Он улыбался так искренне, что хотелось проверить, не исчез ли кошелёк.
С Сергеем я познакомился на корпоративе. Он стоял у окна, держал бокал и выглядел человеком, который знает больше остальных — и готов этим знанием щедро делиться.
— Ты в курсе, что Лена уходит из компании? — спросил он через пять минут после нашего знакомства. Мы работали с ним в разных отделах.
— Нет.
— Ну конечно, это пока … — и он наклонился ближе, как будто собирался раскрыть государственную тайну.
Так я понял: передо мной не просто собеседник. Передо мной — вещательный центр.
Сергей говорил о людях с азартом коллекционера. Он собирал чужие слабости, как марки. Чьи-то долги, чьи-то ссоры, чьи-то неудачи. Всё аккуратно и надежно разложено в его памяти, как в картотеке или архиве. И главное — всегда с прибавкой: «Только никому», «Я тебе по секрету», «Ты от меня этого не слышал».
Я сначала думал, что это забота. Ну, знаете, предупреждает. Делится информацией. Почти служба безопасности в человеческом обличье.
Потом заметил странность. В его историях почти всегда был элемент соревнования. Кто-то слишком быстро продвинулся по работе. Кто-то «слишком удачно» женился. Кто-то «слишком показательно» счастлив. У кого-то больше зарплата.
Однажды он подсел ко мне в кафе.
— Ты осторожнее с Димой, — сказал он. — Он о тебе такое говорил…
— Что именно?
Сергей сделал паузу. Насладился моментом. Вот она - власть информации.
— Ммм… Не хочу пересказывать. Просто имей в виду. Будь с ним поаккуратнее.
Вот тогда я стал над этим больше задумываться. Человек, который приносит тебе чужую грязь, не держит её в перчатках. Он уже сам замарался.
Со временем выяснилось, что Сергей отзывался плохо обо всех, кто жил ярче него. Сплетня была его способом уравнять счёт. Если не можешь взлететь сам — можно слегка подрезать крылья другим. Словами. Намёками. «Случайно» обронённой фразой.
Он втирался в доверие легко. Сочувствовал. Поддерживал. Слушал внимательно — слишком внимательно. Но в то же время не сопереживал, а как будто конспектировал.
Секреты в его мире жили недолго. Они были как туристы в транзитной зоне аэропорта — через час уже в другой стране.
Самое любопытное произошло через несколько месяцев.
Я оказался в компании людей, которых почти не знал. И вдруг один из них, посмеиваясь, сказал:
— Слушай, а ты правда метишь на место нашего начальника? Говорят, ты давно недоволен.
Я не собирался никуда метить. Недоволен, конечно, чем-то был, но никому об это мне рассказывал. В тот момент паззл сложился.
Сплетник — это человек, который хочет чувствовать контроль там, где его нет. Он не строит свою историю, он пытается редактировать чужие. Иногда с юмором. Иногда с ядом. Часто — с улыбкой.
И самое удивительное, он почти всегда уверен, что делает это «просто так». Из интереса. Из заботы. Из желания быть в курсе.
С Сергеем я больше не общаюсь. Не было никакого выяснения отношений. Я просто перестал рассказывать ему что-то, что нельзя написать на билборде.
Иногда я всё же вспоминаю его фразу: «Ты от меня этого не слышал».
Вдохновленный неожиданной деловой хваткой тещи, Стас тоже решился перейти в наступление. Если Галина Матвеевна смогла организовать армию витязей с метлами, то он уж свою-то команду соберет.
– Все, хватит с меня кухонного партизанства, – объявил он за ужином, отодвигая тарелку с недоеденной пастой. – «Пир на весь мир» будет не проектом, а компанией. С цехом, штатом и нормальным оборудованием. Не на Авито, ай... ладно, сначала на Авито, но потом – новое!
Ирэна и Алена переглянулись. У Стаса появилось то самое упрямое выражение лица, которое возникало, когда он осваивал новый язык или изобретал соус из ничего.
– Ура! Папа-директор! – заверещала Аленка, наводя на него телефон. – Всем привет, с вами эксклюзив! Станислав Лещов объявляет о старте гастрономической империи! Первый указ – закупить посудомойку промышленную!
– Очень смешно, – фыркнула Ирэна, – И кто же в твоей империи главные визири?
– Виктор-химик, Мария - фламбе и... – Стас сделал драматическую паузу, – Геннадий Семенович.
– Семеныч? Опять, сначала, снова! Он же сказал, что твой безе похож на пенопласт? – Ирэна скептически выгнула бровь.
– Нет, он сказал, что структурно устойчивый! – возразил Стас. – Да, он строгий. Зато если он подпишет своим именем наше меню, ни один кулинарный критик не пикнет. Витька с Машей – молодые, голодные, с безумными идеями. Геннадий Семенович – качество и классика. Идеальный баланс.
***
– Ну ты и привел нас в романтическое место, Шеф, – мотнула хвостом длинных темных волос Маша, окидывая взглядом заляпанные непонятными пятнами стены. – Здесь последний раз, наверное, расчленяли кого-то, а не готовили. Проще напалмом выжечь, чем отмыть.
Старое кулинарное производство, которое Стас с Геннадием Семёновичем с боем выпросили у ректора Университета, и правда, было больше похоже на гараж после зомби-апокалипсиса.
– Экономия, Мань! – Витька, хихикая, уже тыкал в стены влагомером. – Интересно, какие микроорганизмы тут водятся?! Оба на, а никого и нет! Это нам свезло. И проводка, в теории, должна держать две печи. Теорию проверю, когда включу.
Геннадий Семенович молча прошелся по помещению, провел пальцем по подоконнику, посмотрел на толстый слой пыли на пальце и тяжело вздохнул.
– Лещов. Я всегда подозревал, что вы придумаете что-то эдакое. Но не настолько же. «Авгиевы конюшни» – это комплимент для данного помещения.
– Геннадий Семенович, но потенциал! – Стас распахнул руки, словно показывая владения. – Высота потолков позволяет вытяжку поставить любую! И вот тут – холодильные камеры, тут – зона подготовки, тут...
– ...зона тотального санитарного безумия, – закончила Маша, сдирая скребком с пола что-то черное и липкое. – Ладно, Шеф. Если ты уверен... Виктор, прекрати измерять радиационный фон и тащи мой «Керхер». Начинаем операцию «Зачистка».
Стас тем временем отправился на финальные переговоры с Пархамовичем.
Вениамин Бориславович, принял его в бассейне своего особняка.
– Станислав! Любезный! – эксцентричный олигарх плыл брассом к бортику. – Принес мне свои цифры? Люблю цифры! Они не врут, в отличие от привидений. Один мой призрак, француженка XVIII века, все время врет про содержание калорий в круассанах. Очень раздражает!
Стас, стараясь не глазеть на плавающую в дальнем конце бассейна мраморную статую, разложил на шезлонге распечатки. Аренда, закупка оборудования, фонд зарплаты, себестоимость порции «драконьих крыльев», прогноз окупаемости.
Пархамович, облачившись в халат с монограммой, уткнулся в бумаги. Он бормотал, водил пальцем по строчкам, что-то прикидывал в уме.
– Гм... Зарплата поварам... Мало платите! Талант нельзя дешево покупать, он обижается и уходит к конкурентам. Увеличьте на двадцать процентов. Холодильники... Берите не новые, а б/у из ресторанов, которые разорились. Дешевле. Я дам контакты. – Он отложил последний лист и посмотрел на Стаса поверх очков. – Ладно. Подпишусь я на твою авантюру. Деньги перечислю завтра. Но! – он поднял палец. – Первый бой – Ирэнкин корпоратив. Я буду там лично. Если все пройдет на уровне – сделаем большой совместный проект. Мой отель «Северная Венеция» как раз ищет нового кейтерингового партнера. Смотри, не обос…. Не подведи, в смысле!
Стас твердо кивнул: «Не подведем, Вениамин Бориславович». Он вышел от олигарха, пытаясь скрыть дрожь в коленках и чувствуя себя не поваром, а капитаном, которому доверили настоящий корабль.
***
В ангаре «Артефакта» царила атмосфера, больше похожая на старт космического шаттла, чем на ремонт, пусть и очень масштабного, но все же декоративного дракона.
– Система безопасности активирована! Датчики давления, температуры, задымления – онлайн! – выкрикивал Леонид, не отрываясь от монитора. – Михаил, ты там чего замер?
– Молчи! – прошипел Фадеев, завороженно глядя на подключенные к дракону баллоны. – Сейчас главное... Марк, пульт готов?
– Готов, – голос Марка был спокоен, волнение выдавали только чуть подрагивающие пальцы. – Дистанционное отключение на случай... ну, всего.
– Пошли. На полную.
Михаил рванул рычаг. Раздалось глухое шипение, и из пасти Яши хлынула целая лавина ослепительно-белого, густого пара. Он не просто вырывался – он клубился, бурлил, наполнив пространство ангара до самого потолка за считанные секунды. Видимость упала до нуля. Воздух стал леденящим, игольчатая изморозь тут же покрыла все поверхности – станки, провода, волосы и ресницы зрителей. Ангар превратился в сердце ледяной пещеры, в самое логово зимнего дракона.
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мощным шипением генератора.
– Ох...ренеть! – воскликнула Лиза, стоявшая ближе всех.
Ирэна почувствовала, как по спине бегут мурашки. Это было не спецэффектом - это было чудом. Страшным, величественным и безумно красивым.
– Выключай! – скомандовал Леонид. – Датчики в норме, но щас мы тут все в сосульки превратимся!
Пар медленно рассеялся, открывая заиндевевшее царство. Все молчали, ослепленные и впечатленные. Первым пришел в себя Марк.
– Работает, – констатировал он, и в его голосе впервые за много дней прозвучало удовлетворение. – Теперь бы крыло...
Дверь ангара распахнулась, впуская солнечный свет и Лию. Флористка вбежала внутрь, с огромной коробкой в руках.
– Ирэна! Смотри! Получилось! – она, не обращая внимания на холод и технику, вытащила из коробки вазу. В ней стояла композиция из черных, почти бархатных роз, с припорошенными инеем лепестками. Листья эвкалипта сияли холодным серебром, а острые черные ветви, похожие на миниатюрные когти, завершали образ. – Мрачная красота Вестероса! Прямо как заказывали!
Все перевели взгляд с ледяного дракона на ледяные цветы. Сочетание было ошеломляющим. Михаил, оттаивая, пробормотал: – Красиво... Жутковато, но красиво. Барышня, вы тоже, как и я, с приветом?!
Лия смущенно улыбнулась.
***
На фоне всеобщего хаоса и творчества отъезд Галины Матвеевны прошел на удивление буднично. Альберт Егорович прислал ультиматум в виде десяти возмущенных СМС и она засобиралась.
– Ну, я поехала, – сказала она, стоя на пороге квартиры и глядя куда-то мимо дочери. – У вас тут... кипиш. У нас – тоже. – Она замолчала, перебирая ручкой сумки. – Смотри там ... – еще пауза. – ... Держись, что ли. – И, резко развернувшись, она засеменила к лифту, не оглядываясь.
Ирэна так и осталась стоять в дверях, пытаясь осмыслить этот странный, корявый и совершенно неожиданный прощальный аккорд. Ни упреков, ни критики. Просто «держись». Она закрыла дверь, чувствуя легкую пустоту. Словно привычный фоновый шум вдруг выключили.
Вечером того же дня Стас распечатал финальный вариант договора между ИП Лещов и ООО «Арт-Маркет». Он взял ручку, тяжелую, солидную, купленную специально для этого момента.
– Ну что, шеф, – сказал он сам себе вслух в тишине пустой кухни. – Начали.
Перо скользнуло по бумаге, оставив размашистую, уверенную подпись: «Индивидуальный предприниматель Лещов С.Л.». Он откинулся на спинку стула, разглядывая свою фамилию. Было и страшно, и невероятно гордо. Он поймал себя на мысли, что ему не хватает сейчас только одного – чтобы Ирэна была рядом и увидела это. Он сфотографировал подпись и отправил ей.
Ответ пришел почти мгновенно: Красиво! Срочно нужна твоя подпись под заявкой на 350 порций «драконьей печени» (это стейки, если что). Твой инвестор будет на банкете. Люблю тебя!
Стас рассмеялся. Его мир сходил с ума, рушился и строился заново, драконы дышали льдом, а мать жены превратилась в полевого командира клининга. Но некоторые вещи оставались неизменными. И это было главной опорой.
Рик уже перестал плакать и пил маленькими глотками разведенную водой контрабандную сгущенку, вовремя предложенную Яном.
– Да, с моря я видел густой дым в виноградниках над Морской Академией. Получается, Тим выкинул тебя из машины, увел всю банду за собой в горы и там геройски погиб, приняв неравный бой. – Подвел итог Ян. – На войне мы таких людей очень уважали!
Рик прерывисто вздохнул, не отрываясь от сгущенки.
– Вот ты станешь взрослым, женишься, у тебя родится сын, и ты сможешь назвать его Тимом, в память о друге, – продолжил Ян.
Рик опять вздохнул и кивнул.
«Дино», медленно набирая скорость, пошла в открытое море. Рик присел на полу, чтобы его не было видно с моря. Ян снял бушлат и теперь медленно разматывал повязку на левой руке.
– Что это? – спросил Рик.
– Метательные ножи. Оружие разведчика и диверсанта, – улыбнулся Ян, пряча ножи в кожаный чехол.
– А как их метают?
– Отойдем подальше и я покажу, – пообещал Ян.
Они ушли в открытое море, туда, откуда берег виден синеватой полоской. Рик вспомнил про пироги, Ян спустил паруса, и они вдвоем продолжили пир.
Потом Ян поставил доску в проходе и показал, как можно лихо метать ножи из разных положений. Рик заявил, что он тоже так хочет и вообще ему надо быть большим и сильным, как Ян, чтобы никакие газинды не могли угрожать ему и его друзьям. Ян нашел маленький каучуковый мячик и предложил Рику сначала научиться уверенно попадать мячиком в доску. Рик начал тренироваться, невзирая на небольшую качку, а Ян уселся на корме с радиоприемником, ловя прогнозы погоды от разных станций и переговоры пограничников. Надо понять, кто где и какой расклад для возможного перехода границы в ближайшую неделю. Так у них прошел остаток этого дня. Рик плавал, тренировался с мячиком и доской, искал закатившийся мячик, ел, опять тренировался, опять плавал, искал, опять ел… Начало быстро темнеть.
«Интересно, как укладывают спать детей такого возраста?», – думал Ян, оторвавшись от приемника и глядя на слишком активного Рика.
Потом наконец-то заработала его любимая станция, и Ян начал записывать в блокнот подробный прогноз погоды на ближайшую неделю. А когда оторвался от своих записей, обнаружил, что Рик крепко спит на кровати под мерное покачивание яхты, завернувшись в одеяло.
А Яну не спалось. Появилось устойчивое ощущение, что должно произойти какое-то важное событие. Ощущениям своим Ян доверял. Рик спал, Ян сидел на корме, вглядываясь в закат.
Солнце медленно и величественно опустилось в море, оставив узкую светлую полоску на горизонте. И тогда, справа по борту Ян увидел, как из воды медленно поднимается черная громада невероятно огромного корабля… О!! Это было грандиозное и завораживающее зрелище!
Яхту начало раскачивать, Ян инстинктивно ухватился за поручень, пытаясь одновременно оценить высоту корабля, и внезапно почувствовал, как внутри головы будто петарда взорвалась, и он потерял сознание.
Королевские подарки
Ян проснулся утром на своей кровати, голова раскалывалась…
Рик?! Мальчика нигде не было. На откидном столике над кроватью, под фиксирующими скобками, лежала записка. Ян ее взял, прочитал: «С Риком все в порядке. Благодарим за помощь».
– Ссссуки, хоть бы подпись поставили, – простонал Ян, опускаясь обратно на подушку.
Голова болела, больше никаких симптомов, ран или повреждений не было. Ян медленно ощупывал шею, голову, лицо в поисках синяка или следа от укола. Вырубили на расстоянии, значит, скорее всего, это был выстрел шприцем или что-то вроде этого… Но никаких следов обнаружить не удалось.
А какой был корабль!! О! Это было великолепно…
Боль постепенно утихала. Ян огляделся. Два больших ящика стояли в проходе. Хм… Ян подцепил ножом крышку ближайшего ящика, она легко открылась. Сверху лежал шикарный радиоприемник с компактным передатчиком, аккумуляторы были полностью заряжены! Ян тут же нашел частоту пограничников, у них было все как обычно. Либо тот корабль они не смогли засечь, либо признали свой провал и уже успокоились. Ладно.
Под передатчиком лежала большая коробка с классным навигационным оборудованием! Тоже хорошо!
Во втором ящике Ян обнаружил электрогенератор, который мог работать от бензинового лодочного двигателя! "Тоже неплохо, вот раздобуду бензин и попробую подключить. Хотя надо бы проверить, может нужен переходник…" – Ян, держась за голову, полез в трюм и обнаружил там плотно стоящие канистры с бензином…
___________________________________________
Это было воспоминание Яна (см. Пролог). Вернемся на минутку в настоящее время.
– Нет, Ян, я не могу дальше смотреть…
Ян открыл глаза, встал, потянулся... и прямо перед собой увидел лицо Бдарха, выражающее крайнюю степень недоумения.
– Да и что я тогда мог поделать? На кого обижаться? – Ян с удивлением разглядывая Бдарха, у которого виднелось, как минимум, три руки… Ян решил, что это от волнения, и продолжил: – Это во-первых. Во-вторых, мне этот удар из пушки принес гораздо больше пользы, чем неприятностей.
– Да, мне Грегор рассказывал, – Бдарх покивал сиреневой головой. – Удар из пушки «подготовил почву», последующий эмоциональный всплеск «разбудили семена» и, в результате, выросло нечто мощное, необычное и, в итоге, произошло твое «рождение в Эпо-Фа», по терминологии Грегора. Так?
– Да, хорошее образное описание. А почему у тебя три руки?
Бдарх взлетел к потолку:
– Да какая разница, сколько у меня рук?! – возопил он с потолка. – Что вы все к мелочам придираетесь?! Да хоть десяток могу себе сделать…
– С каждой стороны… – добавил он, остывая и опускаясь обратно. – Покажешь, что за эмоции были тогда у тебя?
– Честно говоря, я немного опасаюсь эту ситуацию перепроживать, потому что поток в Эпо-Фа был мощным и неконтролируемым. Я тогда, между прочим, Фагота убил. Вдруг этот поток тоже воспроизведется, а тут ты рядом со мной… Давай не будем рисковать?
– Хорошо! – Бдарх успокоился и завис рядом с Яном. – Расскажи просто словами.
Через час я сидел в милицейском уазике в наручниках. Сквозь решётку я видел машину скорой помощи с беззвучной мигалкой, тело Макса, накрытое какой-то тряпкой. Кучу людей вокруг, милиционеров, сотрудников скорой помощи...
Меня отвезли в участок и допросили. Я сказал, что мы с другом просто гуляли и вдруг на нас напали хулиганы. Про то, что мы шли к Жеке, я решил не рассказывать. Я никого не запомнил, так как было темно. Кто стрелял — не знаю. Меня посадили в обезьянник.
Утром снова вызвали, и уже другой мент допрашивал меня заново.
— Так, куда вы шли? Какой адрес?
— Мы просто гуляли. Познакомились на улице с девушками и проводили их домой.
— Как зовут девушек? Где живут?
— Зовут Наташа и Лена, кажется. Где живут — не знаю.
— А потом что было?
— Ну я же рассказывал: вдруг появились эти с битами и мы побежали от них. Максим отстал, а я убежал. Потом, когда вернулся, смотрю: он лежит на земле.
— Хорошо, а кто стрелял?
— Без понятия.
— Ну ты слышал выстрелы?
— Я слышал что-то грохнуло, но я не подумал, что это выстрелы. Может кто-то петарду взорвал?
Меня отпустили в этот же день вечером. По показаниям свидетелей — жильцов дома — то, что кто-то стрелял, не подтвердилось. Это могли быть петарды. Вообще этот случай — один из частых случаев в нашем районе. Банды малолеток грабят прохожих по ночам и иногда с летальным исходом.
Домой мне идти нельзя. К Жеке я тоже идти боялся. Надо где-то спрятаться на время, а может быть уходить в бега. Я вспомнил, что Антон предлагал мне пожить у него на даче неделю. Я пошёл к нему домой.
Я его не видел после этой истории со Светкой. Мы вышли на улицу к подъезду и сели на скамейку.
— Блин, с этой Светой и Максом как-то хуёво получилось, — начал было он рассказывать, но я его перебил.
— Макс мёртв, — сказал я.
— Не понял? — Антон хлопал глазами, глядя на меня.
— Макса вчера убили.
Я рассказал ему про то, что мы шли по улице и на нас набросились гопники. Про ограбление, пистолет я конечно промолчал.
— Кабзец, — только и смог сказать Антон.
— Слушай, Антон, — я перевел тему, — ты говорил, что у тебя на даче можно пожить недельку?
— Ну да, я думал, мы вместе поедем, — потерянным голосом ответил Антон.
— Когда поедем? Давай завтра?
— Ну давай. Там ещё моя сестра с подругой хотели поехать.
— Отлично. Я тогда к тебе завтра зайду в обед примерно. Да? — я встал со скамейки.
— Ну ты, конечно, меня ошарашил этой историей, Тёма. Надо Светке как-то сказать, — Антон продолжал сидеть на скамейке.
— Думаю, если ты ей об этом скажешь, не очень будет хорошо, — сказал я. — Придёт время, она сама узнает.
Мы попрощались. Мне нужно было где-то переночевать сегодня. Можно было пойти к Дэну и поехать к нему на дачу, но было уже совсем поздно. Может попробовать пойти к Жеке? Нет, мне было страшно к нему идти. Если они приходили ко мне домой, то только Жека мог дать им мой адрес. Хотя есть ещё Тимур. Стоп. Меня осенила догадка — Лёня Болт. Он не пришёл на встречу, но он знал это место, и он знает, где живу я.
Я пошёл к Жеке. Во дворе было спокойно. Небольшая компания из парней и девушек сидела на скамейке возле его подъезда. Проходя мимо того места, где вчера лежал Макс, я увидел на асфальте чёрное пятно. Я зашёл в подъезд и поднялся на его этаж. Подошёл к двери и прислушался — всё было тихо. Позвонил в дверь. Жека открыл. По его виду я догадался, что он был не в курсе, что произошло.
— Артём, ты где пропал? — спросил он, пропуская меня в квартиру и заходя на кухню. Я закрыл входную дверь.
— Жека, ты один? — спросил я его.
— Конечно, с кем же мне быть ещё? — ответил он, стоя посреди кухни и закуривая сигарету.
— Ты слышал вчера ночью кипиш во дворе?
— Да — тут постоянно по ночам шумят малолетки. Я спал.
— Макса убили, — сказал я и посмотрел ему в глаза. Жека сразу всё понял. Он провёл рукой по волосам и со злостью пнул стул:
— Сука…
Я рассказал ему всё, как было.
— Жека, я не знаю, может это вообще не связано с компами, — закончил я рассказ. — Но как-то много совпадений. Ты Чёрного видел?
— Ещё нет, он сам должен прийти, — ответил Жека, задумавшись.
— Надо найти Лёню и поговорить с ним. Может он что-нибудь знает?
Жека молчал и его лицо было напряжено — он думал.
— Жека, я очень спать хочу — всю ночь в обезьяннике просидел.
— Да, Тёма, иди ложись на диван, — сказал Жека, глядя в одну точку на стене.
Утром я проснулся и первое, о чём я подумал — это Макс. Я вспомнил, как утром мы танцевали у него дома и нам было весело. И вспомнил его залитое кровью лицо. Мне не хотелось об этом думать. Я встал и вышел на кухню, Жека сидел за столом, как и вчера, и пил кофе.
— А, Тёма, — он взглянул на меня, — давай, наливай кофе сам.
Я налил себе кофе, закурил и сел за стол.
— Я уеду с Антоном к нему на дачу на неделю. Может тебе тоже куда-нибудь свалить?
— А деньги? — спросил Жека и посмотрел на меня. — Нужно увидеться с Чёрным.
— Ладно, тогда я зайду через неделю.
Я пошёл к Тимуру. Он был дома и, увидев меня, обрадовался, но я его с ходу огорчил. Мы вышли к подъезду.
— Нет, Тимур, я не деньги принес, а плохую новость.
Я всё рассказал. Он все время молчал и с серьёзным лицом смотрел на меня.
— Поэтому я не знаю, Тимур, может нужно в бега уходить?
Он посмотрел на меня с кривой ухмылкой:
— Может быть, но может и нет. Если бы всё было серьёзно, то к тебе не малолетки бы пришли с битами, а серьёзные парни. Посадили бы в тачку и отвезли в лес. Я думаю, Артём, что эти два случая не связаны никак. Подумай, по какому поводу к тебе ещё могли прийти?
— Не знаю, Тимур. Может это дружки Лёни ко мне приходили — сказал я, — а отработали Макса просто случайные малолетки.
— Скорее всего, так и было, — подтвердил Тимур.
— Но всё равно, Тимур, я бы на твоем месте оборачивался, когда идёшь по улице.
— Бережёного Бог бережёт, — сказал он мне, и мы попрощались.
Продолжение следует...
Криминальная драма Псы Улиц. Автор Андрей Бодхи.
«Книги, которые мир называет аморальными, — это книги, которые демонстрируют миру его позор». Оскар Уайльд.
Ей казалось, будто бы это всё страшный сон. Такого просто не могло случиться. Это как если бы она смотрела на себя со стороны. С кем-то другим — да, но не с ней. И гудение в голове. Шум. Голова болит, тошнота, страх. Это невыносимо. Скорее бы этот кошмар закончился...
Автомобиль резко затормозил у светофора, её качнуло в кресле, и Уля очнулась. Прямо перед машиной по пешеходному переходу спешили люди. Разные: молодые и старики, мамочки с детьми и самокатчики на жёлтых самокатах. За стеклом был настоящий живой мир, а внутри салона...
Она посмотрела на свою левую руку, увидела красную полосу медицинского жгута на застёжке и снова заплакала.
— Зачем вы так со мной, дядя?
— В первый раз такую наглую вижу, — невозмутимо ответил сидевший за рулём капитан Салтыков. — А ты бы, наверное, хотела, чтобы я тебя связал и в отделение доставил? А там, на 15 суток, до востребования?
Уля не отвечала. Слёзы душили её. Капитан покосился на неё и продолжил:
— У меня против тебя неопровержимые доказательства. Орудие преступления, опять же. Статья 317. Хотя это для тебя сущие мелочи: ведь ты же серийник. Скольких ты убила своим шприцом, а?
Уля завизжала и задёргалась, прижатая к сиденью ремнём безопасности. До неё только сейчас дошло, что он знал. Знал с самого начала. Она проиграла по-настоящему. Ну зачем она в этот город приехала? Ну зачем? Мало ли педофилов по стране гуляет? А теперь всё! Всё!
— Ага. Чего и следовало ожидать, — понимающе кивнул Степан Иванович. — Ты даже не знаешь названия нашего города. Вертится в голове буковка «Н» — и всё. Тебе на — «Н», Кулеврина. Новгород. Норильск. Нижний Новгород. Новосиль. Неринск... Чуешь, как запахло чудесами и смертью?
Уля перестала сопротивляться и бессильно уронила голову набок. Перед глазами сверкали красные круги. Автомобиль снова куда-то ехал, а она заново переживала тот момент, когда он отрезал ей левую руку.
Ей казалось, что всё легко и просто. Полицейские — они такие доверчивые, а уж тем более когда их просит помочь маленькая беззащитная девочка. Салтыков выслушал её, задал несколько наводящих вопросов, а затем повёз её домой, как она и просила.
Всё же было нормально. Он ещё помог ей забраться в салон, придержал за руку... Рюкзачок с принцем-лягушкой помог снять... Сука! Сука! Когда же это случилось? Они проехали несколько улиц и заехали в глухую подворотню. Это был абсолютно пустой двор, какие можно увидеть разве что в Питере. Повсюду были закрытые железные двери, а сам двор напоминал бетонный колодец с окнами. Именно этот адрес она ему и сказала, но когда она уколола его своим шприцом, полицейский ничуть не удивился. Он и не подумал умирать — сука такая! Он сам ей что-то вколол в ответ. Тоже какой-то шприц, и сразу всё стало как в тумане. Она видела, как он накладывает ей жгут повыше предплечья, а затем достаёт из багажника странную маленькую пилу зелёного цвета. А потом этот жуткий звук... Ей не было больно, а когда брызнула кровь и попала ему в лицо, она всё ещё надеялась, что это его точно прикончит. А он только вытер лицо платочком. Урод. Садист. Мент поганый!
— Вас самого посадят, — захныкала Уля, стараясь не смотреть влево. — Руку мне отрезали. Мучитель!
— Мог и не ампутировать, конечно, — согласился Степан Иванович. — А ты бы сама тогда в камере сдохла. На тебе метка Изольды, девушка. Хотя... Ты и не девушка уже. Знаешь, откуда дети берутся...
— Козёл, — слабым голосом произнесла Уля.
— Если можно: Степан Иванович, для друзей — дядя Стёпа. Только ты не понимаешь главного: я тебе, Кулеврина, жизнь спас. Такая у меня работа. Грязная и жестокая, но работа. Кто-то же должен её делать, ага?
— Иди на хуй!
— Очень грубо, — неодобрительно покачал головой Салтыков, после чего попросил разрешения закурить. Не дождавшись ответа, он закурил и не торопясь начал рассказывать:
— Ты вляпалась в большую игру, Кулеврина. А твоя левая рука, которая сейчас лежит у меня в багажнике, свидетельствует против ведьм. Их у нас в городе сразу три штуки. Училка, врачиха и артистка. Грубо говоря: гнилые бюджетники. У тебя метка Изольды — она артистка малых и больших театров. Очень креативная и ветреная старушка, а стало быть, самая тупая из всей троицы. Почему я это говорю? Потому что тебе очень повезло, что ты не встретила Стеллу. Можно сказать: нам обоим повезло. А ты за свою неопытность заплатила совсем небольшую цену.
— Зачем вы мне это рассказываете? — захныкала Уля.
— У меня так мозги работают. Я всегда проговариваю свои умозаключения вслух, — пояснил капитан, после чего продолжил:
— Но вернёмся к Изольде. Она наградила тебя татуировкой раба. Это случилось в тот момент, когда ты вошла в квартиру условного педофила. Можешь не принимать это близко к сердцу: ты бы всё равно не смогла от неё защититься. Ты заметила её только когда ведьма тебе о ней рассказала, а до этого момента ты её не чувствовала. Поэтому очень хорошо, что Изольда послала тебя убить меня, а не кого-то другого. Теперь ты в безопасности и вправе покинуть наш город... Да и не забудь про своего принца-лягушку, который в рюкзачке. Его же так зовут, правильно?
— Откуда вы столько знаете? — всхлипнула Уля.
— У меня такая способность. Мне достаточно прикоснуться к человеку, и я уже знаю про него всё, — рассказал капитан.
— А моя рука? Её же можно пришить обратно?
— Эту нельзя. Но если согласна перейти в мою банду, то я тебе прямо сейчас организую другую. Ничуть не хуже.
— Правда? — не поверила ему Уля.
— Конечно. А ты что думала, только одни ведьмы способны на чудеса? Ты ведь даже не спросила меня: почему я выжил после твоей смертельной инъекции? Ладно, спишу это на действие анальгетиков, но решать нужно быстро. Либо я везу тебя в больницу, дальше — ты сама, либо...
— Я хочу новую руку! — потребовала Уля.
— Вот и прекрасно, — улыбнулся Степан Иванович. — За новую руку ты будешь торчать исключительно мне, а Изольду, если ты не против, сейчас покараем. Ты же не против?
Уля недоверчиво нахмурилась.
— Молчание — знак согласия.
Степан Иванович выбросил сигаретный бычок в окно и достал смартфон.
— Аллё, Семибратов? Привет. Поднимай своих и дуйте по адресу: улица Красимых (Красных) молдавских партизан, дом 15, квартира 55. Там находится биолаборатория по производству наркотиков, ну ты понял... Да, не шучу. Ключи в почтовом ящике. Рекомендую действовать по инструкции. Жильцов выселить, квартиру сжечь. Для прессы тоже организуйте... Ага. Скажете, что был хлопок бытового газа в бытовой нарколаборатории. Да какая уже разница? Шмонькин дал дуба, а Джабраиловы ничего не предъявят. Всё равно цепочка поставок нарушена, а мы, считай, сделаем хорошее дело. Отбой.
Он убрал смартфон и пояснил ничего не понимающей девочке:
— Ведьмы и раньше барыжили наркотой, но вот эти насекомые... Это что-то новенькое. Я не понимаю, откуда они их берут, но эффект от них круче, чем от метадона. Но что любопытно: затрат почти никаких. Заражают семьи и пасут их, пока насекомые не созреют, а потом насекомых перетирают в порошок и распространяют через всяких там Джабраиловых. После этого ведьмы забирают себе квартиры и сдают их внаём, желательно семейным, и повторяют процесс... Да его так можно бесконечно повторять, к сожалению. Но, как говорится, спасибо тебе за наводочку.
— Сверчки — это прибыль. Огромные деньги. А когда я доберусь до Изольды, будет ещё интереснее.
— Дайте мне сигарету, — робко попросила Уля. — Мне нужно собраться с мыслями.
— Детям вредно.
— Мне двадцать пять!
— Вот поэтому и не растёшь, потому что куришь.
Некоторое время они ехали молча. Салтыков не выдержал первым.
— Ты не смогла меня убить, потому что во мне течёт кровь великана, — рассказал он.
— Чего? — Уле показалось, что он над ней издевается.
— Тебе читали в детстве это стихотворение, ты должна помнить... «Шёл с работы дядя Стёпа — видно было за версту...» Я — его потомок.
— Это какой-то бред.
— Пусть и бред, но это великая тайна. Среди нас есть великаны, а я наполовину великан. Мы склонны замечать только привычные странности, а непривычные мы не видим. Так мы приучены с детства. Вот ты, к примеру, не задумывалась, почему твоя кровь ядовита?
— Потому что меня спас принц-лягушка, — пожала плечами Уля.
— Хороший ответ. Привычный, — согласился Степан Иванович. — Впрочем, мы уже приехали. Видишь синий забор? Это территория Шпалы. Этот чудесный Айболит пришьёт тебе новую ручку.
Миновав рощицу лилового багрянника, Антон Павлович очутился у лестницы, спускавшейся к набережной. Остановился, подставив лицо свежему бризу. Внизу, в сотне шагов, чуть слышно перешёптывались, набегая на гальку, волны залива. Казалось, что полуденное солнце пролилось дождём на раскинувшееся море и крохотные светила мелькают, резвясь и кувыркаясь по водной зыби.
Он сел на мраморную, возможно сохранившуюся ещё со времён генуэзцев, скамью. Вытянул ноги и закрыл глаза. Подумал, что в Мелихово ещё не сошёл снег, а на открывшихся проталинах, из-под прошлогодней травы только-только начинает пробиваться робкая зелень.
- Может быть, - подумал Антон Павлович, - в самом деле, перебраться сюда жить. Пожалуй, нигде так легко не дышится, как здесь. Хотя дома и полевитанестее.
Чехов усмехнулся, повторив несколько раз родившееся только что слово «полевитанестее».
Послышались тяжёлые шаги, и на лестнице появился крупный господин в мешковатом льняном костюме. Голову незнакомца украшала легкомысленная шляпа-канотье, сдвинутая на затылок и явно малая владельцу. Облупившийся нос и обожжённый весенними лучами лоб, указывали на недавно прибывшего курортника.
- Надеюсь, не помешаю? – обратился он к Антону Павловичу, грузно опускаясь на скамью.
- Нисколько.
Господин шумно выдохнул и, промокнув вспотевший лоб огромным клетчатым платком, извлёк из жилетного кармана часы. Щёлкнул крышкой.
- Четверть первого, - объявил незнакомец и, обернувшись к Чехову, неожиданно спросил, - Решили, к кому пойдёте?
- Извините? – вскинул брови Чехов.
- Ну, как же. Что сегодня на обед предпочтёте, рыбу или курицу?
- Не совсем понимаю...
- Ох, - прижал руки к груди незнакомец, - вот же болван. Ничтоже сумняшеся предположил, что вы раздумываете в какой харчевне сегодня отобедать. Внизу на набережной, в заведении, что по правую руку - рыбным супом потчуют, а по левую – курами.
- И хорошо готовят?
- Хорошо?! Божественно!
И господин поведал, как две недели назад, сняв дачу, отправился искать, где бы поесть.
- Я, по долгу службы, что ни месяц, то в разъездах. Почитай половину империи исколесил. И знаю, что столоваться надо не там, куда приезжих зазывают, а где местный народ харчуется. Трактирщик посетителя не хрусталём и не официантами во фраках залучить старается, а румяной котлеткой.
- Полностью с вами согласен.
- Оттого, минуя рестораны, и забрёл сюда. Спустился по лестнице к морю, - незнакомец кивнул в сторону набережной. - Гляжу, стоит харчевня, а на вывеске рыбина изображена. Ну, думаю, отведаю даров моря. Посмотрим, смогут ли волгаря, с малолетства ушицей вскормленного, здесь удивить.
Господин лукаво взглянул на Чехова.
- Гляжу, под тростниковым навесом трое греков заправляют. Один рыбу потрошит-чистит и так ловко - залюбуешься. Второй в котле поварёшкой помешивает, да дровишки в огонь подбрасывает. А чан тот, прости господи, на манер тех, что в преисподней для грешников предназначены. Цельного быка сварить можно! Третий же, самый молодой, на манер официанта приспособлен. Приметил меня, оскалился и на стол указывает, мол, располагайся, гость дорогой. Сажусь, а парень уже мчит. В одной руке миска с супом, в другой лафитник с водкой.
Рассказчик пожевал губами, вспоминая.
- Уж сколько я ухи за жизнь перепробовал! И волжскую со стерлядкой, и донскую казацкую, и тройную сибирскую с дягилем. Всего не упомнишь, а такой не видывал. Цвета чудного, словно рыжая лисица в тарелке калачом свернулась. Наша-то уха ясна и прозрачна. В бульоне рыбка, картошечка с морковкой, да перец с лучком. А, поди, догадайся, что в эту накрошили. Да и в лафитнике не родная водочка налита, а горькая анисовая.
Господин поморщился, воскрешая в памяти вкус настойки.
- Но, как говорится, раз назвался груздем, то терпи. Выпил махом лафитник, съел первую ложку и обомлел. Амброзия, сударь мой! Чистой воды божественная амброзия.
- Полагаю секрет в рыбе, – предположил Антон Павлович. – Слышал, местная ставрида чудо как хороша.
- Бросьте, какая ставрида?! Словами этот вкус не опишешь, - незнакомец затряс головой. – Будь я поэтом, предположил бы, что греки непостижимым образом сварили его из полуденного солнца, солёного ветра, морских рыб и гадов. Добавили трав и цветов. Приправили ароматом хвои и можжевельника. Весь! Весь жаркий, благоухающий Крым уместили в одной чёртовой миске!
Он виновато улыбнулся
- Уж простите. Взялся об ухе рассказывать, а в такие выси вознёсся.
- Продолжайте-продолжайте.
- Как можно догадаться, с этого самого дня обедал я только у греков. И всё бы хорошо, да только на прошлой неделе укатили мои кормильцы в Гурзуф на свадьбу к родственникам. Делать нечего, решил, пока не вернутся, подыскать другое место.
- И тоже удачно, - догадался Чехов.
- Верно. Попал к армянам, что рядышком кур готовят. И, заметьте, антураж у них с греками как две капли воды схожий. Такой же навес из тростника и тоже троица хозяйничает. Первый птицу ощипывает-потрошит, второй с огнём колдует. Одно отличие - вместо мальчишки официанта пожилая тётка суетится. Ставит передо мной кувшин ледяного вина и глиняную кружку. Пока налил, да глоток-другой сделал, гляжу, несёт блюдо с цельной курицей.
Рассказчик закатил глаза.
- Жаром от птицы пышет. Бока, перцем и чесноком натёртые, лоснятся. Кожица будто промасленный пергамент прозрачна, а под ней нежнейший жирок пузырьками пенится.
Провела тётка ножом – шкурка лопнула, и меня таким божественным ароматом окутало, что в голове помутилось. Хозяйка, тем временем, с куриной спинки ломоть срезала. Стебельком кориандра украсила, сливовым соусом мазнула и на тончайшей лепёшке подала. Попробовал и пропал!
- Амброзия? – осторожно улыбнулся Антон Павлович.
- Она самая!
- Что же, достойную замену нашли.
- В том-то и загвоздка. Вчера греки назад вернулись, и битый час маюсь, не знаю к кому обедать отправиться.
- В таком случае, положитесь на судьбу, - Чехов достал из портмоне серебряный рубль. – Пусть уха будет решкой, а орёл, соответственно, курицей. Подбросьте и доверьтесь выпавшему жребию.
- Благодетель! - обрадовался господин. – Как же я сам не додумался!
Выпала решка и собеседник, рассыпавшись в благодарностях, бросился вниз по лестнице.
- Пожалуй, стоит записать этот анекдот, - решил Антон Павлович, открывая блокнот. – Или сначала отобедать? Аппетит просто волчий разыгрался. Но к кому пойти?
— Это прекрасная вещь, и была бы очень простой, если бы люди не взяли себе в голову объяснять, что это такое».
(из сборника «Отцы-пустынники смеются»)
Швартовка БДРМ 667
В древних монастырях, если верить патерикам, всегда существовало одно комичное, но неразрешимое противоречие. Игумен мыслил категориями вечности, проповедовал о спасении души и горних высях. А монастырский эконом в это же самое время уныло пересчитывал в подвалах мешки с прогорклым овсом, бочонки с маслом и дырявую ветошь, прекрасно понимая: братия, конечно, молится усердно, но одним Духом Святым сыта не будет.
Атомная подводная лодка — это тот же монастырь, только железный, подводный и с баллистическими ракетами вместо колокольни. Командир здесь мыслит категориями стратегического сдерживания. Старпом живет понятиями Родины, Устава и боевой задачи. А мичман-интендант, этот корабельный эконом, абсолютно точно знает: вся эта железобетонная флотская духовность и готовность к самопожертвованию закончатся ровно в ту минуту, когда у экипажа пропадет сахар, табак или сухие носки.
Это вечный экзистенциальный спор эсхатологии с тушенкой. И выигрывает в нем всегда тушенка.
В монастырях, кстати, случалась и другая беда: если игумен срывался и начинал сквернословить, это считалось катастрофой для духовной жизни обители. На флоте же всё обстояло с точностью до наоборот. Настоящим, леденящим душу бедствием для экипажа были замполиты, старпомы и командиры, которые органически не умели пользоваться многоэтажным флотским матом.
Ведь в замкнутом железном цилиндре мат — это не ругательство, это жизненно важный предохранительный клапан для спуска паров праведного гнева. Адекватный командир поорал, выстроил из нецензурных слов изящную многопалубную конструкцию, сбросил внутреннее напряжение — и пошел пить чай, никого не расстреляв.
Но если начальник говорил исключительно сухим казенным жаргоном, никогда не повышал голоса и не ругался — экипаж начинал седеть. Такие люди были самыми страшными для коллектива. Потому что «уставщина» в руках идейного унтер-Пришибеева, дослужившегося до капитана второго ранга, ничуть не лучше дикой «годковщины» какого-нибудь старшины второй статьи из люмпен-пролетариата. Разница лишь в том, что необразованный старослужащий бьет кулаком в умывальнике, а правильный офицер выматывает душу строго по параграфам: методично, законно и с ледяным садизмом.
Именно таким унтер-Пришибеевым и был старпом на одной из северных лодок. Человек абсолютной, кристальной идеи. Рыцарь без страха и упрека, свято веривший в передовицы газеты «Красная Звезда» и антиалкогольные постановления партии. А мичман Есентюк, начальник продовольственного снабжения на той же лодке, был человеком земли. Интендант знал, что склады на базе охраняют прапорщики, а прапорщики не читают газет. Они признают только одну, твердую и конвертируемую военно-морскую валюту — «шило» (чистый спирт). Дашь на склад канистру «шила» — получишь для экипажа лучшую сгущенку, балыки и первосортное вино. Не дашь — получишь то, что положено по норме, то есть пищевой мусор.
Перед уходом в тяжелую шестидесятисуточную автономку Есентюк пришел к этому идейному старпому с челобитной: просил выделить заветную канистру спирта для «смазки» береговых механизмов снабжения.
Старпом взвился до подволока:
— Взятки?! Казенным спиртом?! Да я вас, товарищ мичман, под трибунал пущу! Мы не будем кормить коррупцию! Получать всё строго по накладным!
Интендант философски пожал плечами, вздохнул и пошел получать строго по накладным.
Эти шестьдесят суток экипаж той лодки запомнил на всю оставшуюся жизнь. Вместо положенной благородной консервированной картошки на борт загрузили сырую, перемороженную и гнилую. Ее приходилось чистить вручную, вырезая черные язвы. Вместо баночной сельди выдали огромную деревянную бочку с ржавой селедкой. В первый же шторм эта бочка сорвалась, с грохотом ударилась о переборку и разлетелась в щепки. Пару дней вонь в жилом отсеке стояла жуткая, пока экипаж не привык. Селедку пришлось собирать с палубы и хранить в плотных резиновых мешках от ДУКа (корабельного устройства для выброса мусора), которые периодически падали и протекали, что также не озонировало воздух в жилом отсеке.
Мясо, выданное со складов, по всей видимости, пережило несколько ледниковых периодов. Его замораживали и размораживали столько раз, что оно приобрело консистенцию подошвы и легкий, неистребимый душок. Но главным оружием массового поражения стало вино. Вместо сухого каберне мичману всучили партию знаменитой бормотухи «Далляр». Этот химический нектар обладал таким реактивным слабительным эффектом, что уже через неделю от него отказался весь экипаж. Очереди в гальюны напоминали мавзолейные, а вахтенные сидели на постах с зелеными лицами.
Командир и старпом плевались, жевали резиновую говядину и проклинали интенданта последними флотскими словами.
— Ну а что вы хотели, товарищ командир? — отвечал Есентюк, глядя в тарелку. — Что хотели, то и получили. Пожалели «шила» — приятного аппетита.
К следующей автономке старпом подошел с тем же железным забралом. На робкие намеки Есентюка он ответил категорическим отказом и лекцией о чести офицера. Но экипаж второй раз умирать от диареи и цинги не собирался. В дело тайно вмешалась корабельная интеллигенция. Начмед и командир БЧ-2, люди прагматичные и любящие вкусно поесть, тихонько отвели Есентюка в сторонку и отцедили ему из своих неприкосновенных запасов необходимое количество спирта.
По Каравашкину
И случилось чудо. В море столы кают-компании ломились. Вместо слабительного «Далляра» в бокалах плескалось великолепное «Токайское». На тарелках розовел нежный балык, нарезался полупрозрачными кружочками сервелат, а картошка была похожа на картошку, а не на эксгумированные останки.
Старпом вызвал Есентюка в кают-компанию и, отрезая ломоть сервелата, довольно жмурясь, менторским тоном выговаривал интенданту:
— Вот видите, Есентюк! Можете же, когда захотите! И безо всякого взяточничества! Честная, принципиальная позиция всегда побеждает!
И тут интендант, человек простой и не склонный к политическим интригам, честно ляпнул:
— Да какая там позиция, товарищ старпом. Это всё благодаря помощи дока и командира БЧ-2. Если б они «шила» на склад не отслюнявили, мы бы сейчас опять гнилую картошку жрали.
В кают-компании повисла мертвая тишина. Вилка выпала из рук старпома и со звоном ударилась о тарелку. Робеспьер проснулся.
— Что-о-о?! — взревел старпом, багровея. — Вы... вы кормите коррупцию у меня на борту?! В то время как партия провозгласила беспощадную борьбу с казнокрадством?!
Он посмотрел на особиста и замполита и, не дождавшись слов одобрения, предложил стереть преступную группировку в порошок.
Замполит был человеком умным, пожившим и прекрасно понимавшим разницу между линией партии и корабельным пайком. Выслушав гневную тираду старпома, он тяжело вздохнул и назначил на вечер официальное офицерское собрание. Но за полчаса до начала перехватил в коридоре поникшего мичмана Есентюка.
— Значит так, Митрич, — тихо сказал замполит, глядя ему в глаза. — Сейчас я буду тебя рвать на куски. Ты сиди, понурь голову и делай вид, что осознал. Прими это собрание как театр одного актера. Весь спектакль — исключительно для старпома, чтоб его не разорвало от собственной значимости. Понял?
Собрание прошло блестяще. Замполит гремел с трибуны, метал молнии, клеймил позором пьянство, взяточничество и расхитителей социалистической собственности. Он говорил так убедительно, что сам себе почти поверил, хотя после собрания с удовольствием закусил сервелатом. Старпом сидел с просветленным лицом инквизитора, торжествуя победу над пороком.
По возвращении в базу неутомимый старпом потребовал от замполита идти в штаб дивизии, к НачПО, и писать официальную «телегу» на коррупционера Есентюка. Замполит, чертыхаясь про себя, понуро поплелся в штаб. НачПО, который этого старпома знал давно и тихо ненавидел за деревянную правильность, «телегу» убрал под сукно.
После той автономки правдорубу вышла удача слетать в отпуск по путевке жены в Минеральные Воды. И там, на югах, с этим пламенным борцом за справедливость случилась классическая гоголевская карма.
Приехав в санаторий, старпом обнаружил, что вид из его номера открывается не на горы, а на глухую кирпичную стену с помойкой. Он спустился к администратору и потребовал переселения. Вялый южный администратор посмотрел на него масляными глазами и тихонько шепнул:
— Уважаемый, доплатите «четвертной», и я сделаю вам люкс с видом на Эльбрус.
И тут старпома понесло. Он устроил скандал на весь холл. Кричал о вымогательстве, о советских законах, грозил прокуратурой и парткомом. Администратор спорить не стал. Он извинился, вежливо улыбнулся и оставил офицера в номере с видом на помойку.
Вечером расстроенный отпускник пошел с супругой в ресторан. Там он, чтобы снять стресс, взял бутылочку коньяка. Всего одну. Выпил сам, ибо жена не потребляла вообще. Вел себя прилично, никого не трогал, но от бутылочки его стало покачивать. Когда он, слегка пошатываясь, вышел на освещенное крыльцо ресторана, его уже ждали. Злопамятный администратор сделал всего один телефонный звонок. Из темноты вынырнул наряд милиции.
— Товарищ, вы находитесь в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения, порочащем честь советского военнослужащего! — радостно отчеканил начальник патруля.
Борца с пьянством и коррупцией скрутили под возмущенные крики жены. Супруга грудью бросилась на амбразуру, доказывая сержантам, что они не имеют права, что перед ними — кадровый старший офицер! И она была абсолютно права. По суровым советским законам гражданская милиция не имела права оформлять военных в обычный вытрезвитель. Закон категорически запрещал бросать в эти скорбные заведения военнослужащих, сотрудников КГБ, депутатов и беременных женщин.
Поэтому наряд милиции поступил строго по инструкции, с садистской бюрократической радостью: они просто сдали «теплого» правдоруба с рук на руки вызванному военному патрулю местного гарнизона. Комендантские ребята, конечно, сажать в камеру коллегу не стали. Они его отпустили проспаться в номер с видом на помойку, но предварительно всё педантично запротоколировали.
А наутро, как полагается по всей строгости устава, на Север полетела официальная бумага — разгромная «телега» от местного коменданта о недостойном поведении старшего помощника командира в отпуске.
Старпом вернулся на Север злой, как тысяча чертей, помятый и лишенный премии. Он сходил с экипажем еще в одну автономку, молча скрипя зубами и больше не суя свой идеологический нос в темные дела снабжения. По всем канонам суровой флотской справедливости, после такого позора путь на повышение ему был наглухо закрыт. С такой «телегой» в личном деле впору было сидеть ровно и не отсвечивать до самой пенсии.
Но штаб дивизии состоял из людей, смертельно уставших от этого ходячего цитатника, и руководствовался не столько уставом, сколько инстинктом самосохранения. Отцы-командиры мудро рассудили: нехай этот деревянный борец за идеалы лучше мозолит глаза ленинградским профессорам пару лет, чем продолжает вынимать душу из штаба и родных экипажей. Авось столица и учеба его хоть немного исправят, ну а если нет — так хоть в дивизии два года будет спокойная жизнь без его праведных истерик.
Поэтому, слава Богу, когда подошла его очередь, он парадоксальным образом пошел на повышение и отбыл в Ленинград, на знаменитые Высшие специальные офицерские классы ВМФ (ВСОК) — главную флотскую кузницу, где из упертых старпомов выковывают настоящих командиров кораблей. Экипаж облегченно выдохнул, перекрестился и потерял его из виду.
Но в это время в стране и на флоте сменилась эпоха: рухнула и исчезла страна, а этот принципиальный старпом благополучно выслужил свои годы и вышел в отставку. Он и сегодня жив-здоров. Сидит на своей даче на классических шести сотках где-нибудь под Синявино, воюя с сорняками. Вечерами этот седой, но всё такой же несгибаемый борец с реальностью надевает очки, запускает на стареньком ноутбуке хитрый VPN, постит картинки о том, как он жарит шашлыки, и периодически строчит гневные, пышущие ядом комментарии под постами бывшего матроса Тузова.
Он яростно стучит по клавиатуре, доказывая интернет-аудитории, что всё написанное — гнусная ложь и пасквиль. Что на великом советском флоте отродясь не было ни дикой годковщины, ни мордобоя, ни повального офицерского пьянства, ни казнокрадства. Что спирт выдавался строго на протирку контактов, а экипажи питались исключительно по ГОСТу.
А когда пальцы устают воевать с этой неидеальной, саркастичной жизнью, он тяжело вздыхает, отворачивается от монитора и берет в руки пульт. Он включает кабельный канал «Ностальгия» и с блаженной, умиротворенной улыбкой смотрит бесконечные повторы программы «Время» и передачи «Служу Советскому Союзу!».
Там, по ту сторону экрана, всё по-прежнему правильно, чисто и строго по уставу. Там дикторы не врут, там удои растут, а честь офицера сияет, как свежевычищенный пятак, не запятнанная ни гнилой картошкой, ни деревянными бочками с селедкой, ни минераловодским вытрезвителем.
Заметили, что в последнее время в мире што-та нито творится?
Вот и я заметил.
Сложно не заметить: на складе Кошичкиной Полиции из щелев фонит информационный шум и сквозняк. Многие никчемни из-за того, что на них ЭТО дует тревожно спят, бормочат чего-то во сне всякие слова. Часто короткие, 3-4 буквы.
Я пошёл разбираться.
Смотрю — в Обсирватории сидит наш астролог Мяустикус Гадалкин. В колпаке, в шарфике, с телескопом, который смотрит и в небо, и куда-то вбок.
— Привет, Улитощка… У вас там на складе, да? Дует, шумит, никчемни тревожатся?
Я кивнул всем котиком.
— Ну конешна, — говорит, — это же Меркурий наретроградил в Рыбов. Сейчас у нас сильная энергия Рыбов.
Солнце там, Луна там, Меркурий там, Марс туда же приплыл, и ещё узелки туда засосало и крошку от крекера.
— И што это значить? — спросил я молча.
А он отвечает:
— Это значит: всё течёт, всё путается, что-то немнощка растворяется.
Информация становится как кисель: вроде есть, а поймать нельзя.
— Ццццц, — думаю я, — вот почему один никчемни три часа искал свои мысли, а они у него в другой коробке лежали.
Гадалкин продолжает:
— Меркурий ретроградный в Рыбах — это праздник недопонимания.
Слухи бегают быстрее правды, слова теряют "л", а решения принимаются часто и не головой, и не сердцем, а почти хвостом.
— Старые системы размокают, как печенька в чае. Сходишь на склад за новыми? * киваю *
Границы плывут, идеи путаются, кто-то что-то чувствует, но не понятно што именно.
Кто-то спасает мир, кто-то ищет смысл, кто-то теряет тапки.
Я сижу, записую.
Он прищурился в телескоп и добавляет:
— Но слишком сильно не расслабляйся. Плутон сейчас плутит в Водолее. Это на подольше. Но это мы с тобой потом обсудим, с хрекерами и шахматами.
А пока передай, чтобы не паниковали. Меркурий наретроградил — и отретроградит обратно. Ну почти.
Станет полегче. Сквозняки утихнут, мысли вернутся, никчемни перестанут разговаривать с воображаемой мебелью...
Я вернулся на склад.
Смотрю — и правда. Уже не так дует. Один никчемни обратно на полку залез сам, другой нашёл свои мысли и аккуратна сложил в длинную спагеттину.
Но кое-какие щелочки всё равно надо заделать.
Так что, держитесь, котятащки. Это временно. Ето не вы странные, и мир ни при чём — ето космос немнощка шалит.
