвецы поднимались.
* * *
С новым рассветом в деревне началась другая жизнь.
Сначала селяне суетились с мертвецами.
Одни — сразу в дом и за стол, другие — не признали, на порог не пустили. Сами же мёртвые оказались тихими, боязливыми, куда укажут — там и будут. Впрочем, опознать по оставшимся приметам можно было лишь умерших в последний год. Эти хоть разумеют что-то, порой и слово молвят, вроде того же Семёна. А вот с голыми скелетами как быть? Повылезла их целая тьма. Ни имён, ни примет. Костяшками гремят, зубами клацают и приставучие — хуже попрошаек в базарный день. В деревне их от порога гонят, так они в стайки сбились: на перекрёстках да у опушки грудой свалились — косточки свои греют. А живой мимо — они вслед бренчат, будто собаки облаивают. Что хотят — не поймёшь.
Горше всех досталось матерям с мёртвыми младенцами. Те хнычут беспрестанно, не спят, не едят, живых пугаются, от материнских рук и вовсе криком заходятся. Только рядом с мертвецом и замолкают. Помаялись мамаши, да и отнесли чад своих бездомным скелетам. На окраине — кучка костей, а вокруг тельца, гнилью тронутые. Такой вот детский сад.
А счастливая Варвара глаз с Семёна не сводит: моет, наряжает, пылинки сдувает. А он силушку соберёт и едва слышно выдохнет:
— Отпусти…
Отмахнётся Варвара и снова с материнскими ласками.
Ведьма приходила — та самая, у которой Варвара обряд подглядела. Мать испугалась, сына заслонила, но та тиха была:
— Варварушка, ну и делов ты натворила — тебе и поправлять. Место знаешь, срок знаешь, слова знаешь. Наоборот читай. Срок — на Радогощь. Имя...
— Нет! — Варвара уши заткнула. — Сыночка не отдам. Навеки вместе.
Ведьма рванула Варварины ладони прочь от головы — хруст! — и руки женщины плетьми повисли. Наклонилась к самому уху, имя прошипела — и нет её. А из уха кровь.
* * *
Но и других перемен хватало.
Солнце на небе спиралью ходило. С каждым разом выше, быстрее, жарче.
У природы рост без меры. Всё зреет, наливается, нектаром сочится.
И диковинки пошли: на грядке тыквы с ананасами толкаются, яблоню виноград обвивает, тут же гранаты, персики и ещё всякие — чудные, заморские.
Народ — урожай собирать, да куда там. Плод сорвёшь — тут же два. А трава и вовсе — за ночь доски пробивает. Сады превратились в душные, непролазные дебри. Раздутые плоды от собственного сока лопаются. Всюду липкое месиво, гниль и приторный хмельной смрад. Безумное солнце по воле Солона волчком вертится, малейшую тень выжигает.
Люди без ночного отдыха вскоре с мертвецами смешались. Глаза красные, лица иссушённые, тела в шматьях облезлой кожи и ожоговых розово-мясных пятнах.
А Солон всё требует плясок и песен. Ни покоя, ни сумрака не терпит. Замолчишь — огненная стрела под ноги. Человек от пала крутится, хрипит, воздух хватает, глаза от ужаса вот-вот лопнут — а божку забава. Уснёшь — так во сне плясать заставит. В ухо твердит: «Пой! Пляши! Хвали! Глаз не отводи!».
Смерть-то ушла, да жизнь превратилась в бесконечную адскую ярмарку.
Пробовали роптать — только идола раздразнили.
Лишь мельник заупрямился. Идол искры мечет, а тот — ни с места, набычился. Тогда Солон и пустил пламя прямо в него. Человек в огне корчится, по земле катается, вопит истошно — а умереть-то не может. Натешился божок, пальцем — щёлк — огонь стих. Мужик на колени рухнул. А Солон улыбается — покорности ждёт.
Поднялся мельник. В обугленные ладоши — хлоп, одну ножку с подвывертом — раз, потом другую — два. И вприсядку, и по кругу: «Гори, гори ясно...»
Вздумал Солон, чтобы не только живые, но и восставшие мертвецы отплясывали да оды горланили. А мёртвых-то смертушкой не напугаешь. Она им — покой и матерь родимая. В адском пламени лишь стонут да в прах рассыпаются.
Среди них кузнец выделялся. Умер накануне Купалы: тело и разум тлен не разъел, да и чувства человеческие ещё оставались. Дочка у него была — Сонечка. Девочка к тятеньке ластится, а он её от жара стылым телом укрывает, по головке гладит, нежности бубнит.
Увидел это Солон, в ярости огонь метнул. Тут Сонечка вперёд ступила и в пляс — тятеньку выгораживает. Вот и платьице уже в подпалинах... Кузнец дочь в охапку — и на Солона с рыком. От мёртвого дыханья даже пламя притухло. Божок застыл в изумлении, а кузнец с дочуркой на руках — прочь из деревни. Всюду обыскали, да не нашли.
Идол вконец взбесился. В мертвецах угрозу чуял, всех подряд жёг. И до Семёна добрался.
— Холодный! — взревел Солон, указывая на паренька. — Пляши!
Семён лишь качнулся. Взглянул на мать. Прощальная улыбка тронула синие губы. Варвара бросилась вперёд, загораживая сына:
— Не тронь! Мой он! Мой!
Солон лишь хохотнул. Взмахнул рукой — и огненная волна отшвырнула женщину. Пламя вмиг поглотило Семёна, и серый прах закружился в раскалённом вихре.
— Нет... — стенала Варвара, загребая ладонью опалённую землю. — Нет...
Солнце в небе бешено крутилось, выжигая мир.
«...Сгинет вся семья. Слова знаешь. Наоборот читай... Срок — на Радогощь».
* * *
Варваре удалось выбраться незамеченной. Ползком да украдкой добралась она до развороченного, пустого кладбища. Там, в лесу за оградой — ведьмина могила. Сюда воля Солона не дотянулась. Тут всё как прежде: стройные берёзы зелёные косицы до земли спустили, покоем и прохладой дышат.
У могилки — кузнец, на коленях Сонечка.
— Тётушка Варвара... А мы тут хоронимся. Нас ведунья укрыла, велела тебя дожидаться. Сказала — ты можешь всё вспять воротить.
— Когда Радогощь? — лишь выдохнула женщина.
— Так сегодня уже.
Варвара опустилась на колени. Вырвала клок волос, к надгробью возложила, горсть зерна рассыпала, себя щепотью земли покрыла и затянула:
Тухни. Гасни. Тьмой погасни.
Не звучи, не будь, не бейся.
Грядь, Моран, и мглой разлейся.
Посреди неба на расплавленный солнечный диск чёрной дырой наползла луна. За лунной кромкой забились языки пламени, пуская палящие стрелы. Всюду вспыхнули кострища. Только женщину с ребёнком и мертвеца обходил огненный дождь — над ними непроницаемым куполом застыла тень ночного светила.
— Грядь, Моран! Мглой разлейся! — кричали они.
Наконец стихло. В сизом лунном свете догорала земля.
Первой очнулась Сонечка. Растолкала Варвару.
Занялось осеннее утро. Вместо кладбища — выжженное поле, едва тронутое белёсой изморозью. Вдали, над полосой плотного тумана, торчали чёрные печные трубы — всё, что осталось от деревни.
Варвара потянула за собой озябшую девочку.
— Пойдём. Я знаю, где укрыться.
Дом ведьмы стоял неподалёку. Давно пустой, но казалось — хозяйка только вышла. Печь дышала теплом, в избе манил запах хлеба. Сонечка заглянула в миску на столе — не остались ли блинчики? И точно — свежие, пышные!
Вскоре их нашли люди из соседних деревень, спешившие на помощь погорельцам. Зарево пожара на много вёрст пылало.
Но о том, что в деревню спускался солнечный идол и восставшие мертвецы бродили по улицам, ни Варвара, ни Соня не сказали ни слова.
Показать полностью
5
Ведьма Аружан
Вижу понравилось вам, господин, в наших краях. Спрашиваете, почему на коньке семь воронов сидят? Дык это оберег наш, Верховодский. Во всех дворах таких можете найти. Про ведьму Аружан слыхали? Нет? Так я вам расскажу! Много зим минуло с той жуткой истории. Ещё мой дед младенцем неразумным был, ещё в Киеве Мудрый князь правил, а от земли тутошней до сих пор веет запахом крови невинной.
Случилось это в год, когда заложили собор Святой Софии. Покинули недруги земли княжеские, и приняло Верховодье сына своего, славного богатыря Беломира. Уходил он в дружину совсем мальцом, только-только на губах молоко обсохло, а воротился могучим витязем. Домой он привёз и славу, и богатства несметные, что кровью добыл в битвах с недругами.
Завидным женихом стал бы Беломир. Да только на горе деревенским девицам привёл он с собой супругу-красавицу. Жаль, правда, не нашу. Дочь печенежского хана Тегена, Аружан. Диковинная девушка: чернобровая, черноокая, со смуглым птичьим лицом. А коса какая у неё была! Ох, длинная-длинная — кончик у самых пяточек качался: туда-сюда, влево-вправо.
Много толков было, какая судьба свела гридня и ханскую дочь. Одни говорят, что увидела Аружан Беломира на поле брани и влюбилась с первого взгляда. Не могла девушка вынести, что её возлюбленный под стрелами погибает, да попросила отца-язычника увести войско и присягнуть князю. За это сам господарь крестил Аружан, став ей отцом в Царстве Небесном, да на брак с Беломиром благословил.
Другие же скажут, что Аружан лишь наполовину печенегскому роду принадлежала, и мать её была пленницей из вятичей. Ещё с младых лет она затаила злобу на отца и братьев за жестокость к матери и, подгадав момент, отравила их, чтобы новую жизнь зажить. Пришла она на поклон к князю с отрубленной головой хана. Восхитился Беломир духом маленькой кочевницы, и уже сам добивался сердца Аружан.
Мой господин, богом клянусь, не знаю, где тут правда. Верно лишь то, что искренне любили друг друга Беломир и Аружан. Одно несчастье у них было — не могла Аружан ребёночка понести. Уж минуло несколько весен с их свадебных клятв, а всё бездетными оставались супруги. Быть может, Аружан две косы, как полагается, не заплетала, иль может кровь слишком разная не мешалась.
Правда, ничем это не умаляло любовь Беломира к Аружан. Не каждый муж так трепетно оберегал жену. Он восхищался остротой её локтей, кожей, пламенеющей под его мозолистыми пальцами, изящностью тела, что доступно было только ему в полутьме спален.
Всячески баловал Беломир благоверную. Звенели золотые солиды, в терем просторный без остановки текли и резные, и каменные ларчики, и с жемчугами, и мехами, и восточными сладостями. Всему Верховодью на зависть.
Однако недолго продлилось счастье. Ушли по зиме охотники в лес за пушниной и увидели, что странное нечто в овраге лежит, а от него по снегу будто пряжа алая тянется. Уже подумали, что ненароком на божество языческое набрели. Затем пригляделись: вот пяточка, а чуть дальше ладошка, а в стороне, в корнях дуба белое лицо остекленевшими глазами на них смотрит. В деревне узнали девчонку, она сироткой была, у родственников среди десяти других ртов нахлебничала, поэтому сразу и не спохватились.
Вначале старосты решили, что шатун бедняжку подрал. Но какой шатун будет голову человеку откручивать? У медведя цель простая: нос в потроха горячие окунуть да пожрать. Лесавки видать растащили… А их ведь с крещения в Верховодье и не видели…
Быстро забылась страшная картина, отгремели морозы февральские, и к масленице из дома Беломира весть добрая пришла: Господь наконец благословил Аружан дитятком. Не мог Беломир нарадоваться. Поехал в сам Новгород, чтобы новых височных колец, перстней и платьев ненаглядной привезти. Но не хотела отпускать его Аружан.
«Милый мой, прошу, побудь со мной. Кто в пути тебе отвары целебные сварит, кто сон твой ценный убережёт?» — молила она Беломира, да тот не послушался.
Как знала Аружан, что недоброе произойдёт в Верховодье — едва березень наступил, как в устье реки нашли череп, а рядышком косу русую, с красной, почти истлевшей лентой. Мать, старуха-вдова, сразу узнала волосы её Матроны, что ещё прошлой весной в лесу сгинула. Наконец-то припомнил народ, что тем же летом заезжий купец тоже дочку искал. Речь местную он плохо знал, поэтому в Верховодье сочли, что девица просто сбежала. Теперь же думы были лишь о том, где лежало тело несчастной…
Решили мужики по ночам дозор держать, чтобы зверя изловить, да поймали только одного волка и то почти дохлого. Живот Аружан же всё рос и рос. Словно трупы в лесу в ней силы подпитывали.
Стали деревенские косо поглядывать на Аружан. Пускай и жена героя славного, но всё равно чужачка. И ходила Аружан непокрытая, смиряла всех взглядом, как сама княгиня, хоть босой ходила, и ноги от этого были чёрные-чёрные, как кончик косы, что качался туда-сюда, влево-вправо.
Жуткие слова начали говорить о жене Беломира, и, словно воробьи, те перелетали со двора на двор. «С воронами она разговаривает, будто с людьми»; «Да на кладбище свежие могилы беспокоит».
Нелюдимой совсем стала Аружан, на чужие вопросы не отвечала, а сама первая не заговаривала. Хвостиком за ней бегала лишь прислужница Марфуша, всё тряслась над своей госпожой и ребенком нерождённым. Уж давно не наряжалась Аружан в дорогие шелка, не видели более на ней драгоценные височные кольца. Только живот из-под простого сарафана выпирал. А сундуки новгородские, крепкие, из лучшего дуба, всё текли в её светлицу, как кровь девушек, что струилась по весенним ручьям.
Беломира от переживаний за любимую вновь одолела бессонница. Всё в кошмарах ему виделось, как головы его братьев на кольях разговаривают. Как конница вражеская навстречу скачет, а на лошадях мертвецы-кочевники сидят, чьи сердца он пронзил. И остановить их дикий топот не могли ни хмель, ни объятия жены.
— Вижу, на душе неспокойно тебе, — шептала по ночам Аружан, прижимая к нему свой округлый живот. Беломир даже чувствовал, как билась под теплой кожей новая душа. — Прошу, милый мой, останься со мной, не езжай ни в Киев, ни в Новгород.
Поцеловал Беломир жену страстно, запустил пальцы в волосы густые, темные, как зимняя ночь.
— Любовь моя, ты мой и Киев, и Новгород, — ответил он, но вскоре не выдержал размеренной жизни и вновь поехал князя почтить да новые гостинцы привезти.
К осени стали вороны стаей кружить над крышей терема Беломира. Стучались в окна да человеческими голосами имена женские называли: «Миросл-а-а-в-а-а» «В-а-а-а-р-в-а-а-р-а», косточки на пороге оставляли. Аружан эти кости подбирала да в сундуках прятала.
Меж тем, когда клюкву бабы собирали, ещё одну девицу нашли… Вареньку из соседней деревни. Кто-то ей живот вспорол да притопил в болоте, да, плохонько, ведь всплыла она. Страшен был гнев людской, и не меньшее зло тогда было совершено…
А Беломир ехал из столицы к жене радостный, представлял, как встретит его родная с ребёнком. Уже срок назначенный подходил, уж была люлька подвешена к балке, и счастье душу насыщало теплом. Даже кошмары отступили на время, как бывало после долгой дороги: не кололи ему живот стрелы, не бил по спине меч. Лишь один сон беспокойный вселил в него предчувствие жуткое.
Приснилось Беломиру, что рыдают бабы на полу, косточки белые из черных перьев достают да причитают: «Бедные-бедные доченьки, сгубила вас эта ведьма», а Аружан над ними стоит, смотрит да шепчет «Шесть душ, шесть клювов, двенадцать крыльев». И удивительно: волосы у неё короткие, как у мальчишки топорщатся.
«Аружан», — прошептал Беломир, и, услышав его, кинулась жена ему в объятия. Начала она целовать мужа в губы, ладони, слезами окроплять их. Беломир весь обомлел и застыл в непонимании.
«Не мсти, милый мой, за меня. Поклянись мне! Не марай руки кровью людской. Хватит с тебя. Да будешь ты прощен за грехи твои. Да очистятся ладони твои с годами. Да забудутся все битвы. Да станет крепок твой сон. А я с тобой рядышком буду, покуда обещание держишь», — произнесла Аружан и растворилась во тьме.
Проснувшись, вскочил Беломир на коня и ночь напролет скакал вдоль Днепра.
Вошёл он в свою горницу, а в тереме холодно, очаг не горит. В ужасе бросился он в деревню, расспрашивал, где Аружан его, да все глаза прятали, отвечали, что знать не знают.
Вернулся он вновь домой, без сил упал на лавку, и видит, что-то под ней валяется. А это коса Аружан, тяжелая, кровью ледяной насквозь пропитанная. Понял он, наконец, что было то прощальными словами Аружан, и стало ему невыносимо. Растопил он печь, бросил косу в огонь, и пламя с шипением пожрало волосы, что так любил Беломир.
С того дня перестали вороны кружить над двором Беломира, и в этом люд увидел добрый знак. Не пропадали больше девки. Аружан стала последней, седьмой. Почему, господин, седьмой, если их было четверо? Дык, ещё двух в других селениях нашли. Только «свежими», ещё не успели их тела растаскать хищники, а земля забрать кости. Поэтому о них весть дошла до Верховодья много позже, когда уже всё кончилось.
Так вот о чём я…. Жил Беломир, как завещала Аружан, тихо, забыв про расправу кровавую, но пил, правда, беспробудно. Не чувствовал он больше ничего и спал сном без снов. И пусто ему было, и холодно в доме. Бывало достанет из сундука рубашку Аружан, чтобы ещё раз вдохнуть её запах, и заплачет горько-горько. Не мог он вынести жизни без неё.
Вот в одну такую ночь, в горницу постучались. Распахнул Беломир дверь, а перед ним Марфа стоит, девка, что во служении Аружан была. Тряслась Марфа как осиновый лист: рубашка порвана, один глаз синяком заплыл.
— Тятя пьяный пришёл. Поколотил, да так сильно, что места живого не оставил, — заплакала девушка. — Не знала к кому бежать, крова просить. А вы, господин, человек добрый.
Вздохнул Беломир и впустил бывшую служанку погреться. Морозы уже первые ударили, негоже было оставлять девушку на улице в исподнем. Села Марфа перед красным углом, увидела лик Богоматери осуждающий и разревелась.
— Это ведь наказание моё. Знает Господь, что я оболгала Аружан. Как добра она была, чистая душа! Жалко ей было девушек бедных, чья жизнь так жестоко оборвалась. Поэтому днями напролет она по лесу рыскала, косточки убиенных собирала, слезами их омывала да жизнь вторую вдыхала. Поверьте мне! Они стали птицами!
Марфа бросилась в ноги к Беломиру и сквозь всхлипы продолжила:
— Аружан все силы на это положила… а я, глупая-глупая, разболтала, что это она их всех сгубила… и Дашеньку, и Матрону… соврала, что Аружан — ведьма. А она их спасительница. Думала, я ваше внимание привлеку, если Аружан подле вас не станет. А вон оно как всё обернулось. Они же её обремененную за косу поволокли… а она жить так хотела… за ребеночка просила… не думала, что они так жестоки будут… господин, лучше расправьтесь со мной, дайте грех смертью искупить!
Замер Беломир от такого признания, и потемнело у него перед глазами. Мертвецы в ушах заревели, товарищи вновь сорвали голоса в предсмертном крике.
— Худо же тебе, Марфа… Худо… мне, — прошептал он и загреб Марфу лапищами. Повалил на пол, задрал подол и взял несчастную силой. Закричать Марфуша даже не смогла, от ужаса совсем онемела. Замерла, словно неживая, а Беломир всё равно головой её о пол приложил, чтобы не таращилась на него глазом испуганным.
Не красавицей была Марфа, не так жадно Беломир желал её. Но кровь забурлила в сердце, как на войне меж клинков врагов, как когда он сжимал тонкие девичьи шеи…
«Последний раз, Аружан. Дай в последний раз», — клялся он про себя. Да была его жажда не той, что можно утолить. Голоса затихнут, казалось бы, исчезнут, но с наступлением ночи завопят, завизжат пуще прежнего, затребуют у Беломира дань за то, что сам он всё ещё дышит. Не раздумывая, в дорогу бросался Беломир, лишь бы подальше от Верховодья оказаться. Лишь бы совесть за чужачек ему безразличных не так сильно сердце сжимала… но не всегда у него хватало терпения… Ведь хотелось ему! Так хотелось!
Закончил Беломир грязное дело да решил от тела избавиться в лесу. А Марфуша-то очнулась: кряхтит, плачет, пальчики в землю запускает, вырваться пытается. А Беломир сильнее хватает светлые волосы, тянет на себя. И нутро у него сжимается от предвкушения, когда брызнет кровь и медный запах заполнит глотку. И выпьют влаги живой черепа коней боевых, и новую плоть увидят кости братьев по оружию, что гниют на полях брани.
Беломир клинок над девушкой занёс и понял, что больше ничто не тянет руку. Коса в ладони повисла. Марфуша смотрит на него, глаз покраснел от слез, рот перекосился. Тихонько она дальше отползает, отгребая ногами влажную листву.
«Видать, нож плутовка запрятала» — уж было подумал Беломир, но узнал волос меж пальцев: темный как ночь, да и коса была не жухлой, а как у Аружан, почти с запястье толщиной и длиной в сажень .
Забилось громко сердце Беломира, что о Марфуше и думать забыл. Почувствовал: кто-то пристально на него смотрит и, подняв взор, увидел на ветвях дуба Аружан. Сквозь кожу серую проглядывали кости, сквозь дыры в рубахе виднелись засохшие раны. Рядом с ней сидело шесть воронов, да глаза у них были человеческие, голубые, как те, что закрыл Беломир по воле своей.
Оборвалось что-то в душе Беломира, и упал он на карачки, заревел зверем, будто бы никогда человеком и не был.
— Не смотри на меня! Не смотри! — завопил Беломир, пряча лицо от покойной жены, да без толку. Видела Аружан, что не сдержал он обещание и вновь руки в крови невинных дев утопил. Ничего не отразилось на мёртвом её лице: ни гнева, ни боли. Ничто более не держало её на этой земле. Обернулась Аружан седьмым вороном и взлетела, а за ней последовали и шесть дев крылатых.
Побежала вслед за ними Марфуша, и вывели они девушку к селению.
Разгневался люд, узнав, кто девок в могилу сводил, и толпой пошли Беломира искать, чтобы суд над душегубом свершить. Вломились они к нему в дом, а он там, где прежде люлька висела, на косе Аружан болтается. Туда-сюда… Влево-вправо…
Умер славный богатырь Беломир, а вороны с нами остались, следят, чтобы девушки молодые их судьбу не повторили. Особенно тот, по центру, с черными-черными глазами.
Показать полностью
1
Премьера песни! Фолкрок басня «Ёжик, Правда и Лиса»
Состоялась премьера фолк‑рок басни «Ёжик, Правда и Лиса». Повествование о том, как важно руководствоваться нравственными принципами и стараться не лгать, особенно в вопросах дружбы.
Многие уже слышали одноимённое стихотворение в исполнении известного диктора Павла Константиновского — его голос создал яркий образ, который запомнился слушателям. Теперь пришло время послушать эту историю в музыкальном формате.
Песня получилась именно такой, какой я её представлял, когда писал стихотворение. Надеюсь, что этот маленький музыкальный спектакль будет вам так же близок, как и версия Павла.
Приятного вам прослушивания! Ссылка band.link/bXYFj
Показать полностью
1